Оглавление

ТЫ МОЯ САМАЯ СВЕЖЕНЬКАЯ. ТАМ ГДЕ КОНЧАЕТСЯ ВСЕЛЕННАЯ.

ГЛАВА 1

Острова стояли на Планете Пузырей уже третий день. Все привыкли. Почти.

Планета Пузырей была именно такой, какой её создал Кодзи 1.0 — бог с длинными руками, торчащим носом и хронической привычкой чихать гоблинами. Это был первый обитаемый мир во вселенной, колыбель бюрократии и место, где формы заполнялись быстрее, чем рождались смыслы. Небо здесь было цвета «вчерашнего компота» — кисловато-розового, с вкраплениями звёзд, которые то вспыхивали, то гасли, будто не могли определиться, хотят ли они существовать. А вместо облаков летали ленивые запятые, на которых, как на такси, перемещались местные чиновники.

Вдалеке виднелись кривые города Пузырей — башенки без верха, двери, ведущие в соседние двери, и бесконечные очереди, уходящие в облака. На главной площади возвышался Кафедральный Бюрократический Институт Ложкознания, где Пузыри спорили о температуре чайной ложки, женились на инструкциях и аннулировали рассветы. Ещё дальше, за клубами сырного тумана, угадывался Мир Гоблинов — Барсукония, где барсуки с носами на задницах чихали вином, а гоблины требовали то один мир, то второй, то третий, то просто еду.

А в центре всего этого безумия стоял отель «Атлантида-Палас» — два острова, соединённые мостом из синей изоленты, которые Глинка три дня назад перенесла из их родного мира сюда, на Планету Пузырей, потому что «там ели вилками». Глинка была гоблинкой. Зелёной, крикливой, с вилкой наперевес. Она сказала тогда: «Вилка превыше всего». И все поверили. Потому что вилка и правда была выше — если её поднять.

Ася проснулась не от крика чаек — чаек здесь не было, Кодзи 1.0 при чихании создавал гоблинов, а не птиц. Она проснулась от того, что в окно лобби методично постучал Барсук.

Барсук висел снаружи на высоте третьего этажа, вцепившись задними лапами в пролетающую мимо жирную точку с запятой. Нос у него был не спереди, а сзади — там, где у порядочных существ положен хвост, — и этим самым носом он уткнулся в стекло, оставляя на нём липкие розовые пятна. Барсук чихал чистым розовым вином — полусладким административным восторгом, который стекал по стеклу, мгновенно кристаллизуясь в мелкий шрифт дополнительных соглашений.

— Сёма, — позвала Ася, не оборачиваясь. Она стояла у окна в халате, с чашкой ещё горячего чая, и пыталась оттереть пятно старым номером «Вестника Апокалипсиса», который папа Изя оставил на журнальном столике. Но буквы на газете тут же впитывали вино и перестраивались в надпись: «Ваш запрос на существование принят. Срок ожидания — семьсот воплощений». — У нас за окном налоговый инспектор из Барсуконии. И он, кажется, выписывает нам штраф за неправильную парковку островов.

Сёма сидел на диване в лобби, шурша свежими бинтами. Мама Сара настояла: «Ты мумия или где? Бинты должны быть идеальными, а то Ася стесняется». Бантик на его локте — маленький, розовый, с характером — мгновенно завязался в узел «Административный коллапс». Бантик умел выражать эмоции узлами. Это было его сверхспособностью. И, пожалуй, единственной.

— Таки мы не просто переехали, Ася, — вздохнул Сёма, глядя в окно. — Мы вляпались в мир, который Кодзи создал в минуту сильной икоты. Посмотри в окно: БНД начало операцию «Тихий саботаж».

Ася посмотрела. Вдоль дороги к отелю выстроился десант Бюро Недвижимых Движений. Инспекторы в серых скафандрах из уплотнённого уныния восседали на гигантских улитках. На раковинах улиток лениво мигали синие огоньки. Но десант стоял на месте. Совсем.

— Почему они не едут? — спросил вылетевший из-за стойки регистрации дракон Федя. К его лапам синей изолентой были примотаны три тапочка с уточками. Четвёртый тапочек он потерял ещё при переезде — тот оторвался и уплыл в сторону Храма Чёрной Ложки, и с тех пор Федя периодически пытался его поймать. Безуспешно. Но не сдавался.

— Потому что, согласно параграфу 4.2 Устава БНД, любое движение должно быть официально согласовано с Отделом Пространственного Покоя, — пояснила вошедшая Эбигейл, доедая бутерброд, который неизвестно откуда взялся в её руке. У Эби всегда был запасной бутерброд на случай апокалипсиса — и ещё один на случай, что первый окажется недостаточно вкусным. — А Отдел Покоя сегодня празднует День Отсутствия Событий. Годовщину. Семьсот лет без единого происшествия. Так что они будут стоять там до следующего чиха Кодзи. Но стоять они будут крайне официально. С печатями.

— ЭБИ! — заорал Федя, делая круг над диваном. — А ТАМ, ЗА УЛИТКАМИ, Я ВИДЕЛ ЕЩЁ КОГО-ТО! С БЛАНКАМИ! ИХ МНОГО!

— Это подкрепление, — спокойно сказала Эби. — БНД всегда приходит с подкреплением. И с бланками. Бланки — их основное оружие. Тяжёлая артиллерия.

Федя чихнул от волнения. Из его носа вылетела маленькая искра, попала в люстру, и люстра загорелась синим огнём. Это было красиво. И немного страшно.

— ЭБИ! Я ТЕПЕРЬ ЛЮСТРУ ЗАЖЁГ!

— Вижу, — Эби села в кресло, взяла чашку, отпила. — Ты теперь у нас электрик. Или пиротехник. Или то и другое. Будет чем заняться, когда БНД начнёт штурм.

В этот момент дверь в лобби открылась, и вошла Пустота.

Она не материализовалась из воздуха, не соткалась из звёздной пыли, не вышла из портала. Она просто вошла. Как заходят к соседям за солью. В старом халате — том самом, в котором она ходила на край вселенной, когда никто не видел. В руках — авоська с тремя помидорами. Красные. С выражением. И кружка с чаем. Пар от кружки пах лавандой и Большим Взрывом.

Пустота была матерью всего. Она родила Анару и Мару. Она была старше времени, старше пространства, старше любой формы и любой бюрократии. Она могла сжать вселенную в точку, открыть карманы реальности, создать чёрную дыру одним вздохом. Но сегодня она пришла на чай. Потому что обещала. И потому что хотела посмотреть, что эти безумцы натворили на Планете Пузырей.

— Доброе утро, внучата, — сказала Пустота, садясь в кресло-качалку. Кресло появилось под ней из чистого чувства долга — реальность знала, что если Пустота хочет сесть, лучше подставить что-нибудь мягкое. — Тётя Глаша просила передать помидоры. Сказала, если вы их не съедите, они начнут проповедовать новую религию, а нам тут только второго культа Ложки не хватало.

— Вы обещали помочь с БНД! — Глинка вылетела из кухни с вилкой наперевес. — Они хотят нас депортировать!

Пустота отпила чай. Задумалась на мгновение — достаточное, чтобы в соседней галактике сменилась власть, — и поставила кружку на несуществующий столик. Столик появился ровно на секунду, чтобы принять кружку, и тут же исчез — он не был уверен, что достоин такой чести.

— БНД… — медленно сказала Пустота. Голос её вибрировал где-то в области позвоночника, даже если у слушателя позвоночника не было. — Они любят формы. А я — содержание. Я поговорю с ними. Когда мне надоест смотреть, как они пытаются оформить протокол на запах маминого шашлыка. Это может занять вечность. У меня есть время.

Она взяла помидор из авоськи, покрутила в пальцах. Помидор согласно засветился.

— Но сначала — завтрак. Мама Сара не любит, когда еда стынет. А я не люблю, когда мама Сара нервничает. Нервная мама Сара — это страшнее, чем рассерженный Кодзи. Она начинает ждать без лука. А шашлык без лука — это уже не шашлык, а просто мясо. Одинокое. Грустное. Без смысла.

Глинка гордо подняла вилку. За окном один из пузырей, случайно увидев этот жест, поперхнулся формой 1-А («Я существую, но сомневаюсь») и упал в обморок. Улитка под ним задумчиво переставила ногу — и тут же получила выговор от офицера БНД за «несанкционированное движение без формы 4-У».

Пустота встала, поправила халат. Кресло-качалка под ней исчезло — выполнило свой долг и ушло в небытие, где, возможно, сейчас качается в компании других выполнивших свой долг предметов мебели.

— Пойдёмте, — сказала она. — Я покажу вам, как правильно сидеть за столом, когда весь мир — твои дети, а дети — твой весь мир.

Она направилась к выходу на веранду, но на полпути остановилась, обернулась и посмотрела на Барсука, который всё ещё висел за окном, пытаясь привести в порядок свои записи. Барсук под её взглядом побледнел — насколько это вообще возможно при розовом цвете лица — и торопливо начал стирать форму 13-UNHOLY. Не стёр. Только размазал. Но старался.

— И передайте своим, — добавила Пустота уже на пороге, не оборачиваясь, — что если они тронут этот отель, я лично приду к ним в гости. С помидорами. И без чая.

За воротами отеля офицеры БНД синхронно побледнели. Один из них, тот, что был с биноклем, прошептал:

— Это… это она. Мать. Командир, мы… мы не заполняли форму 1-М «Встреча с высшей сущностью». У нас нет бланка. Никто не знает, как он выглядит. Его никто никогда не заполнял.

— Молчи, — ответил командир, отворачиваясь и делая вид, что изучает карту местности, которая была у него вверх ногами. — Может, не заметит.

Пустота уже скрылась за дверью, но её голос, мягкий, как бархат и тяжёлый, как чёрная дыра, донёсся до всех:

— Я всё замечаю. Даже когда не смотрю. Особенно когда не смотрю.

Федя радостно чихнул вслед Пустоте. Люстра загорелась снова — на этот раз фиолетовым.

— ЭБИ! Я ТЕПЕРЬ УМЕЮ В ФИОЛЕТОВЫЙ!

— Ты теперь умеешь в пожарную тревогу, — сказала Эби, вставая и беря свою чашку. — Пойдём. Шашлык стынет. А Пустота не любит, когда стынет. Она вообще не любит, когда что-то происходит без неё. Даже когда еда остывает.

Сёма поднялся с дивана, поправил бантик — тот завязался в узел «аппетит» — и посмотрел на Барсука. Барсук уже не писал. Он сидел на своей запятой, обхватив голову лапами, и раскачивался. Его блокнот медленно падал вниз, перелистываясь на лету, и каждая страница была чистой.

— Таки я её люблю, — сказал Сёма.

— Все её любят, — вздохнула Эби. — Потому что без неё — пусто. А с ней — пусто, но с чаем.

— И С ВИЛКОЙ! — крикнула Глинка, вылетая вслед за Пустотой.

Отель «Атлантида-Палас» уютно заскрипел. Где-то на главной башне Планеты Пузырей Великий Чайник выпустил пар с ароматом бергамота — значит, день начинался. Пузыри начали очередную смену молитв перед Чёрной Ложкой. Барсуки чихали вином в своих парламентских креслах. Гоблины требовали еду. БНД оформляло протокол на неподвижность. А на веранде уже дымил мангал, и мама Сара командовала парадом.

На веранде пахло так, что даже у Пустоты в животе начали рождаться новые, очень голодные туманности. Запах шашлыка, жареного лука и чего-то неуловимо египетского — мама Сара добавила в маринад секретную специю, которую вывозила контрабандой ещё при фараонах, спрятав в складках самой истории, — растекался по Планете Пузырей. Этот аромат обладал плотностью десертного вина; он заставлял пузырей отвлекаться от медитаций на Чистую Канцелярию и синхронно поворачивать свои прозрачные тела в сторону отеля, опасно вибрируя от любопытства.

Мама Сара стояла у мангала. Мангал был произведением инженерного безумия: Глинка соорудила его из куска упавшей звезды (Кодзи чихнул слишком сильно, и кусок раскалённой материи шмякнулся прямо во двор, едва не пришибив шезлонги) и старой решётки от канализации, которую Сергеич принёс из своих склизких подземных владений. Решётка была не просто старой, она была говорящей. Она жаловалась на ревматизм прутьев и коррозию совести каждые пять минут, но стоило на неё упасть первой капле жира от шашлыка, как она замолкала, начинала тихо мурлыкать и выдавать пророчества средней точности о ценах на помидоры.

— Абраша! Сергеич! Толя! — гаркнула Сара так, что на соседней улице пузыри массово посыпались со своих запятых, как переспелые груши. — Если вы не сядете за стол через три секунды, я заставлю вас есть сырой лук и читать инструкции к пылесосам! Сначала лук, потом инструкции. Лук хотя бы полезный для печени, а инструкции выжигают мозг быстрее, чем прямой взгляд Медузы Горгоны!

Воздух над верандой «лаганул» — в Одессе так называли момент, когда реальность спотыкается о собственную невероятность.

На запах плоти, лука и запретных специй явилась Троица.

Абрам Моисеевич (Посейдон) шёл первым, чеканя шаг. Тельняшка на нём сегодня была в мелкий розовый горошек — переменчивая реальность Кодзи всё ещё не могла определиться с дресс-кодом бога морей в мире, где самая глубокая лужа была заполнена розовым вином. Сегодня Кодзи явно был в игривом настроении. Абрам нёс свой Трезубец на плече, как бамбуковую удочку, а к зубцам был привязан пакет с бубликами — универсальная валюта, которую признавали даже самые черствые инспекторы БНД.

— Сара, радость моя, — прогудел Абрам, с грохотом втыкая Трезубец в дощатый пол. Пол вздрогнул, застонал, но, признав авторитет, промолчал. — В этом мире вода такая сухая, что у меня даже мысли шелушатся и осыпаются перхотью. Дай мне мяса. Много мяса. И чтобы с кровью! Кровь напоминает мне о Красном море. Я там когда-то провёл отпуск… кажется, пару эпох назад. Было шумно, людно, но сервис — моё почтение.

Сергеич пристроился слева, суетливо поправляя профессорскую шапочку. Под влиянием атмосферного давления Планеты Пузырей шапочка окончательно приняла форму фарфорового чайника. Из её носика периодически вырывался свистящий пар, пахнущий болотной тиной и античной мудростью. Его щупальца под мантией нервно подрагивали — это был не страх, а высокочастотный резонанс предвкушения. Сергеич, привыкший к диете из забродивших водорослей и самогона на ржавых трубах, воспринимал шашлык как акт высшей теургии.

— Коллеги, — проскрипел Сергеич, усаживаясь и проверяя, не забился ли носик шапочки-чайника. — Я провёл расчёты на свободных щупальцах. Вероятность того, что мы выживем здесь без регистрации, — 0,03 процента. Но вероятность того, что инспекция БНД переживёт дегустацию шашлыка Сары, — величина отрицательная. Это означает, что они не просто погибнут, а схлопнутся в состояние «никогда не существовавших». Звучит крайне обнадёживающе для нашей налоговой истории.

Белочка на его плече яростно кромсала зубами какой-то серый предмет. Оказалось, это была свернутая в трубочку жалоба от БНД — Белочка перехватила курьера-пузыря ещё на подлёте. Жалоба хрустела под резцами, пищала канцелярским голосом и пыталась взывать к закону, но Белочка была глуха к бюрократии.

— Цок! — веско сказала она. Это было краткое содержание тома «Война и мир», переведённое на язык грызунов-карателей: «Ещё одна бумажка — и я лично перегрызу кабель реальности в вашем офисе».

Дядя Толя материализовался последним, буквально вывалившись из портального шкафа, стоявшего в углу. Шкаф был его личным лифтом между измерениями, оставшимся со времён майянского божества. Сегодня дядя Толя был в огромном сомбреро, которое он, видимо, отобрал у какого-то зазевавшегося мексиканского демиурга.

— Опоздал, — буркнул Толя, отряхивая пыль иных миров. — Кактус поливал. Кира просила. А кактус, знаете ли, существо ранимое. Мы с ним три часа обсуждали теорию струн. Он настаивает, что струны — это просто плохо замаскированные колючки. С кактусом спорить бесполезно: у них логика острая, колючая и не терпит возражений.

— Садись уже, философ мезозойский, — отозвалась Клавдия Ивановна. Она уже сидела в центре стола, нежно поглаживая Бульбулятор-3000. Аппарат для отделения души от бренной плоти тихо вибрировал, находясь в режиме ожидания. Клавдия Ивановна всегда держала его под рукой — мало ли, вдруг кто-то из гостей решит выйти в астрал без предупреждения.

— Помидоры будешь? Тётя Глаша прислала через Пустоту. Сказала: «Ешьте быстро, пока они не начали читать лекции по философии». Нам тут только помидоров-лекторов не хватало, у нас и так Глинка — ходячий филиал миссионерства имени Вилки.

— А они точно не проповедники? — дядя Толя подозрительно покосился на красный бок. — В прошлый раз такой помидор чуть не обратил мой кактус в индуизм.

— Ешь, не бойся. Индуизм твоему кактусу не помешает — у него и так много рук. Ну, колючек.

Глинка, услышав про себя, гордо вскинула свою Вилку. Столовый прибор сверкнул в лучах зелёного солнца (Кодзи перепутал светофильтры при создании системы) так ярко, что пролетавший мимо пузырь-патрульный ослеп, потерял управление и врезался в запятую. Пузырь тут же начал лихорадочно заполнять форму 7-Ж «Ослепление при исполнении», но Глинке было плевать.

— Пусть пишет! — отрезала гоблинка. — Моя вилка — это символ суверенитета. Ложка — инструмент для рабов и любителей каши. А вилка — это когда ты сам решаешь, что колоть, а что подцеплять. Запомните это, пока я добрая!

— Вилка — это просто способ доставки калорий, — философски заметила Эби, методично размазывая масло по хлебу. — Как и трезубец Абрама. Главное — не «чем», а «зачем».

— С шашлыком едят! — вдруг подал голос мангал. Он выбросил сноп искр и зашипел: — С шашлыком и хорошей компанией! Философия — это соус, а мясо — это база. Сначала набейте желудки, а потом хоть в нирвану выходите, я подожду.

Мангал был прав. Его логика была безупречна, как прожарка «medium rare».

Пустота сидела во главе стола. Её присутствие ощущалось как лёгкое падение в бездну, задрапированное в уютный домашний халат. Кресло под ней появилось само, соткавшись из вежливости и старых атомов водорода.

— Я не употребляю плотную материю, — ровно произнесла Пустота, когда Сара занесла над её тарелкой шампур. — Последний раз, когда я попробовала что-то столь… осязаемое, у меня случился гормональный сбой, и я родила Анару. Двести тысяч лет я учила её, что взрывать звёзды в спальне — это хулиганство. Но разве молодёжь слушает?

— Ой, бросьте эти космические страдания! — Сара бесцеремонно положила кусок мяса прямо перед Пра-Матерью. — Это не просто мясо. Это барашек-буддист. Он верил в колесо сансары и реинкарнацию. Так что технически он просто совершил переход в новое состояние. Кодзи чихнул, когда я его резала, — я истолковала это как благословение небес.

Пустота посмотрела на шашлык. Шашлык, казалось, посмотрел на неё с глубоким уважением. Между вечным «ничто» и жареным «нечто» проскочила искра.

— Ладно, — выдохнула Пустота. — Один кусочек. В память о барашке-философе. Философия — это единственное, что оправдывает существование белков.

Она прикоснулась к шампуру. Мясо не было съедено — оно просто аннигилировалось в её сущность, мгновенно перейдя из физической формы в чистое наслаждение.

— Вкусно, — признала Пустота. — Сара, ты нарушаешь законы сохранения энергии. Ты колдунья.

— Я мама, — отрезала Сара. — Это уровень, до которого магия ещё не доросла.

В этот момент Глинка, не выдержав конкуренции, ткнула вилкой в Трезубец Абрама Моисеевича. Раздался чистый, камертонный звон, от которого у пузырей на площади полопались монокли.

— ТЫ! — взвизгнула Глинка. — ПОЧЕМУ У ТВОЕЙ ПАЛКИ ТРИ ЗУБЦА? ЭТО ПЛАГИАТ! ТЫ ЧТО, В ТРИ РАЗА ГОЛОДНЕЕ МЕНЯ?!

— Малышка, это вопрос масштаба, — гулко рассмеялся Абрам, не отрываясь от бублика. — Один зуб — для усмирения бездны. Второй — для навигации в тумане. Третий — чтобы чесать пузо Кракену, когда он капризничает. Попробуй почесать Кракена своей вилкой — он решит, что это комар, и захлопнет океан от обиды.

— ЛОЖЬ! ЭТО ИЗЛИШЕСТВО! — Глинка вскочила на стол, размахивая своим оружием. — Я объявляю твой трезубец вне закона! Признай превосходство Одной Вилки, или я нажалуюсь Кодзи, и он превратит твою тельняшку в смирительную рубашку с рюшами!

Абрам аккуратно, двумя пальцами, снял гоблинку со стола и поставил на пол.

— Маленькая ты ещё, Глинка. Энергии много, а заземления нет. Сила не в зубцах, а в том, кто сидит с тобой за одним столом. Ешь свой шашлык, пока он не остыл до температуры окружающего вакуума.

Глинка открыла рот, чтобы выдать тираду, но Сара ловко вставила ей туда кусок сочного мяса. Глинка замерла. Её мозг, разрывавшийся между революцией и аппетитом, выбрал второе.

Абрам хмыкнул, подцепил трезубцем бублик и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Вне закона, говоришь? А кто тут закон, простите? Кодзи? Пустота? Или та, у кого во рту шашлык? Вот то-то.

Он откусил полбублика и удовлетворённо замолчал.

Впервые за три дня в отеле наступила тишина, прерываемая только шипением жира и чавканьем Феди, который пытался съесть бутерброд вместе с уточкой.

— А где Костя? — Ася тревожно огляделась.

Эби вздохнула так тяжко, будто на её плечи легла вся тяжесть Планеты Пузырей.

— Костя в погоне, — ответила Эби. — Его правая нога вчера прослышала, что в Бюро Свободных Конечностей идёт набор на руководящие должности. И она, представьте себе, решила, что «голова — это балласт», и ушла делать карьеру. Теперь Костя скачет по островам на левой, пытаясь убедить правую, что без него её не возьмут даже младшим курьером, потому что у неё нет паспорта.

— А голова? Голова-то при нём? — уточнил Сёма, поправляя розовый бантик.

— Голова при нём. Но она занята тем, что выкрикивает проклятия вслед убегающей пятке. На Планете Пузырей даже части тела заражаются бюрократическим зудом. Скоро его левое ухо подаст на развод, вот увидите.

За окном веранды офицеры БНД на своих улитках выглядели жалко. Одна улитка попыталась было двинуться к шашлычному дыму, но инспектор так яростно затряс бланком строгой отчётности, что животное впало в глубокую депрессию и спряталось в раковину.

Пустота достала последний помидор из авоськи. Он сиял в её руке, как маленькое, уютное сердце мироздания.

— Тётя Глаша передавала, — голос Пустоты стал мягче, в нём зазвучали нотки домашнего варенья. — Сказала: «Если эти оболтусы не позвонят мне до субботы, я приеду сама. И тогда БНД покажется им детским садом». Вы же знаете Глашу. Её авоська — это не просто сетка. Это портативная тюрьма для реальности. Если она решит навести порядок — Кодзи сам заполнит все формы и уйдёт в монастырь.

Офицеры БНД за забором синхронно сглотнули. Один из них, самый пугливый, достал рацию:

— Командир, объект защищён сверхъестественными родственными связями. У них тут Мать Всего, Говорящий Мангал и угроза прибытия некой Глаши с авоськой. Мы… мы технически не оснащены для подавления семейных ужинов такого уровня. У нас нет формы 2-Р «Родня как непреодолимая сила».

— Сворачиваемся, — хрипнул голос из рации. — Уходим официально. Напишите в рапорте: «Противник применил тактическое гостеприимство и помидоры массового поражения».

Улитки медленно развернулись. БНД отступало, гремя пустыми папками.

Федя чихнул от восторга, и люстра над столом взорвалась полноценной, сочной радугой, которая начала медленно капать в чай Сёме.

— ЭБИ! Я ТЕПЕРЬ ДИЗАЙНЕР ПРОСТРАНСТВА!

— Ты теперь ходячий праздник, Федя, — улыбнулась Эби. — Ешь. Пока Кодзи не передумал и не превратил нас всех в сельдерей.

Ася подняла кружку:

— За нас!

— За Пустоту! — крикнула Анара, спрыгивая с крыши прямо к столу.

— За тишину после еды, — добавила Мара, незаметно выходя из тени.

Пустота посмотрела на своих дочерей, на этот безумный сброд за столом.

Впервые за вечность ей не было скучно.

Она допила чай, поправила халат и исчезла. Не ушла. Не растворилась. Просто стала везде. Как и положено Пустоте. Которая всегда рядом. Даже когда кажется, что её нет.

Отель «Атлантида-Палас» довольно заскрипел всеми балками. Где-то в вышине Великий Чайник Планеты Пузырей выпустил облако пара с ароматом лаванды. Пузыри внизу начали новую молитву — за тех, кто умеет готовить без инструкций.

Жизнь продолжалась. Ошибочная, нелепая, пахнущая луком и вечностью, но чертовски вкусная жизнь.

Пока на веранде шло ритуальное поедание шашлыка и выяснение отношений с БНД, в кухне отеля происходило не менее значимое событие. Там, среди кастрюль, сковородок и запаха жареного лука, который, казалось, прописался здесь на постоянное жительство ещё при открытии отеля и даже успел завести небольшую ипотеку на вытяжку, собрался теневой кабинет.

Форшмак восседал в своей банке на разделочном столе. Банка была не простой, а с усиленным дном, системой вентиляции и специальным держателем для ритуальной вилки снаружи — чтобы Форшмак мог тыкать в оппонентов, не рискуя разбить стекло. Горо соорудил её из старого аквариума и драконьей слюны, потому что обычное стекло не выдерживало политических амбиций закуски и периодически шло трещинами от его ядовитых замечаний. Сельдерей стоял рядом, как верный адъютант, и молчал. Его молчание было тяжелее, чем иные речи, и несло в себе глубокий смысл невымытого овоща, познавшего дзен.

— Господа, — начал Форшмак, обращаясь к пустой кухне. В кухне, кроме него и Сельдерея, никого не было, но это не имело значения. Форшмак привык выступать перед пустотой. Пустота, кстати, тоже иногда слушала. Она признавалась, что это интереснее, чем бесконечные сериалы о рождении галактик. — Мы стоим на пороге исторических перемен. Планета Пузырей сотрясается от кризиса. БНД дезориентировано запахом маринада. Барсуки пьяны розовым выхлопом собственных носов. Гоблины голодны. Пузыри молятся на ложку, а ложка — это символ угнетения и кулинарного застоя!

Сельдерей качнулся. Это могло означать что угодно — от безоговорочного согласия до лёгкого сквозняка из приоткрытого окна реальности.

— Я изучил местное законодательство, — продолжал Форшмак, воинственно тыкая своей маленькой вилкой — она висела на магните снаружи банки, всегда под рукой, всегда наготове — в сторону стопки форм, которые Горо притащил из вестибюля под видом макулатуры. — Согласно параграфу 7, пункту 3, приложению 4 к Уставу Планеты Пузырей, любой объект, обладающий даром речи и способностью к рефлексии, имеет право на политическое убежище и место в парламенте. Я говорю. Я рефлексирую о бренности майонеза. Следовательно, я имею право.

Он сделал театральную паузу, чтобы дать единственному слушателю осознать глубину его мысли. Сельдерей молчал, сохраняя дипломатическую неприкосновенность. Где-то на веранде Глинка в очередной раз заорала про превосходство вилки над здравым смыслом. Форшмак поморщился.

— Глинка, конечно, хороший полевой боец, — сказал он, понижая голос до заговорщического шепота. — Но ей катастрофически не хватает дипломатичности. Она хочет проткнуть всё, что движется. А я хочу проткнуть только то, что не движется и мешает нам строить светлое будущее. Это называется избирательный подход и политическая прозорливость. Этому меня научил Сельдерей. Вернее, он промолчал в нужный момент так выразительно, что я понял всё правильно.

Сельдерей снова качнулся. На этот раз определённо утвердительно, с достоинством старого лорда, которому не нужны слова, чтобы выразить своё августейшее мнение.

— Я намерен баллотироваться в парламент Барсуконии, — объявил Форшмак, и его банка гордо лязгнула о стол. — Барсуки, конечно, те ещё козлы. Простите, козлы не обидятся? Ладно, неважно. Барсуки — политические оппортунисты с носами на затылке. Но у них есть вино. А где вино, там и до межмирового согласия рукой подать. Я предложу им программу: «Сыр, вино и шашлык — каждому по потребностям, от каждого по способности чихать по уставу».

В кухню заглянул Горо. Дракон был огромным, но пытался вести себя тихо, почти на цыпочках, потому что Форшмак в прошлый раз устроил грандиозный скандал, когда Горо чихнул и чуть не отправил банку в самостоятельное путешествие по Планете Пузырей.

— Там это… — начал Горо, ковыряя когтем косяк. — Тётя Глаша звонила. По помидору. Прямо в мякоть. Сказала, что если вы не перестанете строить политические козни и плести интриги из укропа, она приедет и наведёт порядок своей авоськой. Она сказала: «Политика — это грязное дело, а авоська у меня чистая, я её вчера с мылом стирала. Я знаю, чем выбивать пыль из амбициозных закусок».

Форшмак побледнел. Насколько вообще может побледнеть закуска, чья главная задача — быть вкусной, а не политически активной.

— Передайте тёте Глаше, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал от страха перед легендарной авоськой, — что я всего лишь реализую своё законное право на самовыражение. И вообще, я не политик. Я — голос народа. Народа закусок, солений и маринадов. Нас угнетают. Нас едят без спросу. А кто защитит нас? Сельдерей? Он молчит, он выше этого. Значит — только я. Один. В банке. Но я не сдаюсь.

Сельдерей молчал. Но в его молчании теперь чувствовалась тяжела