Оглавление

— Пахнет мистицизмом; черт вас знает, что вы все за люди!

Никто ему не ответил; молчали целую минуту.

Ф. Достоевский. «Бесы».

Всем невышедшим из этих домов…

1

Если ты хочешь любить меня,

Полюби и мою тень.

Открой для нее свою дверь,

Впусти ее в дом.

Тонкая длинная черная тварь

Прилипла к моим ногам.

Она ненавидит свет,

Но без света ее нет.

«Наутилус Помпилиус»

«Кто еще»

«Душно и жарко среди людей», — пронеслось в голове сумбурно, то ли мысль, то ли скрежет отходящего поезда. В чехле, налипшем на спину горбом, звякнула бронза; слух не уловил этот звук за стеной музыки, но тело почувствовало резонанс. «Душно, но снег уже выпал на самые высокие пики». Впереди показалась горная цепь — бесконечная и угрюмая, — так ему нравилось думать. Мигнул красным дутый глаз светофора. Набирая тяжелую скорость, тронулся транспорт. Вдруг вспомнился шум, назойливый и скрипящий, лезущий в голову сквозь амбушюры[1] — так бы вел коготком по стеклу монстрик из дешевого фильма ужасов. И был в этом шуме голос, предупреждающий всех:

— Поезд прибыл на конечную станцию. Пожалуйста, покиньте вагоны.

Всех или только его?

«Конечная. Куда увезут зазевавшегося пассажира? В депо, и его обнаружит обходчик и выведет. Бояться тут нечего. Но почему-то страшно попасть туда, где еще не был».

Он стоял в окружении зябнувших горожан. Конец сентября: город менял оттенки. Воздух с каждым днем становился пронзительнее, и сегодня как-то особенно ясно набрякла желтым окраина Петербурга, хлебнув с жадностью осеннего солнца. Прохожие мялись, качаясь на месте; словно желали прижаться друг к другу, но не находили в лицах соседей отклика — и потому оставались надменно холодными.

«Смотря, конечно, куда именно попадешь…»

Его несильно толкнули в плечо — снова звякнула бронза. Он покосился вправо: из скопления физий и тел вертким ярким штрихом юркнула девушка. Светлые глаза чиркнули по нему — девушка стремительно зашагала по «зебре».

— Куда, дура, на красный! — крикнул ей кто-то с восторгом, и тут же загорелся зеленый. Люди грузно сдвинулись с места — так вирус ворочается под микроскопом. Навстречу уже текла идентичная масса, и в ней исчезало яркое дерзкое пятнышко. «Настоящая постиндустриальная муза с окраины Петербурга: на шаг впереди обыденности. И ей, как и мне, тоже душно». Пятнышко растворилось. Он поднял взгляд: над проспектом нависли громады домов в двадцать-двадцать пять этажей. Этот угрюмый темно-кирпичный массив и вправду можно было принять за горы: с пиками и равнинами, скалистыми стенами, в которых кто-то выгрыз пещеры подъездов, со снежными шапками под пронзительно-синим куполом неба; внутри полые, изъеденные людьми. От подножий к вершинам струилась грандиозная тень — одна гора сжирала другую, не давая покрыться светом от солнца. И все рвалось сполохами: это закрывали и открывали ежесекундно окна.

Он улыбнулся, поддавшись щемящей эмоции, подпевая звучащей в наушниках песне; щурясь от бликов, он видел абстрактный рисунок из бесконечного стеклянного хаоса. «Надеюсь, он все настроил. Не терпится запереться совсем до утра, делом настоящим заняться. Пусть все будет настроено; а главное, пусть брат будет в правильном настроении». Горы сделались ближе, от быстрой ходьбы их трясло. «Ну вот, теперь это просто дома. Человейники. Хорошо, что я сюда ненадолго: слишком много людей. Что же здесь будет, когда…» Он не завершил мысль: началась особо любимая им часть песни, и он ритмично закивал головой, не чувствуя тяжести на спине.

— Спасибо.

Пакет разбухал от покупок: три бутылки дешевого «Рислинга»[2], упаковка пива и две пачки чипсов. «Почти все деньги потратил, но с пустыми руками нехорошо приходить. Брат оценит. Ему нравится, когда я самостоятельность проявляю. Надеюсь, накормит меня чем-нибудь». Он вышел во двор из узкого пространства магазинчика. «Настоящий пустырь: ни деревьев, ни детских площадок, все в машинах и пыльно». Над головой, совсем близко, из распахнутого окна, раздался собачий визг. «Господи. Ей будто в бок шило воткнули. Жуть какая; какой скверный двор, что за дешевка: фонари в колоннаде, наподобие древнегреческих храмов. Ну, это, конечно же, китч[3]. Скоро и здесь газоны завалят покрышками и сгнившим зверьем из плюша, закидают окурками землю, изгадят собачьим дерьмом. Новый дом, но люди-то старые. И почему я такой пессимист, и какое мне до них дело…» Он поморщился, неспешно пошел вдоль светло-кирпичной стены.

Дом был огромен — высок и широк, — но имел всего два подъезда. В кирпич вжали две серые двери — за ними скрывались черная и парадная лестницы. «Лестница номер два, четвертый этаж. Квартира…» Мелодично и тихо запел домофон. Арабские цифры усеивали блестящую панель устройства — номера сотен квартир со второго по двадцать пятый этаж. Прошло с полминуты, и сигнал стих. «У брата ведь есть домофон? Хм, это странно: не помню». Аккуратно поставил пакет у скамьи, собрался достать телефон, и тут дверь распахнулась: из яркого нутра парадной вышло трое мужчин в одинаковых оранжевых спецовках. На голове одного из них красовалась строительная каска.

— Да плевать мне на нормативы! Договор они подмахнули, а наше-то дело маленькое.

— Циничный ты дядька, мрачный; тебе сюда, парень?

— Спасибо…

— Был бы каким другим, меня с потрохами сожрали бы!..

Домофон пискнул, и дверь закрылась; магнит сросся с магнитом. Голоса мужчин смолкли. На секунду погас электрический свет и вновь загорелся — датчик распознал фигуру с горбом. На фигуру кто-то глядел.

— Здравствуйте…

— Вы Камю[4]?.. Ой, Феденька! Не узнала; проходи-проходи.

Консьержка — женщина под шестьдесят, закутанная в уютный шерстяной кардиган поверх шерстяной кофты — помахала рукой из-за широкого, во всю стену, окна. Коротких выцветших волос ее почти не было видно от яркого блика на стекле: голова казалась то ли утопающей в нимбе, то ли обритой. Голос женщины звучал невнятно и тускло. За спиной Федора снова пискнуло.

— Ой-ой, Маюшка! Простудишься ведь! Что ж тебя папа так отпускает!

— Он мне отчим, Марья Андреевна!

«Неужели она?» — подумал невпопад Федор, глядя, как на дисплее сменяют друг друга цифры: «8», «7», «6»… Его тронули за плечо.

— Ты наверх?

Он обернулся. На него смотрела та самая «муза»: косо выстриженное каре, прямые светлые локоны, белая майка, ярко-желтые леггинсы и кроссовки. Под майкой бугрились две полусферы с темными точками плоти — «муза» не носила бюстгальтер.

— А ты разве вниз? — вяло ответил он, разглядев вдруг в серо-зеленых глазах желтоватую искорку. Девушка щелкнула пальцами по чехлу. Отчетливо звякнула бронза.

«4», «3», «2»…

— Бука ты, Федька! Вот и езжай один в этом гробике.

Она показала ему язык — бледный и длинный — и пошла в сторону черной лестницы. На сутулой спине болтался спортивный красный рюкзак. Ее фигура скрылась за поворотом.

«Откуда она меня знает?»

Створки лифта разъехались; Федор выбрал нужный этаж и услышал глухое:

— Дочь за водкой бегать заставил; ох, была б мать жива…

Он шагнул в пустоту коридора. Четвертый этаж; слева и справа щерились одинаково безобразные двери. Бежали под потолком провода и пухли створки щитков, замазанные бежевой краской. Стоял запах стройматериалов и пропитанной солнцем пыли — лучи били из окон в торцах коридора, проникали рассеянным конусом из-под дверей, стелясь по бетонному полу. Пол лоснился от грязи.

«Дышать нечем. Странно, что никто не сверлит и не грохочет. Ну да и к лучшему: Кирилл помещение подготовил, но хорошо, если совсем без шума. Неужели кроме него еще не въехал никто на этаж? Здесь же квартир двадцать, наверное…»

Федор медленно шел вдоль дверей. Полотна налились неприятным коричневым цветом: одинаковая фурнитура, унылый узор; кажется, и номера одинаковые — но нет, этого быть не могло.

«Дерьмо, а не дом».

Тишина, которой он только что был благодарен, стала ему неприятна. Он отчетливо понял, что не слышит дыхания собственных легких, скрежет чехла, звон стекла в мятом пакете. Федор остановился. Впереди маячило солнце в пыли. За грязным стеклом различалась гладь соседнего здания: блеклая кирпичная кладка.

«Здесь вообще хоть кто-то живет?»

Он подумал о встреченной девушке. Уставился в одну точку и резко мотнул головой. «У меня таких и в училище выше крыши. А эта, вишь, за водкой бегает. И откуда она меня знает? От Кирилла? — они ведь соседи; но с чего бы ему про меня говорить, разве только если они… Гм, да ну, у него всегда дамы постарше, при деньгах и работе, зачем ему такая дурная сдалась? А хотя, он бы мог…» Неприятно кольнуло в глазу. Он потер веко и разглядел нужный номер над коричневой дверью. Вжал палец в клавишу на стене. Звонок не работал. «В прошлый раз визжал ведь как резаный…» Постучал кулаком — дверь не открыли. Федор вздохнул, и тут в кармане куртки завибрировал телефон. Звонил Кирилл — его старший брат.

— Пришел? Сейчас буду! Голодный? Распойся пока, на этаже никого! Прям вот во весь голос хоть, не стесняйся! Давай, не грусти, буду через минуту!

Федор поморщился. «Я как будто один из его офисных гоблинов. Дал мне задачу. Всегда он со мною так. И с мамой такой же. Хорошо, что он от нас сюда съехал…» Федор стянул со спины гитарный чехол, прислонил осторожно к стене. Усмехнулся: «Опять будет ругаться. Да ведь это моя песня, мне и решать. Ладно, главное, чтоб записать дал. И накормил». «Распеваться» Федор не стал — постеснялся, представив вдруг на секунду, как с черной лестницы его подслушивает девчонка с каре. Он поглядел в сторону лифта: коридор оставался пустым. Тогда он вытащил из пакета бутылку, скрутил алюминиевую пробку и сделал глоток. «Кислятина. Главное — пиво не пить, а то буду сипеть. Пиво пускай брат пьет, солдатский напиток. А вино — хоть и такое, — выбор поэтов, приманка для муз». И Федор опять вспомнил девушку. «Да, он бы мог…»

Прошло десять минут. Дом утопал в тишине. Не гудело сверло перфоратора, не били молоты, не кричали надсадно ремонтники. По стенам струился солнечный свет. «Сколько же пыли здесь…» Федор с удивлением обнаружил, что за эти десять минут опустошил бутылку на четверть. Он чувствовал себя чуточку пьяным. Он даже набрал полную грудь сухого воздуха, чтобы выпалить первую строчку куплета («Или припев?»), как, наконец, расслышал сигнал, возвещающий о прибытии лифта. В коридор вошли двое молодых мужчин.

«Волосатый и толстый. Зануда. Его только здесь не хватало».

— Она не может сосредоточиться на модуле регистрации пользователей! Обновили бэклог[5], спланировали спринт[6], что непонятного? Некоторые уже код ревьюят[7], а она…

«Зануда» обладал резким высоким голосом и лишним весом. «Зачем он его притащил? Они что, уже выпили? Вечно они в офисе пьют». Федора передернуло от отвращения. Старший брат — высокий брюнет с длинными волосами до плеч — увидел чехол у стены и язвительно усмехнулся. Тень от густой шевелюры прятала в себе лоб и глаза, придавая лицу нечто неуловимо гротескное. Вдруг потеряв интерес к собеседнику, Кирилл обогнал его на полшага, и еще на шажок — и Федор ощутил запах: терпкий парфюм, виски и нотка уставшего тела; грязная сладкая нотка, бывающая у людей, что прячут умело от окружающих эту свою усталость.

— И что это тут? Мамкину пенсию тратишь?

Кирилл потрепал брата по голове: лениво, неискренне. Федор выразительно глянул на подходящего к ним «Зануду».

— Взял нам двоим. Ты ведь любишь это пиво. Привет, Андрей, — Федор вяло и нехотя пожал протянутую руку. «Не отвечай, не отвечай, пожалуйста!..» Голос Андрея был ему невыносимо противен. Но тот ответил — точнее, уведомил, — косясь на длинные ногти правой руки Федора:

— А вы знали, что негосударственные пенсионные фонды первоначально возникли в странах с англо-американской пенсионной системой? В Западной Европе преобладало пенсионное обеспечение через страховые компании. Если бы ваша мама…

«Господи, сделай так, чтобы он заткнулся!..»

— У нашей мамы все отлично, Андрюха. Вон какая подмога растет. Вино? Ты же знаешь, я от этой кислятины икать буду. Чипсы… Тебе вроде бы двадцать, а не двенадцать лет. «Чупа-Чупс» тоже купил, небось?

Федор беспомощно съежился.

— Нет…

— Сейчас мы сходим нормально. Ты где брал-то? Не в «Пикси»? Не припомню у них такого вина.

— У Артура…

Кирилл скривился, поправил упавшие на лоб волосы. Молча отпер квартиру, вошел внутрь первым, зажег в квадрате прихожей свет. Федор занес гитару и прислонил к стене. Андрей ждал братьев снаружи. В прихожей небрежно валялись кроссовки, а на гвоздике, вбитом в побеленный бетон, висел черный тканевый плащ.

— Артурово дерьмо сам пей.

Федор поставил пакет между кроссовками и чехлом.

— Там цены нормальные. В твоем «Пикси» без карты подохнешь, а я студент, карта у них стоит знаешь сколько…

Кирилл выхватил «Рислинг», скрутил пробку и принялся пить глоток за глотком. Отер губы и громко рыгнул. Всунул полупустую бутылку обратно в пакет. Ухмыльнулся.

— Гадость какая… Я тебе сколько раз говорил, не бери у него ничего, он паленое продает. Карту купим, студентик, не ной.

«Вот животное… Да нормально там все. И Артур классный мужик. Скидку мне сделал, рассказал анекдот про кошку…»

Братья вышли из квартиры.

— Кстати, — просипел Андрей оглушительно. — Откуда этот Артур? У меня дядя в Германии есть…

«Заткнись, я тебя умоляю».

— …так там недавно внесли на рассмотрение парламента два законопроекта об ужесточении миграционной политики. Это корреляционно зависит от запроса повестки, а повестка ведь прямо нас связывает с регрессионным…

— Артур из Уфы, — вспомнил Федор. Кирилл пренебрежительно фыркнул, запирая жилище на ключ.

— При чем здесь Германия, дурни? Тут другое вообще: он алкоголь продает малолеткам, у него все паленое. Если бы я стал кем-то вроде главного, — Кирилл покосился на Андрея, — ну, руководителем, понимаешь, я бы таких, как он, отправил елки в Сибири валить. Тут нам зачем такие? Спаивает молодежь, растлевает.

Они прошли «общий» балкон, и попали на черную лестницу. Стены здесь были окрашены в мерзкий желтоватый оттенок — как будто больного чем-то постыдным бродягу стошнило горчицей. Кирилл достал пачку сигарет из кармана джинсов, прикурил на ходу от зажигалки. Андрей спросил:

— А пока ты главным не стал, что делать с ним будешь?

— Найдется свободная минутка, и напишу куда следует.

— When I am king, you will be first against the wall[8]… — задумчиво пробормотал Федор.

— Чего-чего? Это ты на меня намекаешь? Ну, к стенке я никого не поставил бы. Простого пинка под зад будет достаточно. Ты бы слушал нормальную музыку, а не это нытье дурацкое. Вернемся и запишем как надо; да, Федька?

Кирилл подмигнул брату.

Федор тащился вослед — отдел за отделом, полка за полкой. Брат что-то бубнил Андрею на ухо. Тот кивал, отвечал оживленно; их не было слышно сквозь ритмичную стену музыки. Федор толкал тележку, и в решетчатое нутро поочередно падали: пачка спагетти, сыр, замороженные пельмени, банка майонеза и пиво — много, много пива. «Он что-нибудь кроме пельменей ест? Заказали бы пиццу… Куда ему столько пива? Ой, они что, водку пить собираются? Фу».

— А может, суши закажем? — спросил Федор, отодвигая с левого уха наушник. В тележку впихнули коробку, полную звенящих бутылок. «Да куда ему столько?» — подумал с отвращением Федор.

— Так закажи. Что такое? Глянь, Андрюха, как Федька бледнеет. Да не нам это водка, не кисни.

— А кому?

На коробку поставили вторую коробку. И третью. Тележка жалобно скрипнула.

— На работе корпоратив. Повод ведь есть, да, Андрюша?

«Не отвечай, жирное брюхо…»

Андрюша кивнул, собираясь что-то сказать, но Федор уже вернул наушник на место, недоуменно нахмурился: музыка не играла. «Я же не ставил на паузу. Опять перемкнуло?» Старенький «Sony Walkman» объемом памяти в два гигабайта прятался под тканью куртки в кармане над самым сердцем. Плеер время от времени позволял себе фокус: «залипал», не реагируя ни на что. Единственным выходом являлась перезагрузка: сзади находилось отверстие — туда нужно было тыкнуть чем-нибудь острым и тонким, например, швейной иглой. «Иголка в чехле, а чехол у брата в квартире, а квартира в дерьмовом доме, и Кощей не позарился бы».

— Себе мы возьмем элитарный напиток, — разобрал он. Кирилл стягивал с полки дутый пузырь, заполненный жижей цвета слабо заваренного черного чая. Пузырь был всунут между пельменями и майонезом.

— Элитарный? Это ж сивуха крестьянская.

Хотелось на чем-то сорваться. Без музыки было сложно, музыка выставляла барьер между миром и хрупким, уязвимым сознанием. Хорошо, что в голове еще ватно гуляло винное охмеление. Старший брат с интересом взглянул на младшего.

— О, началось! Ну давай, двигай теории, обличай; Андрюха, послушай работу живого мозга, это тебе не из интернета статьи наизусть заучивать. На проект бы к нам Феденьку надо…

— Интерном? — ввернул Андрей, не обращая внимания на комментарий Кирилла.

— Коминтерном[9], блин. Ну давай, Федька, что сник? Расскажи о крестьянах.

— Не хочу, — буркнул Федор и толкнул тележку вперед, замечая, как Андрей лезет в карман. «Если обрубить ему все, он заткнется? Или он уже вычитал на тысячу лет вперед?»

— Шотландцы утверждают, что способ перегонки они переняли от христианских миссионеров, — с сиплым энтузиазмом объявил Андрей, не сводя с экрана телефона глаз. Федор ускорил шаг в сторону кассы. — Сначала виски использовалось монахами как лекарственное средство, но со временем крестьяне оценили увеселительные свойства напитка и стали сами делать его в хозяйствах, винокурнях и заводах. Вначале виски напоминал самогон, на выдержку не хватало времени и терпения, его пили сразу после перегонки, но в тысяча пятьсот семьдесят девятом году парламент Шотландии…

— Постановил, что одной бутылки нам будет мало, а еще неплохо бы взять три литра колы. Андрюха, хорош, хватай вторую!

«Виски пьют позеры. Водку пьет пролетарий. Пиво — солдаты, а вино пьет поэт. Еще есть коктейли, но это для глупеньких девочек». Федор уткнулся взглядом в широкую спину перед собой: крупная женщина в бежевой шали выкладывала на ленту покупки. На нее удрученно, с тоской глядел парень-кассир: покупок на ленте становилось все больше и больше.

— О, легенда второго подъезда, — услышал Федор насмешливый голос брата. — Запасается. Смотри, тушенки одной банок десять, конфеты и шоколад, а ведь сама диабетик и живет-то одна. Здравствуйте, Маргарита Евгеньевна!

Женщина, не обернувшись, гукнула. Кассир тяжело вздохнул. Андрей стал читать об ирландской версии происхождения виски, и Федор закрыл глаза. «Я обречен, — подумал он вяло. — Я тут надолго».

— Хамство какое-то, — сказал Андрей Толоконников. — Перед носом вот так взять и уехать. Мы ведь кричали, чтоб подождал.

— Ну-ну, не волнуйся, этому можно — это Козырьков Вадим Николаевич. Живет на девятом, поэтому в лифте ездит один — с его слов, я цитирую, что бы это ни значило. Он и паркуется тоже по-своему, с размахом и важно так; недавно своим корытом входную дверь подпер, люди выйти полдня не могли. Пришлось эвакуатор вызвать, так он засудить всех грозился. Кстати, будущий наш клиент. Я с ним однажды-таки поднялся, заинтересовал нашей конторкой. Комитет связи, не мелочь. Так что, Андрюха, ты с ним не цапайся. Вон, сюда грузовой тащится.

«7», «6», «5», «4» — мигал зеленым дисплей. Что-то грохнуло, и глухо спросила консьержка:

— Мальчики, вы надолго?

— До заката управимся!

Федор обернулся: от входной двери к лифтам трое рабочих катили пустую складскую телегу. Шесть пар мужских глаз уставились друг на друга. «Пропустить их, наверное, надо», — подумал Федор и на шаг отступил в сторону. В спину ему уперся кулак.

— Куда? Лифт ведь приехал — лезь давай.

— Так ведь пешком до четвертого можно…

Кирилл сморщился и первым шагнул в кабину.

 В данном случае — съемная часть наушников, соприкасающаяся с ухом.

 Рислинг — сорт винограда, используемый для производства белых вин, наиболее распространен в Германии, Австрии и Австралии.

 Китч (кич) (нем. Kitsch — халтура, безвкусица) — культурно-эстетическая категория, которая включает в себя клишированные произведения искусства серийного производства.

 Альбер Камю (1913—1960) — французский философ, экзистенциалист, а также журналист, писатель, драматург, публицист и эссеист. Автор известных произведений «Посторонний» (1942), «Чума» (1947) и прочих, лауреат Нобелевской премии по литературе 1957 года.

 Здесь: бэклог продукта — термин, используемый в ИТ; перечень задач, расположенных в порядке важности, для команды разработчиков.

 Здесь: короткий временной интервал, в течение которого команда выполняет заданный объем работы.

 Здесь: Код-ревью — практика, при которой разработчики смотрят и оценивают код, написанный другими.

 (англ.) — «Когда я стану королем, ты будешь первым у стены». Строчки из песни британской группы «Radiohead» «Paranoid Android».

 Коминтерн — сокращение словосочетания «коммунистический интернационал». Международная организация, объединявшая компартии различных стран.

2

Дом стоит, свет горит.

Из окна видна даль.

Так откуда взялась печаль?

«Кино»

«Печаль»

Квартира Кирилла Сыролийского представляла собой прямоугольник в сорок два квадратных метра, поделенный на спальню, санузел и кухню с прихожей. По меркам многоэтажки это была большая квартира; восемьдесят процентов жилого фонда здания составляли «студии» в шестнадцать-двадцать квадратных метров. Просторная кухня, объединенная с гостиной комнатой, имела выход на застекленную лоджию. Именно там Сыролийский обустроил свою домашнюю музыкальную студию: закрыл наглухо стекла окон звуконепроницаемыми панелями, ими же покрыл потолок, стены и дверь. Снаружи эта часть здания стала похожа на лицо с щербатой улыбкой. На лоджии можно было найти компьютерный стол, аудиомониторы, микрофонную стойку и динамический микрофон, гитары (электро и бас), синтезатор и крутящийся табурет. Во время сессий на столе появлялся серебряный ноутбук. Внутри помещалось два человека среднего телосложения, о чем то и дело напоминал брату Кирилл.

— Особенно хорошо записывать здесь женский вокал, — скабрезничал он. — Вот приведешь студенточку из своего училища, так сразу оценишь. Взрывные гласные[1] ловит — Гагарина[2] закачается. Только дверь поплотнее закрыть надо.

Кириллу нравилось дразнить Федора подобными разговорами. «Что же ты, Федька! Их ведь там почти тысяча. Одну бы хоть пригласил сюда; а лучше — двух сразу, на брата по девочке. Жалко тебе, что ли, для брата?» «Для брата не жалко, — думал Федор, отмалчиваясь. — А для такого, как ты, — слишком уж жалко девочек».

Три коробки по двадцать бутылок в каждой были аккуратно сложены в ряд под окном за широкой кроватью. Кровать, зажатая между залитым солнцем окном и большим черным шкафом-купе с зеркалом на всю дверцу, маячила скомканным белым пятном: из прихожей она смотрелась эпицентром неприличного взрыва. Кирилл вышел из спальни и подмигнул гостям. Трое молодых мужчин прошли на кухню. Толоконников плюхнулся на темно-желтый диван, стянул с полки близкого шкафа тонкую книгу. Фигуры отразились в экране огромного телевизора на стене; под телевизором на полу чернела игровая консоль. Федор принялся доставать из пакетов покупки.

— Давай помогу.

Брат вытащил банку пива. Шумно вскрыл. С удовольствием затянулся глотком: по выбритому узкому подбородку потекла светлая струйка. Теперь, без верхней одежды, Кирилл стал похож на движущийся холст картины: руки, предплечья и шею покрывали узоры цветастых тату; часть из них была скрыта под черной футболкой с надписью «Узбагойся». «И кому тут двенадцать лет?» — подумал Федор, наблюдая, как брат приканчивает содержимое первой банки.

— Лови, босс! — зло и весело крикнул Кирилл, кидая в сторону Толоконникова алюминиевый снаряд. Банка плюхнулась в желтый плюш: Андрей не спешил к ней притрагиваться. Федор не удержался:

— Босс? Вы разве не на одной позиции?

Кирилл улыбнулся брату, открыл холодильник и стал заполнять его пивом. Андрей с деланным равнодушием перевернул страницу. «Понятно, чего он так бесится. Как же не вовремя. Надо запереться на лоджии, пока он совсем в раж не вошел. Вино охладить бы еще…»

— Жрать ты будешь? Мамка сказала покормить тебя хорошенько. Голодный студент. Голодный до творчества, до обмороков аж голодный. Да иди ты уже, подключайся, глазенки вон светятся. Винище свое позже пить будешь, намешаешь на пустом пузе, слушайся папку…

Федор замер. Он не выносил, когда брат так себя называл.

— Меня бы в мои двадцать лет кормил да поил кто; я тебя еще на печь уложу, Феденька! На, пиво вот, и чипсы пока погрызи.

Взгляд Кирилла был устремлен на Андрея. Захлопнув дверцу, хозяин квартиры осклабился, хмыкнул:

— В этой жизни никто никогда не на одной позиции, Федя. Я вот на локотках теперь, а Андрюха сзади крадется. Отныне его ко мне отношение сугубо романтическое: будет любить мне мозги каждый полдень на дэйликах[3], как, мать его, джуну[4]. Завтра вот и начнет, да, Андрюха? — смазку для менеджеров приготовил?

— Ну зачем же так грубо? — поморщился Андрей, отрываясь от чтения. — Так получилось. По результатам фидбеков[5]. Про тебя лично я написал только самое лучшее. Все вопросы к Миняеву.

Кирилл снова хмыкнул, громче и будто с восторгом.

— К Миняеву? Да пошел он. Ему некогда быть справедливым, ему бы все пилить циркуляркой; еще и дуру стал эту слушать: она ему там сам знаешь что делает между фидбеками; меня эта стерва на дух не переносит. Да я не в претензии. Ну выбрали, так работай. Только не забывай, пожалуйста, кто клиентов на бюджеты разводит, премии нам выбивает, личностный рост этот весь!..

Федор удрученно слушал тирады брата, и вдруг словно очнулся. «Время теряю. Так, что я хотел записать; „Молчи“ почти что готова, в прошлый раз не успели пассаж тот; можно; да, можно…» Он медленно вышел в прихожую за гитарой.

— Кстати, про личностный рост. Мы тебя, наверно, на курсы отправим. По софт-скиллам[6]. Ты не против?

Раздался оглушительный взрыв хохота. Федор встал на пороге кухни, наблюдая, как лицо брата превращается в помидор — оно краснело стремительно и все точно бы лопалось от морщин.

— Я — против? Да я только за! Ха-ха-ха! Заботитесь о сотрудниках; тоже — по результатам фидбеков? Такому там научусь; только условие: отправьте меня вон — к брательнику! Ты же психолог у нас? Возьмешь у меня психоанализы? Я их сдам, а ты мне вернешь, вот же хохма!

Федор пересек кухню, не отвечая и не глядя на брата, втиснулся в узкое темное пространство. Здесь пахло холодной кислятиной. Чуть привык к темноте, понял, что ноутбука на столе нет. Федор сел на табурет, не решаясь беспокоить Кирилла. «Сейчас успокоится. Что-то он сегодня слишком уж раздражен».

— Кирилл, я серьезно. На следующей неделе заполни, пожалуйста, форму и…

— А давай ты начнешь мной командовать завтра? Ты ко мне в гости пришел, чтобы отметить, чтобы дух творчества поддержать? Ну так и завали, пиво пей, суши вон мелкому закажи — с повышением же нормально монеток отсыпали?

— Согласно законодательству, индексация работников происходит строго по единой тарифной сетке…

Федор потянул дверь на себя: сиплый голос исчез. Наступила полная темнота. «Действительно, будь здоров изолировал. Хоть кричи — никто не услышит. Где выключатель-то? Снаружи; не помню. Когда они успокоятся… Он мне рифф обещал записать, я сам его плохо играю». Темноту разрезала полоса тусклого света: в проеме мигнул взгляд Кирилла.

— Ты роллы будешь? Мой босс проставляется. Да, босс?

— Сыграй рифф, — поспешно сказал Федор. — Ну, помнишь: там в «ре» и диез, я вот в телефоне тут записал. Пять минут, Киря, пожалуйста!

Кирилл Сыролийский злился, когда его называли «Киря». Однажды ему предложили «вместе кирять отныне». Ему объяснили: «Бирлять» — значит есть, «Кирять» — означает пить алкоголь, «Друшлять» — спать, «Кочумать» — тихо отсидеться; туда же относилось выражение «Прикинуться шлангом». Предложил Михаил Андреевич Сыролийский — их отец, вдруг объявившийся, чтобы поздравить с днем рождения старшего сына, впервые за восемь лет, — с тех пор, как оставил беременную жену и ребенка. От предложения четырнадцатилетний Кирилл отказался и затаил обиду. На младшего сына Михаил Андреевич не обратил никакого внимания. Когда, в свою очередь, четырнадцать исполнилось Федору, он, с молчаливого (и письменного) согласия матери, подал в ЗАГС заявление о смене фамилии. Та встреча с отцом так и осталась единственной в его жизни.

По странной душевной прихоти Киря не злился лишь на своего младшего брата. Вот и теперь Кирилл глядел в темноту, с неясным теплом отмечая в близком лице черты, что каждый день видел в собственном отражении. «Мамкины губы. И брови, пожалуй. А остальное… Да какой с женской прихоти спрос?»

— Если я все за тебя буду делать, тогда зачем ты сам себе нужен? И вообще, кто мне с пеной у рта доказывал, что риффы — это машинная пустота? Что мы, негодяи, «нолики» рубим? Бездушную математику. Так что ты это — запрись здесь от нелюдей и выдай нам человеческое, чтоб душа прям запела, чтобы Андрюха мне премию выписал — да, Андрюха?

«Мстит. Мелочно мстит. Но разве их музыка — это не циферки для машин? Без эмпатии, бездушный расчет артиллерии. Пулемет с бесконечными патронами вместо нот. Вопят и рыгают, как свиньи. А ведь считают себя элитарным сословием. Музыкантами себя мнят. Эти вот».

Вслух он сказал:

— Я попробую.

— А роллы? Ты же роллы хотел!

— Хотел…

— Пей вот, чтоб пелось.

Брат всунул ему в ладонь прохладную банку.

— Поэт должен быть пьяным! Рок-н-ролл, роллы, ну что же ты! Эх, поколение… Ничего не умеют: ни пить, ни рубить, ни девчонок за всякое щупать. Ничего, скоро научишься.

— Да умею я все…

— Уметь мало! Ты на курсы иди, там научат — да, Андрюха? Вы у меня запоете с Миняевым, я тебе лично спою, вот те крест!

Креста на груди у Кирилла отродясь не было. Был лишь нелепый совет «Узбагойся», которому Сыролийский не следовал.

«Ты-то споешь… Алекситимичную[7] песенку».

— Киря, можно я тут…

— Можно. Только сначала покурим. Что? Пойдем, говорю. Воздухом вечерним подышим, и виды там — закачаешься!

Федор вздохнул. Деваться ему было некуда.

— Какие масштабы! Красота-то кругом какая! Не район, а Швейцария! Вон, гляди, наш «корабль»[8] через железку видать. Мамка, небось, сериалы крутит турецкие. А ты чего, Андрюха, молчишь?

— Так я мать вашу не знаю…

— Так узнай: Сапрыкина Ксения Константиновна. По четвергам предпочитает есть борщ, в субботу — оладья; вкуснющие!.. Эх, она сама себя, Андрюха, не знает. В ней потенциала знаешь сколько: прорва потенциала! Жаль, что потрачен весь, и на пенсии. Внуков все ждет. Федька, заделаешь мамке внуков?

— Сам заделай…

— Не могу: татуировки. Вдруг внукам передадутся.

Федор фыркнул, Толоконников сделал затяжку. Все трое отпили из банок. Они стояли на балконе последнего этажа и озирали окрестности. Балкон выходил на юг: массивы домов заслоняли собой горизонт, но именно здесь, отсюда, различалась звенящая в синеве перспектива северных районов Санкт-Петербурга. Перспектива была зажата кирпичными двойниками. Если стояла ясная погода — вот как сейчас, — то можно было увидеть пятно залива.

— Вы когда-нибудь думали, — подал голос Федор, — что это ведь издевательство? Жизнь тут, на севере Питера, со всеми этими проспектами Композиторов и Художников, улицами Есенина, Шостаковича, и даже с собственным вот Парнасом — разве не издевательство? Вы гляньте на лица и на дома, под ноги себе посмотрите — какое же разочарование!..

Брат и его новый начальник скучающе слушали Федора — и Федор умолк. Кирилл кивнул в знак одобрения.

«Ну и пожалуйста. Всюду уныло и серо — вот из-за вашего равнодушия. Вы, ребята, точь-в-точь эти спальники, как загаженные районы окраин; всюду уныло, и даже в центре: сверни с облупившейся красоты и… бесконечная бездна уныния. Хотя Петроградка мне нравится: тихая, со своей атмосферой, и Каменный остров еще. А и правда: вон моя хата с краю, чтоб ее, за убогими гаражами. Мама действительно что-нибудь смотрит. Ей нравится, что я сюда к брату хожу: она от меня отдыхает. А мне где от всех отдохнуть?..» Федор сплюнул через край ограждения. Слюна полетела перламутровым сгустком, через секунду слюну разорвало в серые клочья и… вдруг что-то шмякнулось рядом.

«Что за фокусы?»

На ограждении застыл целехонький белый плевок. Федор с удивлением поднял голову к небу. Мимо лица промелькнул непотушенный сигаретный окурок. Упал посреди трех пар ног на бетонную плиту пола.

— Ребята, — позвал, нахмурившись, Федор. — С неба окурки летят. Я один это вижу?

Но его не услышали. Тогда он снова посмотрел вверх, чуть высунувшись вперед: небо над ним заслонял темный прямоугольник. «Люлька, — вспомнил странное слово Федор. — Да это же те монтажники». Он хотел было спросить: «И это вы, что ли, не видите?», как Андрей и Кирилл разом подняли головы, реагируя на срывающийся крик:

— Але! На балконе! Жить надоело? Отойди, пацан, а то голову к черту снесет!

Старший брат схватил младшего за грудки и одним резким движением припечатал его спиною к стене. Андрей грузно и нехотя шевельнулся. Сердце Федора колотилось: он на секунду представил, как многотонная люлька сносит его лохматую от ветра голову «к черту». Он посмотрел на брата.

— Прикинь?..

От неясного ощущения он смог сказать только это дурацкое слово. В горле будто наждачкой натерли: очень хотелось пить. За Кирилловой спиной надвигалось нечто массивное. Андрей взглянул над собой, отступая к двери, ведущей к «общему» коридору. Теперь Федор видел: на толстых тросах, напряженных, тускло блестящих, мимо балкона медленно спускалась конструкция. «Двое внутри, третий сверху: крутит ими, как хочет. Захочет, и тормоза им сорвет. Они тогда полетят моментально к чертовой матери. Если прыгнуть — можно ли зацепиться за поручень, или влететь на балкон со всей дури? Вряд ли. Перебьет тело сразу, намотает и вывернет. Боже, да о чем я тут думаю…»

— Здрасьте! — крикнул рабочим Кирилл. — Вы чего людей так пугаете? Никаких объявлений не было: ни на стенде, ни в общем чате! Вас правление наняло?

Люлька двигалась, и за ней двигалась массивная тень. Рабочие удерживали в руках огромный рулон, прикрепленный к хитрому механизму: темная ткань рулона липла к воздуху, стене и балкону от самой крыши. Люлька громко скрипела: Кирилла никто не услышал. Один из рабочих вновь закричал — не отвечая, а как бы продолжая предупреждение:

— Курите на пятом, мы до пятого едем! Вентиляции нет, материал очень плотный! Поняли?!

Монтажник и Федор встретились взглядами. «Жуткий какой. Почему он жуть на меня наводит? Своим жабьим лицом. Он бы и дальше поехал, людям на головы, и вниз бы пошел, как штопор. Прямиком до конечной. Он бы там всем сказал: „Двери закрываются“, но без „Осторожно“, а грубо так, чтобы голову „к черту“. Господи, ну и рожа».

— Да что за херня, — процедил Сыролийский. Балкон медленно накрывало неестественно густой тенью. Второй рабочий следил за лебедкой, сжимая в сизых губах сигарету.

— На пятый спустимся или в квартиру вернемся? Хм, вот, нашел: виниловое полотно с покрытием для сольвентной печати, армированное полиэстеровой нитью, используется для брандмауэра, то есть наружной рекламы в виде натянутого панно, чаще всего на глухой стене дома…

— Тут ведь люди живут… Тут не глухая стена.

Федор с благодарностью кивнул Андрею: информация хоть и не объясняла причин происходящего, но возвращала к реальности своей сухой конкретикой. Правда, тембр Андреева голоса заставлял сжимать зубы от неприятного резонанса внутри головы. Еще в голове звенел скрежет удаляющейся вниз конструкции. Все на балконе сделалось едва различимым для глаз. Плотная ткань пропускала лишь слабые отблески заходящего солнца.

— Тут-то никто не живет, это черная лестница. Не хочу я на пятый. Отсюда виды, а там…

— А интересно, только балконы закроют? Выйти бы, посмотреть — что они налепили. Какой-нибудь политический бред…

— Федька, не умничай, либерал мамкин.

— Ищу вот какую-нибудь информацию. Связь тут плохая…

Кирилл открыл очередную банку пива. Ткнул пальцем в баннер, принюхался.

— Не пахнет ничем… Погоди, что значит — плохая? Тут лучше всего всегда ловит.

— Ну вот, одна «палка». И… вы не поверите, я в «2G»[9].

— Ты или твой телефон?

Сыролийский все тыкал и тыкал в ткань пальцем. «Лучше бы ему так не делать», — почему-то подумалось Федору. Он уже перестал различать черты лиц. «Что они говорят?» На какой-то короткий момент ему показалось, что он потерял слух. Но нет: раздался утробный глоток и отрыжка.

— Мобильная сеть. Такое бывает, если…

— Если вовремя не прекратить тарахтеть; знаем мы, знаем. Давайте на пятый, что ли, действительно спустимся. Куда, Андрюха, по лестнице веселей: будем этому пролетариату фиги неприличные в рожи совать! Федька, айда наперегонки!

Старший брат сорвался с места, шумно вторгаясь на черную лестницу; младший, подчиняясь по-детски счастливому импульсу, толкнул Андрея в плечо и кинулся следом. Андрей допил пиво, смял банку и бросил в угол балкона. Глянул перед собой — вокруг колыхалась странная темнота, — и направился к лифту.

— Твою ж мать, ты откуда выпрыгнул, Ромка?

С бетонных ступеней на братьев смотрела благообразная физиономия молодого человека: ухоженного, аккуратно остриженного, гладковыбритого, с острыми черными внимательными глазками. Молодой человек был облачен в сюртук на голое субтильное тело — самый натуральный сюртук, какие носили, наверное, в начале двадцатого века, приталенный, однобортный и длинный, почти до колен, цвета жженого тростникового сахара. Ниже, на стройных ногах, нелепо и вызывающе, топорщились складки клеша серо-голубых джинсов, и шевелились пальцы, заключенные в объятия черных резиновых тапок. Лицо франта было чрезвычайно бледным.

— Выпрыгнул и ладно-с, чего орать, эка невидаль. Ромка то, Ромка се, я вам Ромка, а не рюмка, как нальете, так и выльете, нашли, кого слушать: выпрыгнул, понимаете ли-с…

Федор глядел в угол лестничного пролета: брат стоял над поверженным Ромкой. «Как он разговаривает странно, и безумно одет. Чего это он не встает?» Федор спустился, собираясь протянуть руку. Кирилл качнул головой:

— Ну, если, в порядке, валяйся тут на здоровье. Федька, не обращай внимания, это… я потом расскажу.

«А действительно, откуда он выпрыгнул?»

Кирилл прошел мимо лежащего в углу человека.

— Р-р-роман! — с гордостью прорычал франт, различая над собой Федора, и Федор вдруг разглядел на тонкой шее платок: бежевый, повязанный с истинным мастерством. — А вы друг Р-р-романа, нас накануне и заочно представили-с к медальону. Рад знакомству, располагайте мной: чаю изволите-с, пряничков иль адюльтеров?

— Да не слушай его!..

Кирилл схватил Федора за рукав, потянул вниз.

— Если фрау угодно-с, я тотчас объявлю тихий час, и вы сможете выкурить собственноручно мною набитое чучело. Позже, конечно, верховая прогулка с борзыми и проба опунций; в этом году все особенно хорошо-с!..

Федор недоуменно оглядывался: фигура Ромки скрылась за поворотом. Брат дыхнул пивным духом в лицо:

— Помешанный местный, на учете, не буйный. Но если собеседника заведет — туши свет, ну ты слышал. Мы, кажется, этих работничков слегка обогнали. Давай-ка отдышимся…

Они вышли на «общий» балкон десятого этажа. Здесь было прохладно, свежо — как обычно. Ничто не мешало взглянуть на отсвет заката, ползущего по массивным кирпичным бокам. Только залива не было видно; ничего не было видно, кроме зданий и части двора. Внизу уже зажглись фонари, спрятанные в колоннах. Федор с опаской глянул наверх. «Нет уж, у стеночки постою. Хм, может у них перерыв: люльки этой не слышно».

— Слушай, братишка, тебе твоя эта шарага нравится?

— Шарага?..

— Да я про учебу твою говорю. Понятно, что нравится: там девок, как овец при бессоннице, но ты вот прикинь — ну отучишься ты, и чего? Детишкам мозги править будешь? Ты их видел вообще — детишек? Да ты сам как ребенок ведь, Федька! А я о тебе забочусь; заткнись, не перебивай, знаю, возразить хочешь. Ты о мамке подумай: она у нас уже старенькая. Да, я ей помогаю, но у меня, понимаешь, все не так радужно. Видал? — с повышением опрокинули. Приличная прибавка светила, если бы не жирная задница. И хрен он мне чего сверху положенного даст, удавится. Короче, я вот чего тебе предлагаю: иди, Федька, к нам. Интерном. Научим тебя код писать, не сложнее, чем песни и отчеты про девиацию. Я серьезно. За год выучишься, стипендию получать будешь, а потом мы тебя на джуна сунем, с пакетом, все как у взрослого: страховка, отпуск там, жрачка в офисе. Красота! Ну, что думаешь? Да чего думать, завтра же шарагу бросай и к нам!

Волосы Кирилла волновались от ветра. Он снова курил, лицо налилось рыжим отсветом. «В папашу пошел. Красивый. А я в мамку… Она у нас на любителя».

— Ну, что молчишь? Я специально пешком вниз потопал, знал, что боров занудный на лифте поедет; хоть бы он там застрял с этим Ромкой; ха-ха-ха, вот бы на это взглянуть! Слушай…

Он затушил окурок о стену. Федор ждал: кинет с балкона?

— У нас система работает, я тебе честно скажу: приводишь интерна — бонус. По рекомендации интерну контракт — тоже бонус. И так далее, каждый грейд; повышение, то есть. Я, понятное дело, всегда на два-три грейда выше буду, и, естественно, всегда тебя порекомендую. И никакой протекции, у нас даже фамилии с тобой разные. А часть бонуса — тебе, не обижу. Ты ж не дурак, ты освоишься! Ну?

«Мне отвечать ему надо? К нему идти — гоблином?»

— Да сейчас все хотят войти в айти[10]! Ты чего! Через пять лет тоже квартиру купишь, любую гитару, любая девчонка твоя!

«Не хочу я любую, и входить никуда не хочу. Мне бы выйти, да поскорее». Федор с тоской глянул на брата. Ему показалось, что он вновь слышит скрежет люльки — или голос Андрея. В голове гулял тупой хмель.

— Ну хорошо, не отвечай сейчас. Подумай. Ты еще вот что скажи: ты у нас девственник?

Федор вспыхнул, разлепил, наконец, губы:

— У кого это — у вас?

— Ну-ну-ну, да не злись! Ты же брат мне, я беспокоюсь по-братски. Так чего?

— Через плечо, — огрызнулся Сапрыкин, с вызовом глядя на Сыролийского. Тот выдержал взгляд и щелчком послал прочь с балкона окурок. «Свин натуральный. Придурок».

— Ну и рожа у тебя, Федька. Идем, сыграю твой рифф, пока не набрался крестьянским пойлом. Ха-ха-ха! В «ре», говоришь?

Сверху вниз незаметно двинулась тень.

На пятом этаже их поджидал Андрей Толоконников: замерзший и недовольный. Он жался к стене горчичного цвета, похлопывая себя по толстеньким бедрам. В руке был зажат телефон.

— Что вы так долго? Я тут совсем околел.

Федор неприязненно сморщился.

— Все, что тебя не убивает, — сказал Сыролийский, доставая очередную сигарету из пачки, — убьет тебя в следующий раз. Покурим быстренько и пойдем. Ну, как тут связь?

Он открыл дверь на балкон. Потянуло прохладой осенних сумерек. «Эти до заката обещали закончить. Мы их видели на десятом, а потом они вроде бы встали. А как они вылезли-то? Колымагу их отсюда не видно. На крышу вернулись?»

— Связь в порядке; кстати, так ничего и не нашел о монтажных работах в вашем доме. Еще я заказал суши. Через час обещали доставить. Адрес верный?

Андрей назвал улицу, номер квартиры и дома. Кирилл кивнул. Федор сказал:

— Спасибо…

— Пожалуйста. Я много взял, я голодный. Кто-то еще придет?

Федор замер, а Сыролийский ответил, прикуривая:

— Если придет, пельменей сварю.

Посмотрел вниз задумчиво, с легкой насмешкой сказал:

— А действительно, Федька-то в чем-то прав в своем юношеском снобизме… Сами ведь над собой издеваются, и не видят, не понимают как будто. Смотрите, сколько народа паркуется: на газонах, проездах пожарных; народ! Тут же паркинг на несколько сот квадратных метров, а нет, экономят. Потом развезут газончик по всему городу. И начнутся пыльные бури Питера… Слышь, Федька: дарю название! Душевно звучит?

«А потом стрясешь за подарок, знаем, плавали; но звучит…»

— А почему к твоему дому не подъезжают? Я вас пока ждал, заметил: к другим домам толпа от метро шла, а сюда человек десять от силы. Ну, может двадцать.

— Так они узнали, что ты здесь сегодня, Андрюха, и решили домой не возвращаться. Пришли самые ненормальные.

— Да ну тебя. А серьезно?

Кирилл всматривался в болезненно-желтое пространство двора. В длинных пальцах тлел огонек сигареты. «Ему так идет: стоит как герой сериала. В этаком антураже ему самое место».

— Въехали самые нетерпеливые, вроде меня. Кто-то ремонт еще не закончил, так и живут в суете и грязище. В соседнем подъезде еще меньше людей. Дом-то сдали, но обнаружились неполадки — ничего нового. Пойдемте, что ли, выпить охота.

— Погоди, я Феде кое-чего хочу рассказать, а то забуду потом; вдруг ему пригодится для песен или еще для чего…

Кирилл обернулся, и Федор различил на лице брата язвительную улыбку. Андрей монотонно заговорил, вызывая, однако же, у Федора удивление и интерес:

— Вот ты сказал, что жизнь здесь вроде как издевательство, дисгармония социальная и культурная, и так далее, и так далее, упомянул Парнас. Мне интересно стало — я ведь не местный, — откуда название. Парнас — как-то странно звучит, антично. Действительно, в Греции существует такой горный массив, и в древности считался священными горами Аполлона; там обитали музы и…

— Представляешь, что он с ними выделывал?

— Да, спасибо, Кирилл, за дельный комментарий, так вот, Парнас на протяжении более чем двух тысячелетий упоминается в культуре как символическое местообитание поэтов и вообще деятелей искусства. Гора Парнас считалась средоточием земли…

— Все правильно: земли вокруг завались, но мы строим это…

— Дай закончить, пожалуйста. Название горы — Монпарнас — также было дано кварталу Парижа на левом берегу Сены, где художники и поэты собирались и публично читали свои стихи.

— Я тоже хочу Федьке помочь, погоди-ка, постой, умное лицо еще сделать надо; правда, не наизусть, уж простите. Вот, «Монпарнас»… Ага, слушайте: «В восемнадцатом веке на углу нынешних бульваров Монпарнас и Распай находилась огромная куча строительного мусора. Студенты Латинского квартала, приходившие сюда декламировать стихи, в шутку прозвали ее Парнасом. Квартал Монпарнас стал популярным в начале двадцатого века, когда здесь в легендарных кафе и кабачках стала собираться вся творческая интеллигенция. Сюда приезжали писатели, скульпторы, художники, поэты и музыканты со всего мира, чтобы найти себе дешевую квартиру или комнату, как, например, в многонациональном общежитии «Улей». В то время как бедная творческая диаспора боролась за свое существование, богатые американцы приезжали на Монпарнас, чтобы зарядиться творческой атмосферой квартала. Поэт Макс Жакоб сказал как-то, что он приехал на Монпарнас «чтобы грешить». Марк Шагал[11] выразился более сдержанно: «Я хотел увидеть своими глазами то, о чем я столько слышал. Эта революция глаза, ротация цветов, которые вдруг неожиданно смешиваются с другими цветами и превращаются в поток линий. В моем городе такого не было». Чтобы грешить, ребята — смекаете?

Кирилл отвел взгляд от телефона, подмигнул Толоконникову. Лицо Сыролийского было пунцовым: от свежего воздуха и странного удовольствия.

— А я и думаю, что ж мне так хорошо здесь живется, да еще и в кредит! А это вот почему! Так наш пустырь обозвали в честь парижской Гоморры или святилища как там его?

В глазах Андрея мелькнула искра превосходства.

— Самое смешное, что нет. Ваш Парнас всего-навсего сокращение: Парголовская насыпь. Это холм рядом, в Шуваловском парке. Создан руками крестьян графа Шувалова.

— Ничего себе — «всего-навсего»! Да ты глянь: все в домах, квартал за кварталом, это же город целый! Настоящий, людьми созданный, а не мифическим чудиком или писаками-недоумками! Тут жизнь! Тут страдания настоящие. Здесь только страдать можно: ты глянь! Вот они, новые петербуржцы. Паркуются. Набиваются, как в консервы, корюшкой пахнут. Здесь у людей перспективы, зажатые стенами и кредитом. Тут простор! — от двери и до окна в двадцать шагов! Красота! Счастье! Здесь селятся сильные люди. Они на что угодно пойдут, чтобы счастливее стать — из вредности, добровольно. Они пашут с утра и до вечера, обменивая халупы родителей вот на это вот, приезжая из тьмутараканей; если им здесь лучше, что ж они бросили там? Сумасшедшие, смелые люди — в здравом уме здесь не селятся. Что вы на меня так смотрите? Я думаю, что я смелый. Вон, Федька, видишь: наш старый «корабль». Ты кого каждый день там встречаешь, на этом кладбище «кораблей»? Правильно, живых мертвецов, морячков с утонувшей посудины. Их не надо оплакивать, им не надо оплачивать — ничего не надо оплачивать, они свое получили, поэтому их давно уже нет. Им подбросили все: жилье, образование, место работы, даже друзей и семью. Им этого не понять, каково самому быть хозяином жизни, свою они попросту доживают. Наш Парнас честный, наш Парнас — это вызов. Сама жизнь это вызов, конкретные действия. А в спальниках этих спят мертвым сном. Бегите оттуда скорее! Если оглянешься в тридцать: панельки, то знай — нежилец ты уже, нет тебя, Федя, пропал.

— А здесь? — мрачно спросил брата Федор.

— Здесь все просто: перепродажа, инвестиция, котлован — снова перепродажа. Мне ведь тоже на Петроградке нравится. Или, скажем, условный Париж. Если через пять лет оглянусь и не увижу вместо Парнаса тот самый Парнас, тот, что Мон, плюнь в меня, только знай: я пытался. И плевать разрешу, если сам сойдешь с «корабля» — но не как гребаный капитан, а впередсмотрящий, вовремя приметивший айсберг.

«Или крыса…»

— Ты подумай о моем предложении, — Кирилл легонько ткнул брата в плечо. Андрей буднично сообщил:

— Курьер ожидается через пятнадцать минут.

«Стемнело совсем, наверное. Не понять из-за этих панелей».

Руки замерзли; пальцы вжались в гитарные струны. Ноты мазали, ритм шатался, навязчиво отмерял свое метроном. «Ну же, давай. Соберись, это легкая партия!» Федор застучал ногой себе в такт, и в бутылке, спрятанной под столом, чуть колыхнулся «Рислинг». «Вот почему я такое вообще сочиняю: „Не подходи ко мне. Стой, где стоишь, молчи“? Мне кажется, или эти-то установки мне все портят с девчонками? Боюсь я девчонок, что ли? И это в двадцать-то лет! Ладно, не отвлекайся. Эти, кажется, поутихли; а хотя, я их слышать не должен».

Федор остановил бег метронома, прислушался: тишина, только дрожал высокочастотный мусор от подключенной в звуковую карту гитары. Положил пальцы на струны — звук исчез. «Будто в космосе… А хотя, откуда я знаю, каково там. Это Андрюха все знает, но я у него не спрошу. Есть охота. Так, еще дубль…»

В этот раз пошло как по маслу: пассаж легко, динамично лег между фортепианными нотами и перкуссией. Федор закрыл глаза; пальцы знали, что делать; исполнение соответствовало задумке: редкий вид удовольствия.

Кто-то тронул Федора за плечо; смазалась нота. «Да твою ж мать! Ведь почти от и до записал… Что там еще такое».

— Эй, Паганини[12]! Дело на миллион есть.

Старший брат стоял за спиной, на груди по-прежнему пестрел дурацкий призыв: «Узбагойся». В дверном проеме маячила кухня: часть стены с телевизором. На экране огромный рыцарь норовил раздавить оборванца.

— Суши доставили?

— Лучше. Надо сходить за льдом. Мы лед забыли купить. Сбегай, нагуляй аппетит. И пива еще возьми. Вот.

Сыролийский небрежно кинул на стол скомканные банкноты. Федор с неохотой отставил гитару. Возражать было без толку.

— Карту дашь?

— К метро сбегай, «Пикси» до девяти работал.

— Издеваешься?..

— Это ты своей тягомотиной над человечеством издеваешься, а я просто констатирую факт. Ну давай, я тебе ролл с тунцом от Андрюхи припрячу, я знаю, ты с тунцом любишь. И имбиря побольше. Я ж помню, я папка.

Федор сжал зубы.

— Так значит, курьер все-таки приходил?

— Да не было никого, говорю же. Если ты прямо сейчас пойдешь, успеешь на тепленький рис. Возьми две упаковки, остальное на пиво, там, у автобусной остановки…

— Знаю я…

Метроном отмерял бессмысленное сейчас время.

 Намеренное искажение термина «Взрывные согласные»; такие, например, как «п», «т» или «б».

 Полина Гагарина (род. 27 марта 1987г.) — российская эстрадная певица.

 Здесь: короткая ежедневная встреча команды для синхронизации работы.

 (от англ. junior, младший) — новичок, выполняющий простые задачи и требующий наставничества.

 Здесь: «обратная связь», развернутый отзыв на работу, с помощью которого можно обозначить сильные и слабые стороны сотрудника.

 Здесь: «Мягкие навыки», часто используется как синоним навыков общения или эмоционального интеллекта.

 Алекситимия — трудности в определении и словесном описании своих эмоций и чувств, а также чувств других людей. Алекситимичные люди испытывают снижение способности к символизации, в частности к фантазии; фокусирование преимущественно на внешних событиях, в ущерб внутренним переживаниям; склонность к конкретному, утилитарному, логическому мышлению при дефиците эмоциональных реакций.

 1ЛГ-600 — советский типовой проект жилых домов индустриального домостроения. Внешне напоминают палубные надстройки океанских лайнеров, отсюда народное прозвище «дом-корабль». Строительство домов 600-й серии осуществлялось с 1967 по 1989 год в Ленинграде и некоторых других городах СССР, а также в городах Польши.

 2G — аббревиатура для обозначения второго поколения беспроводной телефонной технологии, запущенной в эксплуатацию в 1991 году.

 Здесь: IT — информационные технологии.

 Марк Захарович Шагал (1887—1985 гг.) — российский и французский художник еврейского происхождения. Также писал стихи на идише. Один из самых известных представителей художественного авангарда XX века.

 Никколо Паганини (1782—1840 гг.) — итальянский скрипач-виртуоз, композитор.

3

Жил один мудрец, теперь его нет,

Он вернулся из Китая и зажег на кухне свет.

И к нему пришла соседка — якобы за солью, —

А сама сняла трусы и показала, где ей больно.

«Сплин»

«Любовь идет по проводам»

Федор Сапрыкин натянул на взъерошенную голову наушники и разочарованно выдохнул. «Перезагрузить забыл, вот дурак. Вернуться? Нет, неохота…» Он сбежал по ступенькам с четвертого на первый этаж. Толкнул дверь, за которой были слышны голоса, сигнал прибывшего лифта и гул шагов — обычная вечерняя суета многоквартирного дома. Федор дождался, пока звуки стихнут, и вышел в ярко освещенный квадрат с широким окном во всю стену.

— Марья Андреевна!.. — негромко позвал Федор, постучав по стеклу костяшками пальцев. — Вы еще здесь?

Площадка перед окном была залита светом, но там, внутри комнатки, все лоснилось от полумрака. Федор отражался в стекле: он стоял здесь, но будто и там, в темном пространстве. «Она же работать должна до утра. Или нет?» Федор вздрогнул: сквозь стекло на него пристально смотрели глаза. «Вот дура старая. Чего она там затаилась?»

— Марья Андреевна, у вас не найдется иголки?

Марья Андреевна шевельнулась. Полумрак встрепенулся: отблески света выявили отдельные детали в облике женщины: пуговицы кардигана, крупные бусы на толстой, покатой шее, серьги в оттянутых мочках. Рот разъехался в стороны — женщина улыбнулась. «Ее там заперли, что ли, и высосали весь кислород? А я иголку прошу, чтобы лопнуть все?» Федор тронул дверную ручку: дверь в комнатку с легкостью отворилась. Он замер на границе света и полумрака, не решаясь войти. С этой позиции Марья Андреевна была не видна.

— Мне бы иголку, мне кое-что уколоть только…

«Что я несу, господи. И чего она все молчит?»

Тут он понял, что так и не снял наушники с головы. Слишком уж Федор привык к их несущественному весу, к тому, что музыка всегда — или почти всегда — ограждала его от окружающего мира. Сейчас музыки не было, но особая конструкция фильтров не пропускала звук. Федор сдвинул с правого уха наушник.

— …Возьми вот булавочку. И на курточку приспособь, а лучше к майке или футболочке, так, чтобы никто не видел.

Голос громко влетел в сознание — Федор аж пошатнулся. И тут же из полумрака явилась фигура.

— Вот, держи. А то он на тебя так смотрит сегодня. Нет-нет, он мальчик хороший, но братья иногда ведь так ссорятся, страсть просто, аж до крови; ох, ну держи вот.

— А чего вы тут в темноте?.. — спросил сбитый с толку Федор. «Чего это она так о Кирилле? Никак он не смотрит; да ну».

— Почему в темноте?

Женщина протягивала Федору обыкновенную английскую булавку. Булавка матово серебрилась в рассеянном освещении; в подвесном потолке была спрятана лампа, и лампа делала свое дело: светила. Федор стянул второй наушник, осматриваясь: комнатка шага на три-четыре в ширину и длину, под окном стол с папками, документами, стационарным телефоном. В угол втиснут компьютерный монитор: картинка была поделена на несколько равных квадратов, в каждом квадрате рябило монохромное изображение, передаваемое с камер наблюдения. «Света совсем ведь не было только что. Наверное, датчик сработал. Ну ладно — датчик, но я бы увидел через стекло отсвет от монитора».

Марья Андреевна вжала пухленький палец в стержень, высвобождая иглу. Федор протянул руку.

— Спасибо-спасибо, я только вот… Мне…

Он бездумно, на автомате, произвел нехитрые действия: вытащил из кармана «Walkman», отыскал отверстие в корпусе и вдавил туда острием. Ладонь озарилась слабым серым свечением: плеер был снова в порядке. Федор с облегчением улыбнулся.

— Хитрая какая игрушка, это что же такое, для музыки? Нет-нет, Феденька, ты оставь. Вот сюда приколи, от дурных глаз.

«Прямо как матушка; это возраст такой — суеверный? А, ладно. Что, жалко мне, что ли?»

Он дал женщине прицепить блестящий предмет к изнанке ворота свитера. Игла приятно обожгла кожу холодом.

— Спасибо, — Федор натянул было наушники на голову, как вдруг вспомнил. — А что рабочие делали? Ну, днем которые были.

— Так по плану: вчера первую лестницу сдали, сегодня и завтра у нас.

Федор бездумно кивнул, направляясь к выходу.

— Холодное водоснабжение, опять в подвале гудеть до вечера будут! — глухо ударил голос Марьи Андреевны, но Федор уже был на улице и слов этих не услышал.

«Хрен им японский, а не метро. Я по такой холодине туда не пойду. Скорчу рожу бабуле, интересно — увидит?»

Сапрыкин в самом деле показал язык, ухмыльнулся — жутко и странно, прямиком в объектив камеры: та приютилась под козырьком. В последний момент Федор решил помахать рукой — «чтобы не выглядеть идиотом». Довольный собой, он двинулся вдоль стены к дальнему углу дома. «У Артура лед есть. Темно-то как, хоть глаз выколи. Дерьмо, а не двор!..»

Мысли обволокло медитативной мелодией.