«Ты моя самая свеженькая»
романтическая чёрная комедия с отваливающимися конечностями
ПРОЛОГ
Сказ про то, как самая древняя невеста Замрича жениха нашла.
В некотором царстве, в некотором государстве, а если по-простому — за околицей славного града Замрича, где трамваи уже не ходят, маршрутки берут только наличку (и левые запчасти), а по ночам из люков валит туман с душком — жила-была девица-красавица.
Молодая, статная, кровь с молоком… ну, про кровь это буквально, потому как из славного рода она была вампирского, древнего, корнями аж до самого основателя города, князя Замрича Тёмного, уходящего.
И всего-то девице той — триста годков. По вампирским меркам — самый расцвет. Ещё не старая, чтоб в гробу скрипеть, но уже достаточно взрослая, чтоб на дискотеки в местный клуб «Упырь» не шляться и на тусовки молодёжи смотреть свысока (в прямом смысле — она же летать умела).
Звали девицу — графиня Эбигейл фон Кровштейн.
Но для своих — просто Эби.
И была у неё проблема. Огромная. Как Замричский карьер, где топили ведьм в средневековье.
Женихов нет.
Ну, то есть как нет — есть. Вампиры вокруг — хоть пруд пруди. Один другого круче: и древнее, и богаче, и клыки белее. Да только все они, как назло, либо зазнавшиеся снобы из Центрального района (где особняки с гробами из красного дерева), либо модные пижоны (ездили в Европу, крови только «Бургундское» подавай, нос воротят), либо вообще… ну, как бы помягче… с приветом из Замричской психушки (оттуда, кстати, многие выходили. И заходили. И выходили. Круговорот).
Один, например, граф Влад Затменский, на первом же свидании начал читать ей стихи собственного сочинения про луну и вечную тьму. Тьфу, скукота. Ещё и рифмы хромали.
Другой, барон Кровососский, притащил ей в подарок банку консервированной крови с истекающим сроком годности. «Экономный, — подумала Эби, — но жлоб. И с подарками не заморачивается».
Третий вообще явился с мамочкой. В прямом смысле — приползли вдвоём, и мамочка всю дорогу решала, что Эби будет есть, как одеваться и когда рожать (хотя какие дети от вампира, вы чего).
— Эби, — сказала тогда её собственная мать, графиня Маргарита (дама древняя, ещё тех времён, когда кровь в Замриче в бидонах продавали, а на рынке можно было выменять ведро четвёртой положительной на мешок чеснока, который потом перепродавали туристам), — дочка, бери любого. Пора уже. Триста лет — не шутки. Вон, у троюродной сестры Клеопатры уже внуки-полукровки бегают, один вообще оборотень, другой упырь, третий в человека пошёл, позор семьи, но хоть весело. А ты всё в девках сидишь.
— Мама, — отвечала Эби, — я хочу любовь. Чтоб искра. Чтоб бабочки в животе… ну, или хотя бы летучие мыши в голове. Чтоб сердце… ну, оно у меня не бьётся, но чтоб хотя бы ёкало.
— Ох, дура, — вздыхала мать и уходила пить свою вечернюю порцию (четвёртую положительную, свежую, с доставкой из местного морга — у неё там абонемент был).
И вот сидела как-то Эбигейл вечером на лавочке возле городского морга (любимое место отдыха всех вампиров Замрича: тихо, спокойно, соседи не шумят, запах родной, знакомый с детства), пила томатный сок (кровь надоела, хотелось разнообразия, да и фигуру беречь надо), и думала: ну где же ты, суженый-ряженый?
А мимо как раз Костя проходил.
Ну, не то чтоб проходил. Он, собственно, лежал. В морге. И вышел подышать свежим воздухом (от слова «свежий» применительно к Косте можно было использовать только кавычки, да и те иронические).
Выполз, значит, весь такой: зелёный, местами потрёпанный, один глаз смотрит на вывеску «Похоронное бюро „Тихий причал“», другой — на ларёк с шаурмой (закрыт, к сожалению, уже лет пять, но Костя всё надеялся), из кармана труха сыплется, из другого — сено (он там ночевал, когда в морге ремонт был).
Увидел Эби — и замер.
Ну, как замер — он вообще редко двигался, но тут прямо остановился конкретно.
А у Эби сердце… ну, оно у неё, конечно, не билось, но где-то в районе груди что-то ёкнуло. То ли предсердие шевельнулось, то ли просто газ выходил.
— Добрый вечер, — сказал Костя, и его челюсть от волнения упала прямо на асфальт. С противным таким «чвяк».
— Добрый, — ответила Эби, разглядывая незнакомца. — Ты чего такой… свежий?
— А я не местный, — Костя поднял челюсть, приставил обратно (немного криво, но ничего, даже шарм появился). — Я вообще-то с того света. Но командировка затянулась. Лежу тут, скучаю. А вы?
— А я местная. В смысле, из Замрича. Триста лет уже тут.
— Ого, — уважительно сказал Костя. — А я всего пять. Ещё молодой.
— А семья? — спросила Эби.
— Да какая семья? Черви да плесень. Иногда мыши забегают, но они несерьёзно. А я про любовь мечтаю.
Эбигейл усмехнулась. У неё клыки блеснули в свете фонаря.
— И какая тебе любовь нужна?
— Чтоб тёплая, — мечтательно сказал Костя, и его единственный глаз затуманился (второй в это время пытался разглядеть, что у него в кармане). — Чтоб когда рядом — не разлагаться хотелось, а жить. Ну, или хотя бы не рассыпаться. А то я последнее время часто падаю.
И посмотрел на неё своим единственным рабочим глазом.
А второй глаз в это время выпал из кармана и укатился куда-то в сторону помойки.
— Ой, извините, — смутился Костя. — Сейчас.
И он попытался пойти за глазом, но споткнулся о собственную ногу (она у него часто засыпала на ходу) и рухнул лицом в лужу.
Эбигейл встала, подошла, аккуратно подняла его за воротник (рука слегка оторвалась, но ничего, приставили), достала глаз из лужи, протёрла платочком и вставила обратно.
— Держи. Не теряй больше.
Костя смотрел на неё и чувствовал, что у него внутри… ну, не сердце (оно давно сгнило), а что-то вроде ностальгии по тому, чего никогда не было.
— Спасибо, — выдохнул он.
И поняла Эбигейл: вот оно. Не принц на белом коне (откуда в Замриче белый конь, тут грязь круглый год, да и лошадей давно съели оборотни из соседнего леса), а просто хороший мёртвый парень, с душой наружу (в прямом смысле — душа у него из дыры в пиджаке торчала, серая такая, полупрозрачная, но кто ж без недостатков).
— Слушай, — сказала она. — А ты завтра занят?
— Я всегда занят. Лежу.
— А послезавтра?
— Тоже лежу. Вообще у меня график плотный: лежание, изредка разложение, по праздникам — выползание погулять. Вот сегодня как раз выполз.
— Тогда давай так, — Эби встала, отряхнула своё чёрное платье («Версаче», между прочим, специально из Парижа везли, через таможню с крестами и чесноком еле провезли, пришлось взятку дать — пол-литра четвёртой положительной). — Я за тобой завтра зайду. В семь. В гробу будешь?
— А где ж мне ещё быть? — удивился Костя. — У меня там абонемент.
— Ну и чудненько. Свидание у нас.
И ушла, цокая каблучками по замричской брусчатке, оставив Костю стоять посреди улицы с отвисшей челюстью (в этот раз уже от счастья) и счастливым единственным глазом (второй опять куда-то смотрел, но уже неважно).
А через полгода весь Замрич гудел: вампирша из древнего рода выходит замуж за зомби с городской свалки!
— Да он же с Кладбищенской окраины! — ахали аристократы.
— Да у него моль в голове! — возмущались старые графини.
— Да у него рука отваливается при разговоре! — шептались сплетницы.
— Зато душа есть, — отвечала Эбигейл и надевала своё подвенечное платье.
Графиня-мать рыдала (сухо, но громко — специально тренировалась).
Гости гадали: что дарить? Кровь в конвертах? Запасные конечности? А может, путёвку в санаторий «Замричский гнильник»?
Священник в морге пил валерьянку и готовил отходную молитву (для себя, потому что боялся, что не переживёт эту свадьбу).
А Костя просто счастливо улыбался своим единственным глазом и готовился к самому важному дню в своей… ну, смерти.
Он даже новую руку прикрутил (на всякий случай). И глаз нашёл запасной — правда, кошачий, но в темноте светился зелёным, что добавляло шарма.
И вот они стояли в морге. Вся нечисть Замрича собралась. Священник дрожал. Мать рыдала (сухо). А Костя в сотый раз проверял, все ли части тела на месте.
— Волнуешься? — шепнула Эбигейл.
— Я? Нет. — Костя судорожно прикручивал ухо. — Хотя погоди… А где мой второй глаз?
— У меня в сумочке. Ты просил сохранить.
— А, ну да. Люблю тебя.
— И я тебя. Даже без глаза.
— Горько! — заорал дядя Гриша из противогаза.
И свадьба началась…
