автордың кітабын онлайн тегін оқу  Закон обратного отсчета

Орбак Леся

Оглавление

2. 1. 1
   2. 2
   3. 3
   4. 4
   5. 5
3. 1. 6
   2. 7
   3. 8
   4. 9
4. 1. 10
   2. 11
   3. 12
   4. 13
   5. 14
   6. 15
5. 1. 16
   2. 17
   3. 18
   4. 19
   5. 20
   6. 21
   7. 22
   8. 23
6. 1. 24
   2. 25

0.

Смрад нагретой солнцем крови невыносим. На окнах ни штор, ни рам. Что уж говорить о стеклах? Этот дом старше полотна дороги, раскатанного от Икстерска прямой лентой на двадцать три километра вплоть до развилки на мелкие деревушки. И никакого подъезда к утопленной в сосновом пролеске лачуге. Как шины не пробили по ухабам? Чудо. Мистическое ли, техники ли — чудо.

В доме всюду песок. Хрустит под кедами, укрывает рассохшиеся подоконники. За годы заброшенности его нанесло столько, что трехногий стол, разбитая тумбочка без дверей, как и остатки другой мебели, кажутся вековыми песчаными насыпями. Только тело на полу — свежее. Если дотронуться без перчаток, скорее всего, окажется еще теплым. Но Михаил не идиот лапать убитых, копам хватит и мотоциклетных следов на подъезде к лачуге. Опять менять покрышки.

Они так спешили, что Михаил не успел как следует пристегнуть свои многоножны (как их называет Джа). Два ремня болтаются, шлепают по ногам, благо ножи закреплены на совесть, не выскользнут из пазов. Не удобно работать за городом. И парень мертвый лежит совсем не удобно. Джа говорил про кольцо в левом ухе. Беда в том, что на левый бок несчастный и завален. Михаилу приходится извернуться, проверить себя на гибкость, вынимая серебряную серьгу из мочки, только бы не нарушить положение тела. Помочь жертве он уже не сможет, так хоть следакам не помешать.

Порог дома просел на один бок и скрипит-трещит, как картон в велосипедных спицах. Редкие хилые сосны сдаются под натиском солнца, пропускают лучи жарить траву, но в древесных джунглях все равно дышится легче, чем в каменных. И выйдя из дому, Михаил дышит в полные легкие.

Мотоциклы заметны не сразу. Нужно сделать несколько шагов на восток, чтобы увидеть черные бока и никелированный блеск рам. Джа рядом. Сидит на траве, поджав колени к груди, больше чем когда-либо похожий на мальчишку. В свои-то тридцать два. Он никогда не заходит в дома, ему и без вида убийств хватает кошмаров.

— Не успели, — Джа сдирает с головы клетчатую бандану, рассыпая отросшие почти до плеч смоляные пряди.

— Слишком далеко.

Михаил садится рядом. Спина к спине. Затылок к затылку. Если и чувствовать вину, то одну на двоих. За первый в этом июле промах, за не спасенную жизнь.

Он передает через плечо серебряное кольцо в тонкие, вечно холодные пальцы.

— Джа, мы ведь не можем успеть везде, — оправдание кажется правильным, но почему-то не приносит легкости. Так, глянец на совести. — Это просто случайность.

— Случайностей не бывает, — отвечает пророк, и Михаил чувствует его глубокий вдох позвоночником. — Наш мир подчиняется строгим законам. Просто мы не все эти законы знаем. Мы их не знаем…

Часть 1. Пророк/инквизитор

1

Хоть искупай руки в глицерине, все равно кожа трескается от въевшегося машинного масла. Перчатки не спасают, нет-нет, да схватишься отмытыми пальцами за нечищеную гайку, если заметил не на месте. Не оставлять же ее где попало, потом хер найдешь.

В мастерской Михаила на стеллажах каждый ящик подписан черным маркером: наименование деталей, марка мотоцикла. Картонными перегородками отделены дешевые аналоги запчастей, которые Михаил хранит лишь для экстренных случаев. Например, если оригинальную деталь приходится ждать пару месяцев, а хозяин без мотоцикла, как без души. Михаил и платы за них не берет — все равно вернутся, как аренду считать что ли?

Инструменты развешены по специальной подставке на колесиках, ее Михаил сколотил из купленного на местной барахолке кресла и выброшенной соседом тумбы. Раньше, пока хранил ключи да плоскогубцы в металлическом ящике, приходилось отвлекаться, чтобы выудить нужный, или просить помощи Джа при срочном ремонте. Теперь достаточно протянуть руку, пальцы помнят, что где.

— Покупааааатель! — доносится снаружи сквозь рев «Юрай Хип» из подвешенной над верстаком магнитолы. Джа умудряется переорать даже Яна Гилана, Байрон для него вообще — так, петух простуженный.

Придется сцеплению отлежаться. Михаил стягивает рабочие перчатки и с сожалением бросает поверх троса. Ему бы еще минут пятнадцать, разобраться с ведущим барабаном, но покупателя нельзя задерживать, иначе скоро вернется с поломкой. Так говорит Джа. Может, он и сочинил примету, чтобы не развлекать клиентов подолгу, Михаилу все равно. Джа очень редко выдумывает или приукрашивает, и никогда — попусту.

Кстати, идею сделать мастерскую и гараж одним сквозным боксом Джа подал. Так оказалось удобнее. Ворота на узкую улицу городской окраины гордо окрестили «клиентскими», ворота во двор — «своими». И закрывались на три замка с коваными засовами только первые.

Ноги затекли. Михаил тяжело поднимается с бетонного пола, выгибается, разминая спину. От разобранного байка до «своих» ворот дюжина шагов, Михаил на ходу переодевает футболку, переобувается, причесывает пятерней отросший ежик на голове. И в калитку к гостям Михаил выходит совсем другим человеком: не зарывшимся в промасленный металл механиком — продавцом мечты. Не меньше.

Какие мотоциклы предложить новым клиентам Михаил понимает с первого взгляда на сухонькую женщину и седого мужчину с барсеткой в пухлых пальцах. Они сидят на лавочке перед наглухо закрытыми воротами гаража и готовятся торговаться. Им интересна только цена вопроса. Байк не для них.

Щуплый парнишка, видимо — сын, переминается с ноги на ногу рядом и бросает нетерпеливые взгляды на Джа. Мальчишка прячет руки в карманах, сутулится так, что лямки майки норовят сползти с плеч. Михаил, прикинув рост и вес парня, готов спорить на деньги, какой байк перекочует из гаража в кузов припаркованного у бордюра пикапа, но, поздоровавшись с клиентами, уточняет по правилам:

— Для каких целей вам нужен мотоцикл?

Он намеренно задает вопрос родителям-кошельку, и только когда отец семейства кивает в сторону сына: «Предлагали ему машину, а он отказывается», Михаил спрашивает мальчишку в лоб:

— Первый, недорогой, покладистый?

Парень смущается переполняющей радости, от того кивает молча, но размашисто.

— Есть что-то, чего ты НЕ хочешь видеть в своем мотоцикле? Предпочтение японцам или европейцам? Нет? Отлично. У меня есть несколько подходящих, — Михаил хлопает мальчишку по плечу и, игнорируя растерянность родителей, идет к дому. — Выберешь свой по голосу.

Джа развалился на лавочке, закинув руки на высокую дощатую спинку, и наблюдает с улыбкой за нехитрым фокусом Михаила.

Несколько лет назад он точно так же пришел за мотоциклом. И точно так же выбрал «по голосу» свой любимый бессменный Нортон Коммандо семьдесят третьего года.

«Клиентские» ворота сейчас заперты изнутри, поэтому Михаил возвращается в мастерскую-гараж через внутренний двор. Как всегда, из-за угла перехватывает ветку разросшейся сирени, которая норовит садануть по лицу. Михаил давно бы спилил куст, но Джа противится: что выросло — уничтожать нельзя, природа гораздо умнее. Правда, этот постулат не мешает ему с ожесточением выдергивать сорняки из цинний.

Ну и пусть. Чем бы пророк не тешился, лишь бы не предсказывал.

Открывать «клиентские» ворота гаража Михаил не торопится. Оглядывает с гордостью мотопарк, намечая взглядом тех, у кого, возможно, начнется новая жизнь. Мотоциклы стоят вдоль стен по обе руки. Гордая классика, хищные спортбайки, вальяжные чопперы, среди которых затесалась пара угловатых эндуро, опираются на подножки, подставляются под ладони, и Михаил гладит обеими руками цветные баки, касается пальцами ручек тормоза и обтекателей.

Ключи свисают с зеркал на тонких черных шнурках. Михаил останавливается у неприхотливого темно-синего Судзуки Бандита и вставляет ключ в замок зажигания. Байк молчит, выжидает. Михаил не против оседлать старого покладистого железного коня, но следующим на сидении должен оказаться новый хозяин. Щелкает электростартер, Бандит рычит озлобленной собакой, а Михаил отсчитывает пять секунд и глушит мотор. Этот байк остается пока в мотопарке.

Следом оживают и глохнут старенькие Хонда с Ямахой, совсем новый, но уже побывавший в кювете Кавасаки Балиус. Михаил снимает очередной ключ и с тревогой оглядывает мотопарк — если клиенту не подойдет эта Априлиа, то останется последний, не самый лучший вариант. Двигатель добротного байка подает голос, Михаил мысленно ведет обратный отсчет и останавливается на «двойке». Его прервали короткие удары по железу «клиентских» ворот снаружи. Это сигнал от Джа — у байка появился новый хозяин.

Только теперь, не заглушая мотор, Михаил отпирает вторые ворота и впускает мальчишку. Сначала парень заглядывает в полумрак гаража (после полуденного солнца две лампы — скудное освещение), затем оборачивается к родителям, и, получив в ответ покровительственные вздохи, делает шаг. Он смотрит под ноги, чтобы не споткнуться от волнения, ладони елозят в задних карманах джинсов — вспотели.

— И долго будем на холостом бензин жечь? — подтрунивает Михаил.

В два прыжка парень оказывается у Априлии. Седлает уверенно, проворачивает ручку газа, медленно увеличивая обороты.

— Вижу, права не в Интернете купил, — уважительно кивает Михаил, подходя ближе. — Или покататься давали?

— У друга Хонда, — сияет парень, и тут же скороговоркой оправдывается. — Но я права не покупал, учился в автошколе, все по правилам.

— Надеюсь, — Михаил для виду хмурит брови. — Я не люблю, когда разбивают мои байки. И когда в них всякие недоучки копаются. Поэтому, если что случится — гони сюда. Захочешь учиться, вместе разберем и починим. Сам не суйся. Все понял?

— Ага, — кивает парнишка, наглаживая теплый бок бензобака.

Цена таким обещаниям — ржавый гвоздь. Из всех клиентов «учеников» у Михаила набралось не больше десятка, но предложить-то стоило.

— Слезай, оформлять будем.

Для родителей Михаил расписывает особенности байка и демонстрирует его боеготовность. Мотор урчит ровно, цепь в порядке, ни ржавчины в баке, ни масляных следов на вилке. А ведь эту Априлию Михаил восстанавливал из трех разбитых. Красавица тех трудов стоит.

Мальчишке технические мелочи по барабану, он уже влюбился. Поэтому Михаилу на особо важных в обслуживании мотоцикла моментах приходится шлепком по плечу возвращать парня из нирваны.

Все документы на байк висят в пакете на правой ручке руля, уложенные в папку с файлами. Остается только заполнить бланки продажи и выписать чек.

— Джа снаружи? — спрашивает Михаил у мнущихся в воротах родителей.

Отец семейства вытягивает шею, рассматривая улицу, будто так увидит больше.

— Нет, наверное, в доме.

— Ну и ладно, — улыбается Михаил. — Тогда я сам все вам оформлю.

Конечно, у него есть запасной ключ от сейфа с портативным кассовым аппаратом. В бланки требуется вписать только паспортные данные покупателей и дату — ничего сложного. Михаил легко справляется с обязанностями напарника, рассказывает, какие документы еще предстоит получить и где зарегистрироваться. Клиентам он запомнится обходительным молодым человеком, хотя под шорох отсчитываемых банкнот в висках Михаила барабанит тревога.

Джа бросил клиентов.

Джа спрятался в доме.

Джа снова в агонии.

Вопреки обычаю, Михаил не помогает погрузить Априлию в кузов пикапа, а предложенный раскладной трап разрешает оставить у забора. Гаражные ворота запирает всего на один засов, оставляет включенным свет. И несется в дом.

Джа лежит на пороге у парадной двери — не успел доползти до дивана, хотя их специально поставили в гостиной три штуки. Его еще трясет. Он прижимает к талии острые локти и елозит лбом по грязному резиновому коврику, собирая двухдневную пыль волосами. От Михаила до него целая комната, в которой слишком много стульев и лезут под ноги упавшие с дивана подушки.

— Потерпи, — просит Михаил, подхватив друга на руки, и тащит к дивану. Джа кажется совсем легким, будто скрученным из проволоки. Не человек — скелет-каркас со стеклянными глазами. В такие моменты отчаяние Михаила доходит до точки кипения, до той отметки гнева, когда на себя уже наплевать. Он стоит на коленях, упираясь кулаками в потертую обивку дивана, и шепчет, зная, что Джа все равно не услышит. — Это когда-нибудь кончится. Наверное, когда мы перебьем всех. Или когда грохнут нас, Джа, но это должно закончиться. И почему тебе? Почему, блядь, все это дерьмо — тебе? Ты ведь сам ну нихера сделать не сможешь.

— Зато ты сможешь, — сипло и совсем тихо.

Михаил поднимается, помогает другу сесть, подтыкает подушки под спину.

— Ну? Что видел?

Джа облизывает пересохшие губы и морщит лоб, трет переносицу костяшками пальцев.

— Стройка, — наконец, произносит он твердо. — Брошенная стройка, даже первый этаж не закончен, одни стены. Рядом какая-то вышка. Похоже на район Октябрьских улиц, то ли первая улица, то ли вторая, я в той части города не ориентируюсь.

— Там есть несколько брошенных высоток, — вспоминает Михаил. — Возле частного сектора. Видел дома рядом?

— Нет, но черт его знает.

— Ладно. Дальше.

— У него нож, отвертка, огнестрела нет, — взгляд Джа зависает на одной точке, будто картинка ускользнула из памяти, но тут же возвращается. — У него нога правая болит. Девчонка отбивалась, пнула под колено.

— Девчонка?

— Да. Высокая такая блондинка, с короткой стрижкой. У нее кулон на шнурке, она его под кофту прячет. Дракон. С такими крыльями, — Джа вскидывает руки с растопыренными пальцами. — И камни в глазах. В смысле, у дракона камни. Блестят. Михаил… мы успеем?

— Успеем, — обещает Михаил.

Должны успеть. До Октябрьских улиц минут пятнадцать езды. А бензобаки заполнены и экипировка всегда наготове.

Для центральной улицы такая скорость непростительна. Два Нортона торпедами летят по средней полосе главной артерии города, поймав «зеленую волну» — контроль скорости между светофорами доведен до автоматизма.

От ветра шумит в ушах, и шлем не спасает.

Иногда отвлекают сигналы возмущенных черепах на четырех колесах, мало кто любит резвые обгоны. Но недовольные могут идти лесом. Менты — тоже, даже если догонят. Михаил ради наклеек «Неприкасаемых» несколько суток возился с Харлеем сына начальника полиции, так пусть коррупция и взяточничество хоть раз сработают на благое дело.

У моста через реку Энку солидная пробка. Михаил лавирует между машинами, и настигает обтянутую черной кожей спину Джа возле светофора. Пророк нервничает. Порывается выпрямиться в седле, но не рискует отпустить руль. Вертит по сторонам головой, которая из-за мотоциклетного шлема над щуплыми плечами кажется огромной. Раньше Михаила забавляла эта картина, теперь ему не смешно — дико.

Дикость — лететь пусть на окраину, пусть застойного, но все же — города среди бела дня. Совсем озверели сволочи.

Джа срывается с места резко, колеса описывают зигзаг по горячему асфальту. Подрезанный Опель истерично визжит сигналом. Прости, чувак, но вдруг там, на стройке твоя дочь? Нельзя опаздывать.

Этот район собирались отстроить для переселенцев, когда Икстерску заслугами двух выходцев-художников присвоили статус кузницы талантов. Думали, понаедут туристы, подтянется богема из соседних провинций. Нихрена. Икстерск так и остался неуклюжим «мертвым» миллионником, раздробленным на бывшие когда-то пригородами районы. Сомнительные красоты типовых домов и воды Энки цвета кваса похоронили инвесторские мечты. А особый дух свободы, действительно витающий над Икстерском, пришлым не открылся.

Строительство свернули. Среди густо налепленных жилых многоэтажек брошены бесхозные теперь остовы. На радость молодежи и маньякам.

Джа сбавляет ход, перестраивается на крайнюю полосу. Михаил тормозит рядом.

— Потерял, — зло рычит Джа сквозь гул мотора, вглядывается в бетонные заросли по обе стороны развилки, чтобы сориентироваться. Сейчас он похож на овчарку, берущую след по запаху. — Там. Точно, там.

Поворот налево. Вдоль пыльного ковра высохшей травы до скучковавшихся монолитов метров двести. Солнце палит в спину так, что чувствуется запах нагревшейся кожи байкерской куртки. Хрен знает откуда взявшиеся кузнечики разбиваются о шлем, хоть выдумывай мини-дворники.

Только бы успеть.

Возле вышки стройки по обе стороны, но Джа уверенно указывает на одну из них и, развернувшись, заезжает на вторую. Здесь есть, где спрятаться вместе с мотоциклами. У дома не отстроен даже первый этаж. Рядом стопками сложены бетонные блоки, ржавеет строительный кран. И кажется, будто гигантский ребенок просто не успел собрать конструктор.

Ни крика, ни грохота возни с соседнего остова. Даже ветра нет, хотя на открытом пространстве должен шуровать, раскачивая крановую стрелу до противного то ли скрипа, то ли воя. У Михаила легкое дежавю от панорамы, по таким же стройкам в детстве его искали родители. Ему было весело, им — вряд ли.

Добегался. Теперь он на их месте. Джа называет такие моменты Законом кармических люлей, он любит давать определения выкрутасам жизни.

— Будь осторожен, — просит Джа напоследок, хотя в глазах горит: «Поторопись».

Михаил опускает балаклаву как забрало и сдержанно кивает. Между ними не принято обниматься или разводить сопли на тему «а вдруг уже не вернешься». Почему-то Джа уверен, что случись с Михаилом смерть, он ее обязательно увидит. Другим ведь пророчит. А Михаил — это Михаил. Его беду Джа обязан почувствовать.

Распахнута куртка. Заточки, кинжалы, звездочки-сюрикены — целая батарея металлолома закреплена на груди ремнями. Михаил крадется по высокой траве, и стебли шуршат под рифлеными подошвами. Трава так разрослась, что кое-где высовывает макушки в оконные дыры. Из-за них приходится вглядываться внутрь стройки тщательнее, но зато — дополнительная маскировка.

Сдавленный, задушенный крик совсем близко сжимает рефлексы пружиной. Теперь Михаилу проще, он знает расстояние, направление и главное — уверен, что успел.

Рукоять зажатого в кулаке ножа сухо царапает по бетону, когда Михаил, подтянувшись, запрыгивает в оконный проем. Под ноги лезет ржавый хлам и приходится смотреть не только по сторонам, но и куда ступаешь. Хоть бы трава не мешалась.

Комната. Вторая. Снова хрип, слава Богу, без примеси боли. Только испуг-истерика-паника.

Подонок за углом. Фирменные джинсы, футболка без нити синтетики, обувь дорогая — странно видеть такого наперевес с грубо заточенным тесаком посреди мертвого района. Такие если и пачкают руки, то по дебильной случайности, «в состоянии аффекта», как потом заливают адвокаты. Широкая спина заслоняет девчонку — оно и к лучшему, можно попытаться обойтись без крови. Михаил перехватывает поудобнее нож, шагает через россыпь кирпичей в проходе и с размаху прикладывается кулаком по русому затылку.

Утяжеленный рукоятью удар рассчитан точно, мужик валится как подкошенный в заросли проросшей полыни, но все еще дышит. В отличие от зажатой в угол девчонки.

Замерла. Уставилась огромными глазищами и не моргает, только пятка в белом кроссовке медленно съезжает с лежащего под наклоном кирпича. Руки заведены за спину, связаны каким-то тряпичным бабским поясом. Кожа возле узлов стерта до крови, саднить будет неделю, как минимум.

— Идти можешь? — спрашивает Михаил, освободив девочке запястья.

Она в ответ кивает уверенно, но при первом же шаге на кирпичах подворачивает ногу. Откуда их здесь столько? И как не растащили? Михаил подхватывает девчонку на руки, ему не удобно из-за шелковой кофточки — та скользит по латексным перчаткам, кажется, ноша вот-вот выпадет, и приходится прижимать ее сильнее, перехватывать ладонью под самой грудью. Хоть бы за шею схватилась что ли. Да, вот так.

От мотоциклетного рыка девчонка вздрагивает, ей Джа из-за укрытия плит не виден.

— Это свои, — неловко объясняет Михаил. — Сейчас увезем тебя отсюда. Подальше. Где люди.

Она не против, и прижимается сильнее. Если будет так же цепляться на мотоцикле, можно не бояться, что слетит.

Михаил сворачивает за угол стройки, ускоряет шаг, приближаясь к байкам. Джа уже оседлал Нортон и даже шлем напялил, но его радость от Михаила не скрыть никакими забралами. Еще бы — они успели.

— Сейчас прижимайся ко мне всем телом и держись крепко, на поворотах наклоняйся в сторону поворота, — инструктирует Михаил, застегивая на девчонке свой шлем. — Погоди, сначала я сяду, потом ты. Сумеешь? Вот так.

Гравий из-под колес летит пулеметной очередью, песок бьет в лицо Михаила, но это такие мелочи. Глаза прикрыты запасными очками, сзади вжимается в кожу куртки живой человек. Живой — это самое важное. А стройка, поганый район и, наверное, уже пришедший в себя, подонок пусть остаются за спиной, в прошлом.

Чтобы не светиться, останавливаются в уютном дворике цивильного квартала.

— Нам дальше нельзя, и видеть ты нас никогда не видела, договорились? — Михаил нахлобучивает освободившийся шлем, стараясь не задирать подбородок, не светить лицо перед случайными взглядами с окон.

— Ладно, — впервые подает голос девчонка и смолкает. Не садится — падает на лавочку у подъезда с обреченным видом. Все вопросы, застрявшие поперек ее горла в борьбе за первенство, давно парням знакомы.

— Как тебя зовут? — Джа сходит с мотоцикла и садится перед девчонкой на корточки.

— Александра, — отвечает она твердо. Молодец, уже взяла себя в руки.

— Алекс… Можно, я буду звать тебя Алекс? — Джа откидывает очки шлема, сжимает ее ладони в своих, и Михаил невольно отворачивается, зная, почему девчонка смотрит на пророка так заворожено. Чтобы убедить, успокоить или морально убить человека Джа достаточно поймать его взглядом. Как сейчас. — Алекс, мы уедем, а ты с мобильного вызовешь такси и полицию. Расскажешь, что произошло. Как тебя притащили на стройку, что он собирался с тобой сделать, и как его остановили. Не надо врать, рассказывай, как было. Всю правду. Но когда тебя попросят описать нас, придумай нас другими. Хорошо? Просто придумай, представь, что я, например, толстый, а он волосатый, как Чубака. И без мотоциклов. Договорились? Алекс, мы не должны были там появляться. Ты понимаешь? Если нас найдут, у нас будут большие проблемы. И мы не сможем помочь другим. Обещаешь не выдавать нас?

— Скажу, что вы были в костюмах Бэтмена и Супермена.

— Годится, — смеется Джа. Заразительно, ободряюще. Девчонка тоже улыбается отражением. Грустнеет, только когда он отпускает ее руки, закидывает ногу на байк и прощается, как всегда придумав сиропно-милое прозвище. — Пока, птенчик.

Возможно, этой странной, да что уж там — дурацкой манерой — Джа пытается скрасить кошмар хоть каплей неуклюжей романтики. Возможно, он рассчитывает на чудесный эффект последнего слова, Михаил никогда не спрашивал, и не спросит. Тонкости людских душ — прерогатива пророка. У инквизитора другие, приземленные задачи: подготовить амуницию для следующего «забега», снять фальш-номера байков и избавиться от покрышек. Больше они ничем не наследили.

Вернувшись домой, Джа стягивает кеды нога об ногу, сует ступни в драные домашние тапки, которые не позволяет выбросить уже два года, и шлепает на кухню. Звенит бутылками, открываясь, дверца холодильника. На верхней полке штабелями лежат литрушки с питьевой водой. Джа с щелчком сворачивает новую крышку, присасывается и жадно глотает ледяную воду, остужая горло, угробляя связки, призывая ангину в гости. Лишь напившись до холодного комка в груди, Джа отставляет бутылку.

Михаил доволен и спокоен, вернувшись домой. Захотелось горячего чая, он поджег огонь под пузатым чайником, отсыпал в ситечко пуэра с вишневыми ягодами.

— Еще одну жизнь спасли, — эти слова для Михаила как зарубки на воздушной стене с удачными днями.

— Ну да, — отвечает пророк сипло и безрадостно. — Не зря день прожит. Не зря. Я пойду, пошумлю немного.

Он выходит из кухни.

Шаги прошлепали по линолеуму в гостиной, старчески скрипнула сначала вторая ступенька на лестнице, затем седьмая. Как открылась и захлопнулась наверху дверь, Михаил уже не услышал — петли он недавно смазал на совесть, а защелку замка убрали еще в прошлом марте, когда приступ Джа случился за закрытой дверью и Михаилу пришлось ее выбивать.

Надо бы и со ступеньками разобраться, но все руки не доходят.

Солнце, закатываясь на бок, лезет в окна рыжими лапами. Михаил заваривает чай и включает телевизор. Каналы транслируют домохозяечную муть — на ток-шоу спорят о геополитике, реклама соблазняет купить новый хэтчбэк и стирать только «Лаской», в новостях хвалятся освоением нанотехнологий и спасением села дотациями пятьсот рублей на человека. Спустя пару десятков каналов Михаил понял, что выбирать придется между сериалом про ментов и историей доярки в столичном бизнесе — так себе перспектива.

Копаться в байках нет вдохновения. Да и сил после подвига остались крохи. Всякий раз выезды опустошают Михаила как мотор Нортона — бензобак. Каким бы ни случился исход, энергетическая батарея инквизитора разряжается до нуля. С Джа все наоборот, его адреналин еще долго рвет на части, требует выхода. А Михаил сдувается. Поэтому ночью проще: вернулся, в душ и спать, отключиться, чтобы завтра с новыми силами жить, суетиться, работать, ничего не успевать конечно же, откладывать что-то на потом с чистой совестью.

Сегодня спать еще рано. Можно принять душ, поваляться в кровати со смартфоном, посмотреть ролики на Ютубе или поискать в соцсетях симпатичных девчонок для несерьезных отношений, а часа через два-три завалиться на ужин в бар к Косе через дорогу. Да, так Михаил и поступит.

На втором этаже дома — санузел, две спальни и два места силы: спортзал Михаила и студия Джа, которую пророк называет «палатой для буйных» из-за мягких стен, обшитых звукоизоляцией (совершенно бесполезной при постоянно открытых дверях). По полу здесь разбросаны подушки, на сколоченном из необработанных досок столе выстроена пирамида из микшерного пульта, ноутбука, миди-клавиатуры. У дальней от двери стены — ударная установка. Вдоль самой длинной, на стойке, которую прислали по почте откуда-то из северной Европы, в ряд стоят гитары: пара акустических, Стратокастер, Эпифон, Ибанез, четырех- и шестиструнная бас-гитары. Рядом на полу — россыпь педалей, которые тянутся разноцветными кабелями как щупальцами к Маршалловскому комбоусилителю. В палате Джа может пропадать часами.

Чем пророк занят, слышно уже в гостиной. Дребезжат тарелки, мрачно ухают барабаны, колотушки неистово метелят обе бочки. Джа выпускает пар на свой манер, для него установка сродни боксерской груше, на которой можно выместить все — и отчаяние, и бессилие, и ярость. Сегодня Джа передает Вселенной-суке привет с посланием «я тебя переиграл, выкуси». И Михаилу радостно, что он приложил к этому руку.

2

У Джа с утра раскалывается голова, и Михаил перепрятывает обезболивающее по самым тайным уголкам дома и сада. Но куда там, разве утаишь что-то от ходячего рентгена? И передозировкой не запугивается, у него, видите ли, организм по-другому устроен.

Только к полудню стихли партизанские бои.

— Послушай, Мих, а давай…

Он валяется на излюбленном диване в гостиной, свесив ноги в драных тапках через подлокотник, чтобы не разуваться. Этот диван задвинут прямо под лестницу на второй этаж, и к самой лестнице снизу прикручен телевизор, у которого во вселенной Джа существует всего два режима: либо он орет на весь дом, либо включен без звука, ради мельтешащих перед глазами картинок, не мешающих внутреннему монологу или читающему на соседнем диване Михаилу.

— Давай свалим куда-нибудь хотя б на неделю, а? — Джа швыряет мелкой подушкой через всю комнату, и Михаил вынужден отвлечься от «Источника» Рэнд. — Так, чтобы на самолете.

— В Африку что ли?

— Да хоть в Африку, хоть в Индию! Забуримся к какому-нибудь племени, слона приручим.

— За неделю не приручится, — прикидывает Михаил с серьезным видом. — И нафиг тебе слон? Будет тут ходить по дому, хоботом махать. Может, не стоит?

— И правда, у нас же ты есть, — Джа ловит брошенную в ответ подушку и зажимает ее между коленей. — Просто… Так все осточертело. Сидим как на поводке. Мне как-то…

— Тесно, — догадывается Михаил. — Сколько мы здесь торчим безвылазно? Года два есть, да? А тебе и в голове собственной тесно, раз болит. Кстати, как? Отпустило хоть немного?

— Отпустило.

Свернув с темы, они замолкают на долгие минуты. Джа пялится в немой экран, Михаил смотрит сквозь громадную, припаркованную в углу вазу из расписной глины, и оба не видят ни того, ни другого.

— Ты ведь знаешь, нам нельзя уезжать, — Михаил акцентирует «нам», без слабины в голосе, жестко и категорично. — Твои приступы участились. Вот затянется перерыв хотя бы на месяц, как раньше, обещаю, смотаемся куда-нибудь. Может, даже через океан, раз тебя так на просторы тянет.

— А если передышки больше не будет? — Джа раздраженно сбрасывает с дивана ноги. Глаза — как два прицела, пальцы вот-вот проделают дырки в диванной обивке. — Мы столько городов сменили, везде одно и то же. Где-то реже, где-то чаще. Мне что теперь всю жизнь ныкаться, чтобы обратно в психушку не загреметь? Ты понимаешь, что куда бы я ни сунулся, эта дрянь мне все портит.

Михаил понимает и молча ждет, пока Джа выговорится. Вспомнит, как в шестнадцать, отключившись, разбил свою первую машину, в девятнадцать — упал прямо на сцене, как в двадцать три загремел в наручники возле трупа мальчика, которого надеялся спасти. Михаил знает, куда бы Джа ни пошел, его дар-проклятье болтается толстой удавкой на тощей шее пророка. Ему, действительно, должно быть тесно и душно. Поэтому Михаил дожидается финала тирады, чтобы сказать:

— Ты прав, Джа. Но разве ты себе простишь?

Смерч стихает.

— Нет, конечно, — вздыхает пророк. Усмехается. — Совесть не позволит. Рыжая, кривоногая такая совесть, чтоб тебя.

— Я не рыжий.

— Хоть с кривоногим смирился, — бурчит Джа, снова складывая ноги на подлокотник.

Михаил вытягивается на диване и демонстративно утыкается в книгу. Он перечитывает абзацы по несколько раз, потому что между ровными строчками вальяжно шествуют слоны со сморщенными, толстокожими ногами, а в комнате будто становится по-африкански жарко и душно.

Ближе к вечеру, когда солнечный свет растягивается красной полосой на горизонте, появляется работа. Помятый грузовик подкатывает к гаражу и нетерпеливо орет гулким, протяжным сигналом. У водителя, нанятого для перевозки, нет ни трапа, ни досок. Припоздай Михаил на минуту, старенький Днепр попросту скинули бы с кузова. А мотоцикл хороший, добротный, притом — ухоженный, с первого взгляда видно. Для хозяек — двух женщин лет тридцати и пятидесяти на вид — этот байк не просто груда железа, их коробит от небрежности мужлана и стыдно перед Михаилом за хамское обращение.

— Вот и звони по объявлениям, — расстроено жалуется младшая стоящему рядом Джа, пока ее мать расплачивается с грузчиком. — Надо было давно самой научиться ездить, да все никак.

— Отцовский байк? — спрашивает Джа, догадавшись.

— Да. Вроде как наследство. С детства меня на нем возил. Пару раз садил за руль, когда еще была маленькой, так у меня потом руки скрючивало. Попробуй, удержи такую тушу.

— Тяжелый мальчик, — соглашается Джа. Улыбается хозяйке так, что морщинка меж ее бровей разглаживается. — Сколько хотите за него?

— Нам знакомый говорил, — вмешивается старшая, — что его можно продать за сто тысяч. Он в машинах разбирается и в мотоциклах тоже.

Соврал знакомый, если он вообще существует. Дороже пятидесяти они не продали бы, даже будь мотоцикл в масле. Михаил пока не готов ответить, он только сверил номера рамы и двигателя с указанными в документах, но в начальной оценке, вроде, не ошибся — состояние байка на самом деле великолепное.

«Заботливый у тебя был хозяин», — шепчет Михаил мотоциклу, дергая кикстартер. Байк отвечает ровным гулом и на поворот ручки газа откликается моментально. Бодро мигает светотехникой. — Давай теперь прокатимся.

Михаил садится на мотоцикл, и старик Днепр бодро рвет с места под растерянное хозяйское «куда?!». Ничего, Джа объяснит им и про коробку передач, и про подвеску, которые непременно нужно проверить, потому что этот байк Михаил пускать на запчасти не намерен, эти колеса свое еще не откатали.

— Сорок, — называет Михаил, подъезжая к хозяйкам, и глушит мотор. — Только за отличное состояние даю такие деньги. Мотоцикл старый, вы его больше чем за тридцать тысяч не продадите. По крайней мере тем, кто разбирается.

— Вот говорила тебе, что машину отпускать не надо! — заводится старшая. — За сорок! Ну ничего себе! Мне говорили, ему цена не меньше сотки. Вот как теперь назад повезем, спрашивается? — негодует она, глядя на дочь. — Ну что смотришь? Звони опять этому, может, недалеко уехал. За тридцать я лучше Храпову продам. Он спрашивал.

— Он его угробит, — жалеет дочь. Морщинка снова между бровей, пальцы дергают туда-сюда замок сумки. — Давайте за пятьдесят, — просит она не Михаила — Джа, который в торг никогда не вмешивается.

— Мы не можем, — отвечает он. — Но зато мы сделаем из вашего мотоцикла такую конфетку, что байкеры с руками оторвут. Подлатаем, распишем агрессивно. У байка вторая жизнь начнется. Этот парень достоин большего, чем просто возить в прицепе навоз по какой-нибудь ферме. Если захотите, можем показать, что получилось, чтобы на улице узнавали.

Дочка впервые переводит взгляд на Михаила, и он, сидя на байке, разводит руками — все верно. Мать хочет возмутиться, но дочь пресекает:

— Ма, это все-таки мое наследство, правда же? Оформляйте.

С ней больше не спорят.

Джа исчезает в доме, чтобы распахнуть запертые изнутри ворота гаража, и появляется уже с документами наперевес и деньгами в кармане.

— Не жалейте, он в хороших руках, — доносится до Михаила сквозь гул мотора, когда колеса Днепра пересекают порог мотопарка. Он пристраивает байк между собратьями по литражу и запирает ворота.

Вернувшись в дом, Михаил застает клиентов в гостиной, озадаченных договором. Заметно, что сидеть на стульях в комнате, уставленной тремя диванами, им неудобно, но стол всего один и выдвинут в центр.

— Да, это мы берем на себя, — поясняет что-то Джа. — Вам надо только расписаться здесь, здесь, здесь и вот здесь. Все. Поздравляю! Вы передали мотоцикл в надежные руки. Правда, Мих?

Михаилу ничего не остается, как кивнуть дочери и ее недовольной матери. Он уселся на излюбленный — свой — диван у окна, чтобы быть подальше от бюрократической возни и уткнулся в книгу, пока Джа играется в заботливого парня.

— Если вы хотите, здесь, напротив есть классный бар, — Джа стучит бумагами по столу, выравнивая стопку. — Можно отметить сделку.

Смущенная дочка бросает взгляд на насупленную мать, пока синеглазое чудовище прожигает ее улыбкой Орфея. Насквозь, не отрываясь.

— Нет, спасибо, — отказывается она с явным сожалением. И наскоро собирает документы, шурша бумагой.

Запах ее духов остается в комнате, даже когда за прикрытой снаружи дверью смолкает голос.

— Клеить клиентов низко, — подтрунивает Михаил. Но шутка не зашла, веселость и радушие Джа выдуло из дома вместе с гостями.

Все существо пророка хмурится и рокочет внутренней грозой.

— Вообще-то у девушки горе, — огрызается Джа, раскладывая бумаги по папкам. — У нее отец умер, ей поговорить с кем-то нужно. И ты отлично знаешь, что об этом я думал в последнюю очередь.

— Зато она — в первую.

— Я ж не виноват, что меня хотят, — раздражается Джа. Но тут же меняется. Будто стекленеет, теряет фокусировку.

— Джа? — инквизитор вскакивает с дивана, на подлете цепляется за ножку выставленного стула и, едва не растянувшись на линолеуме, подхватывает друга за плечи. — Джа, опять?

Тот еще стоит на ногах, но уже теряется между картинами перед глазами. Это пугает. Слишком резко, непривычно быстро кошмар заволакивает сознание пророка — он не успел даже опуститься на пол, замер неустойчивым соляным столбом. И Михаил снова доносит пророка до дивана, полыхая от ярости. Ярости не на пророка, а на тех, кого Джа видит сейчас, глядя остекленевшими глазами Михаилу в лицо.

Жми, жми, жми!

Нахрен ровные магистрали, если по квартальному бездорожью ближе. Адрес знакомый. Не часто Джа удается засечь название улицы и номер дома. Такой масляный шанс. И подвальное окно помечено выбитой крестовиной, иначе можно ошибиться подъездом, тогда все — пиздец. Полный, кровавый в этот раз. Блядь, какая же баба выродила такого изверга? Который скальпелем поперек вен, чтобы мучилась. «Господи, совсем еще девчонка», — кричал Джа. Он редко кричит. Значит, совсем страшно и нужно совсем быстро.

Ебаные бордюры.

Джа идет следом. Ему можно опоздать, Михаилу — нет.

Время будто скрупулезно рассчитано — уже темно, но фонари пока не включились. Байки пытаются уйти из-под ног, спотыкаясь на булыжниках, не замеченных из-за скорости. Лишь бы никто не выскочил наперерез. Хотя… ор раздраконенных мотоциклов летит впереди паровоза.

Нужная улица. Первый дом, третий, пятый, седьмой. По тормозам с облаком пыли. Мотоцикл разворачивает в заносе, но Нортон никогда не подводит.

Михаил бросает байк, не выставляя подножку — Джа позаботится. И хорошо, что с торца дома тоже насажены деревья, есть где спрятаться. Михаил сворачивает за угол, несется мимо низких балконов к меченому окну подвала.

Здесь.

Осторожно — ради незаметности, а не ради самосохранения — внутрь. Молчание. Стук капель конденсата с какой-то трубы в унисон сердцу. Джа говорил, она будет кричать. Вокруг тишина, значит, либо совсем опоздал, и ее, привязанную к хромоногому офисному креслу, уже душат, либо еще не порезали.

Вопль проходит иглой по артерии. Михаил перескакивает наросты труб, летит по подвалу к кладовкам, выхватив из многоножен три сюрикена. Три — на случай подножки, преграды или попытки удрать. Ублюдку со скальпелем в руке хватает одного. По горлу.

Несколько секунд подонок стоит, зажав ладонями мокрую от крови шею, глядя пустыми глазами Михаилу в закрытое балаклавой лицо, наконец, делает шаг назад, оступается и валится на спину гулко, с хрустом попавшихся под тело старых досок.

Крик девчонки взлетает на визг и срывается в глухие рыдания. Кричит — значит, живая.

Успел.

— Отпустите… меня… пожалуйста… отпустите…

Угловатые подростковые плечи вздрагивают с каждым всхлипом. Спутанные длинные волосы крупными кудряшками как ширмой закрывают лицо. Она могла бы обернуться, но боится настолько, что не смеет поднять голову, может даже — открыть глаза.

— Погоди. Минуту, — неуклюже просит Михаил. В таком состоянии жертвы непредсказуемы, а Михаилу нужно за собой прибрать прежде, чем в подвал ввалится полиция — кто-нибудь из соседей должен был слышать крики.

Звездочка срикошетила от стены напротив, что чуть более хреново, чем Михаил рассчитывал. Пусти он ее с центра проема, почти под прямым углом, застряла б в бетоне, сейчас же — попробуй, просчитай траекторию.

Девчонка молчит и всхлипывает, ерзает по шаткому стулу. Михаил отвлекается от раскопок в куче прогнивших коробок и разворачивается, не вставая с корточек. Ей в самом деле очень неудобно. Локти вывернуты, кресло опущено слишком низко, и ступни привязаны к ножке кресла так, что колени торчат вверх.

— Давай я тебе ноги развяжу.

— Спасибо, — выдавливает девчонка. Задыхается на последнем слоге, когда Михаил касается голой лодыжки, перерезая веревки, и ее ужас пересекает ту незримую черту, за которой уже не думаешь о том, что будет, а на то, что есть, смотришь, как в экран телевизора, и все будто не с тобой, боль будто не твоя. — Вы меня убьете?

— Нет, конечно, — Михаил доходит до угла и разворачивается, двигается вдоль смежной стены, высвечивая на полу маленьким желтым кругом фонарика битые стекла и окурки. А вот и он. Диск, зарытый затупившимися зазубринами в пыли. Теперь вычислить Михаила у ментов гораздо меньше шансов.

— Тогда почему не отпускаете?

С виду ей и двадцати нет, для такого возраста воображение — жутчайший из врагов. Оно не ограничится парой версий, и каждая последующая будет извращеннее предыдущей, под стать закаленному мужеству. Как с фильмами ужасов, чем больше их смотришь, тем витиеватей сюжет нужен для испуга.

Она никогда не перестанет бояться. Даже повзрослев.

— Сейчас я закончу и помогу тебе выбраться.

Михаил откапывает из-под сопрелой травы консервную банку, поднимается, отряхивает испачканные на коленях штаны.

— Лучше не смотри.

Девчонка всхлипывает, жмурится, но молчит, пока Михаил, вернувшись к трупу, проводит зазубренными краями по линии пореза и бросает новое орудие убийства туда, где нашел свою звездочку.

— Сейчас я тебя развяжу и помогу выбраться из подвала так, чтобы никто не видел. Ты завернешь за угол и только потом позвонишь в полицию. Договорились?

Девчонка яростно кивает, по-прежнему не глядя на своего спасителя. Пока Михаил перерезает веревки на руках, ее бьет дрожь.

— Послушай, — Михаил разворачивает ее на кресле к себе лицом. — К тебе я успел, но если меня заберет полиция, другим таким же девчонкам я помочь не смогу. Поэтому, когда тебя попросят меня описать, придумай что-нибудь, на меня совсем не похожее. Хорошо? И когда будешь рассказывать, всегда смотри влево и вверх.

Девчонка впервые поднимает на него растерянный взгляд.

— Повтори, — мягко требует Михаил.

— Влево… и вверх?

— Да, правильно. Ты ведь правша, да? Значит, влево и вверх. Так смотрят, когда вспоминают что-то, и тебе поверят. Хорошо? Ты сделаешь как я прошу?

Она кивает.

— Отлично. Теперь давай выбираться.

Михаил помогает ей встать, затекшие ноги плохо слушаются, каблуки подворачиваются при каждом шаге до маленького окошка с рассохшейся рамой. Михаилу сказочно везет — на узкой дороге за домом ни машины, ни пешеходов, только из соседнего двора доносится бой расстроенной гитары. Подсадив девчонку, он помогает ей вылезти в окно и, подтянувшись, выбирается следом.

— Что ж ты стоишь? Беги домой!

Девчонка медлит, шепчет одними губами: «Спасибо» и пятится, словно боится повернуться к подвалу спиной.

— Беги, — торопит Михаил. И она, неловко махнув рукой, наконец, отворачивается, прихрамывая, бежит к дороге. Михаил дожидается, пока она минует полпути, и бегом возвращается к мотоциклам.

— Наконец-то, — встречает его Джа.

— Стрелять пришлось. — Михаилу не обязательно вдаваться в подробности.

Они синхронно подпрыгивают на кикстартерах, синхронно срываются с места. Вой полицейских сирен настигает их на соседней улице, и приходится свернуть с асфальтированной дороги во дворы, чтобы не попасться ментам на глаза. Мало ли — запомнят.

В доме совсем темно и тихо. Душно.

Как ни старался Михаил сдержать аномальную жару за стенами дома, духота все равно просочилась сквозь прогретый июлем кирпич и расползлась по белым обоям, пропекла старую мебель, разве что стекла окон не расплавила. Два напольных вентилятора в углах гостиной бессильно мелют лопастями, стонут жалобно от круглосуточной работы.

От перегрева опускаются руки, нет ни сил, ни воли даже подняться на второй этаж, чтобы принять душ после поездки. Михаил распластался на своем диване в чем был, в бок упёрлась рукоять финки, лезвие метательного прижалось к бедру, хорошо, что кожа многоножен достаточно крепкая, чтобы не пропустить сквозь себя острую сталь.

Джа включил телек, выставил звук на полную и поплелся в кухню. Похоже, и у него вся агрессия вышла с потом.

По телеку идет телемагазин. Сочная зрелая дама в декольтированном платье из синего бархата продает украшения с сапфирами. Она демонстрирует то перстень на пухлых пальцах, то серьги в мочках, наклоняя голову с вертикальным снопом соломенных волос, от чего ее шея должна бы казаться изящнее и длиннее, но на экране смотрится как гофрированная труба, которую растягивают и сжимают. Михаил закрывает глаза. Никакие роботизированные магазины и глобальные маркетплэйсы не сумеют изгнать из эфира этих зазывающих тёток с их вкрадчивой настойчивостью.

— Ну давай, скажи это! — доносится из кухни, перекрикивая орущий телек.

— Что сказать?

— Ой, да брось, ты же с первой минуты только и ждёшь, чтобы ткнуть меня носом.

Михаил открыл один глаз. Джа уже сидит на диване, в одной руке запотевшая банка пива, на другой — свежий синяк чуть выше локтя. Все-таки саданулся, пока собирались.

— Куда ткнуть? — переспрашивает Михаил слишком тихо, и Джа, схватив пульт, отрубает звук совсем.

— В то, как бы я встрял, грохнись в отключке перед этой девчонкой.

До Михаила не сразу доходит, что пророк вещает о хозяйке Днепра, с которой пофлиртовал перед самым приступом. Михаил и думать о ней забыл, как о бесполезной детали сложного дня.

— Ничего я такого… — взгляд скользнул по телеэкрану. — Ну-ка включи звук!

Джа нажимает кнопку, и в комнату врывается новостной грохот.

«… следствию пока не удалось определить мотив преступления. Задержанный отказывается говорить и не признает вину. По его словам, день будто вырван из памяти…»

— Это который? — спрашивает Джа.

Увидеть зверя пойманным удается редко. Если успели, либо Михаил разбирается с гадом на месте, либо нападение не вызывает у прессы жадных спазмов. Если же опоздали, убийц, как правило, не находят.

— Если убийство было в мае… В мае у нас выезда четыре было. Это или парень в котловане у новостроек или женщина на Северной улице.

— Говорят, в частном секторе нашли.

— Значит, она.

На экране — растерянное, затравленное лицо человека, вспоровшего мать троих детей от пупка до горла. Сначала он перерезал ей связки, чтобы не смогла кричать, а затем разделал прямо во дворе ее же дома. Теперь этот человек умоляет правосудие помочь ему, уверяя, что не понимает, как смог совершить такое.

— Убедительно под психа косит, — признает Михаил.

Джа передергивает плечами.

— Лучше на зону, чем в психушку.

— Ты просто на зоне не был.

— Можно подумать, ты побывал и на зоне, и в психушке.

— Не был, — соглашается Михаил. — Но каждый день рискую залететь.

— Тебя никто не заставляет это делать, — психанув, Джа выключает телек. — Тебя даже никто не просил это делать. Ты сам вызвался. И схему сам придумал. И дом этот сам выбрал. В котором я теперь сижу как болонка на привязи, даже в бар с девчонкой не выбраться.

— Тебя кто-то наручниками к батарее приковал? — злится Михаил. В горле пересохло. — Дай глотнуть. Пожалуйста.

— На кухне возьми. Привык, что все тебе поднесут, подадут и поделятся.

— Да пошел ты, — в сердцах бросает Михаил, вскакивает с дивана.

Он идет на кухню, достает банку пива из холодильника и выходит во внутренний двор, схлопотав по лицу сиренью.

Скрипящие лампы осветили железное царство Михаила. Он не мастак копаться в отношениях, механика гораздо проще. Однозначнее. Для ее починки достаточно замены деталей. А в людях что заменить? Чтобы совсем не развалиться.

— Привет, красавец, — здоровается Михаил с Днепром. — Ну как, посмотрим, что не так с твоей трансмиссией?

Байки никогда не возражают. Правда, иногда показывают характер от недостатка внимания, зато избаловать или перезаботиться о них невозможно. Самые благодарные друзья на свете.

Михаилу за счастье сменить футболку растянутой, заляпанной солидолом и маслом майкой. В ней даже не потеешь, благодаря прорванной по всему пузу «вентиляции». Еще б можно было копаться в железе без перчаток, но руки такого издевательства не выдержат.

Обычно Михаила напрягает безжизненная тишина в гараже. Джа и магнитолу-то ему подарил, чтобы отмазаться от частных гитарных концертов. Но сейчас Михаил меняет диск за диском, перебирая внушительную дискографию, пока, плюнув на попытки попасть музыкой в настроение, не выключает магнитолу совсем.

— Нам и уличный шум сойдет, правда? — уговаривает он Днепр и, придвинув подставку с инструментами, садится перед байком.

Найти проблему, оказывается, непросто. Внешне механика выглядит идеально, и детали все стоят оригинальные, но неисправность проявляется снова и снова. Михаил уже готов сдаться, бросить строптивый байк до завтра, чтобы утром взглянуть по-новому, на свежую голову, когда в воротах появляется Джа.

— Я тебе не помешаю? — Джа упирается плечом в косяк и его правой руки не видно, но снизу из-за угла заметна дека Кремоны.

— Нет, — мотает головой Михаил. Откидывается назад и двигает поближе старый винтовой табурет. — Ой, только протри его, сейчас тряпку найду.

— Да пофиг, — отмахивается Джа. — Этим джинсам уже ничто не страшно.

Его радость от перемирия выдают слишком резкие, неуклюжие движения. Усевшись, Джа крутится на табуретке, подгоняя высоту, устраивает на бедре гитару.

— Заказы, пожелания?

Михаил запрокидывает голову, задумавшись.

— А давай нашу!

— Только, чур, на два голоса, — хитро подмигивает Джа и, дождавшись согласного «идет», берет первые аккорды «Глаза тигра».

3

В горле до сих пор стоит горькая муть и вязкий запах горящей плоти.

Это психологическое, на самом деле Михаил и дымом-то не надышался. В этот раз пожарные приехали раньше, а они с Джа опоздали настолько, что вместо покосившегося сарая на выезде из города застали пылающий факел и дымный столп поверх рассветного горизонта. С высоты холма было видно, как пожарные кренятся назад от водяного напора брандспойтов. Тушившие и не подозревали, что внутри горит человек. Хорошо, хоть не заживо.

Тошнотворная вонь — фантомная, подсказанная Михаилу памятью. Он до сих пор различает чад от паленых волос и ногтей, хотя прошло три часа, уже окончательно рассвело, а вторая стопка водки льется по горлу водой.

— Бляди! — выдыхает Михаил, жмурясь. И, как приучил один из сослуживцев, переворачивает стопку вверх донышком.

В баре никого. Все нормальные люди отсыпаются по домам, даже те, кого выволокли под утро. Владелец заведения — отставной подводник Борис «Коса» — мается бессонницей, потому двери бара и открыты. На ранних посетителей обычно докучливый хозяин внимания не обращает. Выставил бутылку с двумя стопками и забил, елозит мокрой тряпкой по соседним столешницам. Солидное пузо не дает ему согнуться, приходится бегать вокруг столов, чтобы дотянуться до каждого края. А знаменитая хлипкая косичка мотыляется с одного плеча на другое.

— Как зачастили, суки, — зло шипит Джа. — Третий раз за неполную неделю, это же полный пиздец!

— Ты ничего нового не заметил? — Михаил вновь переворачивает стопки и наполняет так, что несколько капель проливаются через край. — Может…

— Нет, — прикусив губу, Джа мотает головой и глядит сквозь наполовину завешанное парусиной окно на перекресток. Светофор дружелюбно моргает зеленым. — Ничего странного, все как обычно. Слушай, — он переводит взгляд на друга, и поднятая Михаилом стопка замирает напротив кадыка. — Может, я не все вижу, или мы что-то пропускаем? Может… да не заводись, дай скажу!

— Нечего тебе там делать, — рычит инквизитор. И, наплевав на дурную примету, стучит стопкой о стол, не пригубив. Хорошо, что бар пуст, а Косе начхать на дебоши, как орудовал шваброй возле эстрады, так и продолжает. Но подпитывать лишние уши ни к чему, и Михаил гасит вспышку. — Мне твоих истерик с прошлого раза хватило.

— Не было никаких истерик.

— Конечно. И несколько ночей подряд просыпаться от воплей — это в порядке вещей.

— Проехали, — дергается Джа. Опрокидывает в себя водку, морщит нос, задержав дыхание. — О, смотри, кто-то портрет Биби Бьюэл разгрохал. Наверное, вчера «Икстерск Доллс» играли. Помнишь, как у них басист скачет? Поди налетел на косову «стену почета».

Нет, не проехали. Джа может и мнит себя достаточно хитрожопым, чтобы уйти от разговора и сделать все по-своему, но Михаил эти штучки раскусывает на раз.

— Джа, когда ты уймешься?

— Что? — пальцы гладят клепки на митенках, и глаза чистые-чистые, честные-честные.

Так бы и врезал в воспитательных целях.

— Когда ты просто примешь, что это… дар этот у тебя есть и перестанешь копаться? Думаешь, будет лучше, если допрыгаешься? Хочешь сдохнуть молодым?

Сейчас главное не перегнуть. Достучаться до инстинктов, минуя разум. Потому что разум Джа — болид, ушедший в занос: и тормозить бесполезно, и управлять невозможно.

— Мих! — он складывает на стол локти, наваливается грудью, окунув концы волос в пустую пепельницу, скучающую на столе. У него горят глаза, сохнут губы и это — первые признаки провала. — Все не просто так. Все можно объяснить, если разобраться. Вот смотри, — Джа откидывается на стуле и доказывает наполовину шепотом, наполовину жестами. — Люди дохрена чего объяснить не могли, от молний до всяких болезней. И на что списывали? Гнев Господень, кара небесная, Зевс с облаков хуевертит — срочно вали барана, закалывай девственницу. Ну, или какие там ритуалы были? А все оказалось физическими и химическими законами. Так? И со мной то же самое! Я как-то завязан на этих людей, на космос, на астрал, на Вселенский коммутатор — называй, как хочешь. Но поверь, между мной и жертвами есть какая-то связь. Мих, надо просто понять, кто эти люди, и почему я вижу их гибель!

— Опять ты про связь с жертвами…

— Не опять, а снова. Да, мы их уже расспрашивали. И следили за ними, и как ты в городской архив лазил ночами, я тоже помню, но… Думаю, мы не там искали. Слушай, ты ведь помнишь про пиковый туз у пиратов?

— Ты про черную метку?

— Именно! Она ж для пиратов была как обещание «ты скоро сдохнешь, червь гальюнный, и порвут твою жопу на щупальца осьминога».

— Джа, ты надрался или совсем сбрендил?

— Никто не сбрендил. И не надрался. Пей, давай.

Михаил послушно опрокидывает в себя водку, занюхивает кожаным воротником и морщится, царапнув по носу зубцами молнии. Все-таки надо было заказать еще по паре бутербродов.

— Так вот, про пиратов, — Джа хватается за бутылку, деловито разливает по стопкам остатки. Ровно, будто в мензурки. — Что если Бог, космос, Коммутатор каким-то образом наметил этих людей? И я вижу именно намеченных. И иду за ними, как охотник, когда приходит время. Вдруг, на каждом из нас стоит отпечаток, когда и как мы умрем? Вдруг я вижу тех, на ком написано «его убьют так-то и так-то».

— Хиромантия какая-то, — бурчит Михаил.

— Не обязательно. Отметки, родинки, даже татуировки. Это-то мы не проверяли.

— Ты что, раздевать их предлагаешь?

— Мертвых — да, — невозмутимо отвечает Джа. — А живых можно попросить показать.

— Это уже слишком. — Михаил чувствует, как отъезжает. Медленно, но верно скатывается куда-то вбок, вслед за монументальной барной стойкой. Отяжелевшие руки тянет к краю стола за подвешенные к локтям гири. И желудок просится выпрыгнуть через горло. Михаил не уверен, что мутит от водки. — Я не пойду на это.

Джа — напротив — сама трезвость. Что это — трюк или фокус? Или это одно и то же? Михаил уже затрахался угадывать правильные ответы и смыслы пророческих рассуждений по погоде или рисунку морщин на лбу.

— Что за бред вообще? — со злости кричит он. — Ты сам себя слышишь, чудовище?

— Эй, парни, — раздается из-за спины. Инквизитор оборачивается через плечо, и ряды столов плывут сплошной линией, а задница съезжает со стула. Коса месит шваброй в ведре воду, глядит грозно. — Давайте без воплей на всю улицу.

— Извини, — понижает голос Михаил и, разворачиваясь, снова играет с головой в карусельки.

— Может, я и чудовище. — Джа весь как натянутая цепь. Будто зацепился за невидимую шестеренку и зафиксировался намертво — не сдвинуть. Вокруг шатаются стены, а он неподвижен. И кулаки сжаты. — Называй как угодно, ты знаешь, я в морали нихера не смыслю и всегда к тебе прислушивался. Но иногда мне видней. Если для того, чтобы отделаться от этого кошмара придется раздеть несколько трупов, я это сделаю. А если мы успеем до трупов — тем более. Они всегда и так ошалевшие, одним шоком больше, одним меньше — не велика потеря. Только скажи, Мих, ты со мной? Ты. Со мной?

Закрыть глаза и уложить голову на мягкое и теплое. Михаил глядит на тяжелую пепельницу и борется со стойким дежа вю, будто снова тесные сапоги натирают большие пальцы, грязная, давно нестиранная форма липнет к лопаткам, а через плечо перекинута лямка автомата. Правда, теперь водка, а не ядреный самогон, разжижает мозги, и потом отовсюду не воняет до обморока. Зато вот эта колкая, парализующая потребность в покое среди всеобщего пиздеца — она до сих пор рядом. Пригрелась за спиной и тыкает под ребра, будто жнец серпом.

— Да куда я денусь? — отвечает Михаил. И добавляет про себя: «На мне столько крови, хоть часть бы отмыть».

Джа умеет улыбаться, как ребенок. Разбивает вдребезги сопротивление.

— Из тебя получился бы клевый шпион, — Михаил подпирает щеку ладонью, стараясь не завалиться на стол.

— Почему? — Джа меняется моментально, будто — чирк спичкой — и уже другой человек. Мягкий, как язычок пламени, и такой же податливый малейшему дуновению.

— Не скажу. Ой, блин. Кажется, нам пора отсюда валить.

— С какой стати? — Джа развязно откидывается на стуле, развернувшись всем корпусом, и тут же втягивает голову в плечи, группируется до размеров компактного мальчика-подростка. Но прятаться уже поздно, игнорировать — неэффективно.

— Надрались в такую рань? — укоряет обманчиво мягкий голос, и тонкие пальцы с безупречным маникюром ложатся на плечи Джа.

— Привет, Юль, — опасливо жмурится он.

Михаил с виноватой улыбкой машет ладонью и старается поймать взглядом в фокус пальцы девушки, блуждающие по шейным позвонкам пророка. Он не боится, запугать инквизитора — миссия крайне сложная. Да и зайти Джа за спину он никогда бы не позволил, с первой попытки обеспечил бы смельчаку постельный режим и месяц казенного отпуска, как минимум. Но Юля — девушка. Хозяйка бара. И, видят Боги, Коммутатор и прочая астральная муть, упомянутая Джа, за нее Михаил сам убьет и покалечит. Если Юля позволит. А она любит и умеет разбираться с помехами сама.

— И какой сегодня праздник? — Юля отпускает плечо Джа, чтобы откинуть за спину полотно своих густых волос. Многие засматриваются на тугую косу до пояса и без разговоров получают в челюсть. У Михаила и Джа привилегии, но шутить с хозяйкой сокровища все равно не резон.

— Никакого, — сознается Михаил, уже готовый к изобличительным, часто — уничижительным выводам. Умеет она зрить в корень, и — самое противное — не чурается озвучивать.

— Не представляешь, какое тяжелое у нас выдалось утро, — под предлогом «смотреть в глаза» Джа выворачивается из женских рук и воодушевленно несет чушь. — Клиенты приперлись, мы еще проснуться не успели. И нет, чтобы подождать, слету — хуяк — по горлу ножом… в смысле, сразу уперлись, вот только за такую сумму продадим, и все. А у нас столько нету. Тупо — не успеем! Ни найти, ни… собрать. Но их же это не волнует. Ср