Глава II. Марта Танси

– Кстати, Лонгклюз, – начал Ричард (приятели вступили на плиточный пол коридора, который вел к бильярдной), – вы ведь любите живопись. Есть тут один холст – говорят, кисти самого Ван Дейка; висит у экономки в комнатке. Надо бы его почистить, в раму вставить да вернуть на исконное место. Не взглянете ли?

– О да, с превеликим удовольствием.

Они как раз поравнялись с нужной дверью; Ричард Арден постучал.

– Войдите, – послышался дрожащий старческий голос.

Ричард распахнул дверь.

Комната утопала в мутно-розовых сумерках. Со стены прямо на Логнклюза и Ричарда смотрел бледный сэр Томас Арден, во время великой Гражданской войны[7] сражавшийся за короля. Взгляд его был тверд, но исполнен меланхолии; солнечные лучи скользили по длинным волосам сэра Томаса и по его доспехам. Вечерний свет вел игру столь деликатно, а мастер с таким искусством прописал рефлексы, что казалось, сэр Томас сию минуту отделится от темного фона и шагнет за пределы своей тусклой рамы, приветствуя гостей. Экономка, миссис Танси, сидела в комнате одна; она поднялась навстречу молодому хозяину.

Мистер Лонгклюз, завороженный изумительным старинным полотном, застыл на пороге; с его уст сорвалось:

– Святые небеса! Да ведь это шедевр! Поразительно, что о столь великолепной работе известно столь малому числу людей.

Сказавши так, мистер Лонгклюз продолжал взирать на картину, оставаясь в дверном проеме.

Услыхав его возглас, старенькая экономка вздрогнула и обернулась к двери; судя по выражению ее лица, она не сомневалась, что сейчас явится призрак. Дрожь была в ее голосе, когда она ахнула: «Боже! Что это?»; дрожала и рука, простертая к мистеру Лонгклюзу. Вся кровь отлила от ее щек, лицо исказилось, глаза остекленели от ужаса.

Мистер Лонгклюз шагнул в комнату. Миссис Танси вся словно скукожилась, и еще напряженнее стал ее взгляд. Сам же мистер Лонгклюз тотчас отпрянул, как случается с тем, кто у ног своих внезапно видит змею. Несколько мгновений эти двое таращились друг на друга с необъяснимой, но явной неприязнью.

Правда, мистер Лонгклюз овладел собой уже буквально через пару секунд. Ричард Арден, который с самого начала смотрел только на портрет, отвлекся, чтобы заговорить со своим приятелем, и успел заметить на его физиономии не более чем тень потрясения. Тень растаяла – однако он ее видел, как видел и перекошенное лицо экономки. Сцена вызвала мгновенный шок. Ничего не понимая, Ричард переводил взгляд с Лонгклюза на миссис Танси – и это недоумение живо заставило первого взять себя в руки. Хлопнув Ричарда по плечу, мистер Лонгклюз с усмешкою выдал:

– В целом свете не найти такого невротика, как я!

– Вам не кажется, что здесь слишком душно? – спросил Ричард, держа в уме странные взгляды, которыми только что обменялись его приятель и старушка-экономка. – Миссис Танси топит камин в любое время года – не правда ли, Марта?

Марта не ответила; она, похоже, и не слыхала Ричардовых слов. Прижав к сердцу иссохшую руку, она попятилась к дивану, села и стала лепетать: «Господь Вседержитель, озари нам тьму, на Тебя уповаем!» В целом Марта Танси имела такой вид, будто сейчас лишится чувств.

– Самый настоящий Ван Дейк, – заключил мистер Лонгклюз (он уже некоторое время внимательно смотрел на картину). – Это полотно можно отнести к лучшим портретам великого мастера. Лично мне не встречались вандейковские работы, по силе воздействия сравнимые с вашей картиной. Напрасно вы держите ее здесь; напрасно не реставрировали.

Мистер Лонгклюз шагнул к картине и осторожно взялся за нижний угол рамы, отделив ее от стены.

– Вы правы, нужна новая рама. Только предупреждаю: портрет не вынесет тряски. Холст подгнил во многих местах, краска вот-вот начнет отваливаться целыми хлопьями – взгляните сами, вот с этого ракурса. Весьма, весьма прискорбно, что вы оставили картину в таком небрежении.

– Да, верно, – согласился Ричард; сам он смотрел на миссис Танси. – По-моему, Марте нездоровится. Я оставлю вас на минуту, Лонгклюз. – И Ричард торопливо подошел к дивану. – Что с тобой, Марта? Ты больна? – ласково спросил он.

– Да, сэр, мне худо. Вы уж простите, что я сижу – ноги меня не держат, сэр. Неловко вот только перед джентльменом.

– Сиди, не вставай. Да что с тобой такое?

– Жуть взяла; так всю и трясет, так и колотит, – пролепетала старушка.

– Вы только посмотрите, до чего искусно выписана кисть руки, – тоном знатока говорил между тем мистер Лонгклюз. – А эти рефлексы! Такое световое решение под силу только мастеру. Портрет восхитителен. Невозможно наблюдать его в столь неподобающем состоянии и в столь жалком месте и не чувствовать гнева! Будь я владельцем этого полотна, неустанно показывал бы его всем своим гостям. Я повесил бы портрет на самом виду, чтобы каждый, кто вступает в мой дом, мог любоваться им. Ни одна трещинка, ни одно пятнышко на этом холсте не ускользнуло бы от моего внимания – с такой бдительностью я мог бы отмечать разве что симптомы смертельной болезни своего сына или вести счет благосклонным взглядам повелительницы моего сердца. Посмотрите сами, Арден! Да где же он? О!

– Тысяча извинений, Лонгклюз! Моя милая старушка Марта нездорова и, кажется, сейчас потеряет сознание, – отозвался Ричард.

– Вот как! Надеюсь, ей уже легче, – произнес Лонгклюз, с озабоченным видом подходя к дивану. – Могу я быть чем-нибудь полезен? Не позвонить ли, чтобы сюда пришли и оказали помощь?

– Меня отпустило, сэр, благодарствую; совсем, совсем отпустило, – сказала миссис Танси. – Это пустяки, сэр, только вот… – Снова ее проницательный взгляд устремился на мистера Лонгклюза, который, впрочем, уже ничуть не был смущен и не выражал лицом ничего, кроме участия, отмеренного согласно обстоятельствам. – Просто слабость напала… да страшно сделалось… сама не пойму, с чего бы, – заключила миссис Танси.

– Может, дать ей вина? Как думаете, Арден? – предложил мистер Лонгклюз.

– Спасибо, сэр, не надо вина, не пью я его. Озари нам тьму, на Тебя уповаем! Помилуй, Господи, нас, грешных! Я каплями лечусь, сэр, нашатырем да валерьянкой; в воду надобно накапать того и другого, сэр, от беспокойства оно очень пользительно. Право, и не припомню, когда со мной такое в последний раз приключалось.

– Ты уже не такая бледная, Марта, – ободрил Ричард.

– Я совсем оправилась, сэр, – вздохнула миссис Танси.

Она приняла свои капли и действительно выглядела неплохо.

– Давай-ка я пришлю к тебе кого-нибудь из горничных, а? Мне надо ехать, а с тобой пусть живая душа побудет, – заговорил Ричард. – Смотри, Марта, не расхворайся; знаешь, как мне тяжко видеть тебя больной. Ты же моя дорогая старушка – помни об этом. Ты обязана выздороветь; хочешь, пошлем в город за доктором?

Ричард, говоря с миссис Танси, не выпускал из рук ее сухонькой ладони, поскольку душа у него, вне всякого сомнения, была добрая. Отправив к старушке одну из горничных, Ричард и Лонгклюз прошли в бильярдную, велели зажечь лампы и теперь наслаждались сигарами. Полагаю, каждый из них прокручивал в уме инцидент с экономкой; во всяком случае, молчание явно затягивалось.

– Бедная старенькая Танси! Наверное, она все-таки нездорова, – наконец выдал Ричард Арден.

– Ясно как день! – подтвердил Лонгклюз. – Значит, ее имя Танси? Она меня изрядно напугала. Я, было, решил, что мы с вами нарвались на сумасшедшую; о, этот ее дикий взгляд! А раньше с ней случались припадки?

– Никогда. Она, правда, ворчит и квохчет, но в целом еще крепкая. Сказала мне, что испугалась.

– Потому что мы ворвались к ней так внезапно?

– Никакой внезапности не было – я постучался.

– Ах да, верно. Я, видите ли, Арден, сам не свой от потрясения. Я ведь подумал, что имею дело с умалишенной и что она, чего доброго, ножом меня пронзит, – сказал мистер Лонгклюз, усмехнувшись и поежившись.

Арден рассмеялся; сигара его потухла, и ему пришлось заново ее раскуривать, что потребовало усилий. Убедило ли его объяснение? Нашел ли он, что слова Лонгклюза соответствуют выражению его физиономии – тому выражению, которое мелькнуло перед Арденом лишь на долю секунды, но запечатлелось в его памяти? Очень скоро мистер Лонгклюз спросил, нельзя ли подать ему бренди с водой; это мигом исполнили. В первом стакане было много бренди и совсем, совсем мало воды; но уже второй стакан был и выпит отнюдь не залпом, и две жидкости в нем находились в более-менее равных пропорциях. Мертвенно-бледные щеки мистера Лонгклюза чуточку оживил румянец.

К этому моменту Ричард Арден успел погрузиться в думы о собственных долгах и фатальном невезении.

– Не пойму, по каким таким законам мир крутится. В чем тут штука – в искусстве заводить знакомства? Или просто удача нужна?

Мистер Лонгклюз презрительно усмехнулся.

– Кое-кому, – заговорил он, – даны безграничная вера в себя, несгибаемая воля, а также ловкость и гибкость, благодаря коим владельцы сих даров справляются с любыми ситуациями. Эти люди – сущие гиганты от первого до последнего шага в своих деяниях; ну разве что неизменный успех вскружит им голову, как случилось с Наполеоном. Еще лежа в колыбели, они удушают змей[8]; лишившись зрения и будучи в преклонных годах, подобно Дандоло[9], рушат дворцы, сжигают флотилии и штурмом берут города. Но стоит только таким победителям возгордиться, как их постигает пресловутое Ватерлоо. Что до меня, в известном смысле я удачлив – у меня имеются деньги. Будь я подобен тому же Дандоло, я при старании через десять лет мог бы удесятерить свой капиталец. Я не стыжусь признаться, что разбогател благодаря случаю. Если вы не чистоплюй и обладаете двумя качествами – из ряда вон выходящей хитростью и неслыханной дерзостью, – ничто вас не остановит. Говорю вам, я – обычнейший человек; но я знаю, в чем сила. Жизнь – борьба, и победит в ней прирожденный генерал.

– Генеральскими способностями я, кажется, не обладаю; и притом я невезучий, – констатировал Арден. – Мне только и остается, что плыть по течению, минимально себя утруждая – ведь усилия с моей стороны все равно будут тщетны. Счастье – оно не каждому человеку дается.

– Счастье вообще не для людей, – возразил мистер Лонгклюз.

Ненадолго повисла пауза.

– А теперь вообразите, Арден, человека, который добыл денег больше, чем ему когда-либо мечталось, и вдруг обнаружил, что деньги – отнюдь не предел его упований, что он на самом деле жаждет награды совершенно определенной и во много раз более ценной. Он понимает, наконец, что без этого приза не будет счастлив ни часу, и, однако же, ни жажда, ни усилия не приближают его к заветной цели – цель остается далека, как звезда. – Лонгклюз указал на небесное тело, которое сияло с небосвода. – Счастлив ли такой человек? Куда бы он ни шел, при нем – его измученное сердце; он всюду носит с собой ревность и отчаяние; его томление подобно тоске по райским кущам изгнанного из оных. Так вот – это мой случай, Арден.

Ричард засмеялся, раскуривая вторую сигару.

– Что ж, если это ваш случай, стало быть, вы не из тех гигантов, которых мне тут живописали. Но ведь и женщины вовсе не столь жестокосердны, как вам представляется. Да, они горды, они суетны, они капризны; но открытое поклонение, заодно с упорством и страдальческой миной, сначала умасливает женское тщеславие, а затем и саму женщину. Ей, видите ли, ужас как трудно выпустить из коготков своего обожателя; она может лишь сменять одного на другого. Ну и почему вы отчаялись? Вы джентльмен, вы умны и любезны, вы все еще считаетесь молодым человеком, и ваша жена будет богата. Женщины это любят – все до единой. Дело не в алчности, а в гордыне. Не знаю, о какой молодой леди вы говорили, но и не вижу причин для отказа такому соискателю, как вы.

– Жаль, что я не могу открыться вам, Арден; однажды вы узнаете больше.

– Вот что, Лонгклюз… есть один нюанс. Вы ведь не обидитесь на правду? Сами вы были откровенны со мной, не так ли?

– Говорите, умоляю вас. Вы меня очень обяжете. Я столько времени провел за границей, что не помню многих тонкостей английского этикета и умонастроений моих сограждан. Может быть, мне пойдет на пользу членство в клубе?

– Пожалуй – особенно пока вы не завели дополнительные знакомства. Но с клубом время терпит. Я вам про другое толкую. Вы, Лонгклюз, водитесь с разным мутным народцем – с евреями, в частности; а ведь этим субъектам никогда не подняться даже до вашего статуса. Вас не должны видеть в сомнительной компании – возьмите это себе за правило. Только порядочные люди, Лонгклюз; только порядочные! Разумеется, человеку действительно влиятельному можно из-за окружения не волноваться – при условии, что он держит всякий сброд на расстоянии вытянутой руки. Но ваша юность, Лонгклюз, как вы сами говорите, прошла за границей; здесь, в Англии, вы еще не создали себе положение, и поэтому вам следует быть очень разборчивым, поймите это! О человеке судят по его приятелям; правильные знакомства очень важны.

– Тысяча благодарностей за каждый пустяк, который коробит вас, Арден, – произнес Лонгклюз с добродушной улыбкой.

– Вам только кажется, что это пустяки; для женщин они имеют огромный вес, – возразил Арден и воскликнул, взглянув на часы: – Боже! Мы опаздываем. Ваша двуколка у крыльца – вы ведь меня прихватите?

Глава III. Мистер Лонгклюз открывает сердце

Старенькая экономка почти вплотную подошла к окну; что же она видит? За стеклом ясная ночь, звезды сияют, озаряя густую листву вековых деревьев. И двуколка, и лошадь мистера Лонгклюза подобны теням. А вот и он сам; с ним Ричард Арден. Грум зажигает фонари, один из которых светит прямо в своеобразное лицо мистера Лонгклюза.

– Ох этот голос! Насчет голоса я бы присягнуть могла, – бормочет миссис Танси. – Как услыхала его – будто острою косой меня полоснули. Да только лицо-то вовсе другое – незнакомое. Почему ж человек этот память мою всколыхнул – мысли так и забегали, будто ищейки? Не успокоюсь теперь, покуда не вспомню. Это Мейс? Нет. Лэнгли? Тоже нет. Страшная ночь, роковая! И никогошеньки рядом! Господь Вседержитель, озари нам тьму, на Тебя уповаем! Утешь сокрушенное сердце мое!

Грум запрыгнул на козлы. Мистер Лонгклюз схватил поводья, и тени двух приятелей мелькнули за окном, и фонари успели бросить свет сквозь стекло на стены, обшитые панелями. Отблеск метнулся из одного угла в другой, заразив своею пляской пару гераней, что цвели в горшках на подоконнике. Снова стало темно, а миссис Танси не двигалась с места, все глядела во мрак, напрягая память, и тряслись по-старушечьи ее руки и голова.

Арден и Лонгклюз ехали молча; с обеих сторон возвышались вековые деревья, которые помнили не одно поколение Арденов. Аллея кончилась, и двуколка покатила по более узкой и темной дороге, мимо гостиницы, что некогда гремела в этих местах, а ныне пришла в упадок. Название ей – «Гай Уорикский»[10]; изображение сего грозного мужа до сих пор украшает фасад, хотя позолота облезла, а краски поблекли. На острие меча Гай Уорикский держит голову вепря, у ног его лошади извивается лев – сущая карикатура на царя зверей. И вот, пока двуколка мчится по укатанной и пустынной дороге, Лонгклюз начинает говорить. Aperit præcordia vinum[11]. В бренди с водой, которое Лонгклюз для себя приготовил, алкоголь преобладал, да и общее количество напитка было изрядное.

– У меня, Арден, куча денег и язык подвешен, как вы заметили, – выпаливает он словно бы в ответ на некую фразу Ричарда Ардена. – А есть ли в мире человек несчастнее, чем я? Вы бы только посмеялись, выложи я вам кое-какие факты; от других фактов вы бы вздохнули, если бы я решился вам их сообщить. Скоро решусь; скоро вы все узнаете. Я не дурной человек. Я готов поделиться деньгами, если речь идет о друге. Для иных мне не жаль ни времени, ни хлопот – а это дары более ценные, чем деньги. Но поверит ли кто этому, взглянув на меня? А ведь я не хуже Пенраддока[12]. Я тоже могу стать заступником, совершить благородное деяние; но стоит мне только посмотреться в зеркало, как я ощущаю себя отмеченным каиновой печатью. О, эта моя физиономия! И зачем только Природа пишет на отдельных лицах поклепы на их обладателей? Вот и повод для смеха вам – настоящему красавцу, человеку, которому красота принадлежит по праву рождения. На вашем месте я бы тоже смеялся; да, я смеялся бы, если бы не был вынужден влачить существование в муках и страхе, не веря, что имею шанс в предприятии, от успеха которого зависит мое будущее счастье, ибо именно оно поставлено на кон. Обычная некрасивость – пустяк; с ней свыкаются. Другое дело – моя наружность! Не щадите меня, Арден; знаю – вы слишком великодушны, чтобы сказать правду. Я не прошу утешения; я лишь подвожу баланс моим проклятиям.

– Да вы просто зациклились на своей внешности. Леди Мэй, к примеру, находит вашу физиономию интересной – клянусь, она сама так сказала.

– Святые небеса! – воскликнул мистер Лонгклюз, передернув плечами и усмехнувшись.

– А что еще важнее – вы ведь простите мне эту маленькую роль сплетника, не так ли? – продолжал Ричард, – одна подруга леди Мэй – речь идет о младшей подруге – обронила, что ваше лицо дышит экспрессией, а черты тонки и благородны.

– Я вам не верю, Арден; вы говорите так по доброте душевной, – возразил Лонгклюз, усмехнувшись еще горше.

– На вашем месте я предпочел бы остаться таким, каков есть, – заявил Ричард Арден. – Я не променял бы то, что имеете вы, на пошлую смазливость. Кому нужен бело-розовый херувимчик с глазками-пуговками?

– Вы еще не знаете о главном моем проклятии; вы о нем даже не подозреваете. Это – необходимость таиться.

– Вон оно что! – Ричадр Арден рассмеялся так, словно до этого момента полагал, что биография мистера Лонгклюза известна не хуже, чем биография бывшего императора Наполеона.

– Я не утверждаю, что являюсь заколдованным героем волшебной сказки и в один прекрасный миг из чудовища превращусь в принца; но я лучше, чем могу показаться. Скоро – если только вы согласны поскучать под мой рассказ – я открою вам очень, очень многое.

Пауза длилась всего две-три минуты; затем мистера Лонгклюза будто прорвало.

– Что делать такому, как я, если он влюблен и не мыслит для себя счастья без взаимности? – стонал Лонгклюз. – Я знаю свет – я сейчас не о лондонском обществе, в котором вращаюсь меньше времени, чем может показаться, и в которое попал слишком поздно, чтобы изучить его должным образом. Но я повидал мир и утверждаю: человеческая натура везде одинакова. Вот вы поминали гордыню, которая велит девушке выйти замуж ради богатств жениха. Но могу ли я завладеть той, которую боготворю, на подобных условиях? Да я скорее вставлю себе в рот пистолетное дуло, спущу курок – и пусть мой череп разлетится на куски. Арден, я несчастен; я самый несчастный из ныне живущих на земле!

– Успокойтесь, Лонгклюз; что за чушь вы несете! Не красота делает мужчину. Куда важнее обхождение. Женщины вдобавок поклоняются мужчинам успешным; ну а если в придачу вы богаты – только помните, дело не в женской алчности, а в женском тщеславии, – если вы еще и богаты, говорю я, устоять перед вами почти невозможно. Теперь давайте по пунктам: с обхождением у вас порядок, успех и богатство наличествуют – и что из этого следует, а?

– Я раздавлен, – произнес Лонгклюз с тяжким вздохом и погрузился в молчание.

Приятели ехали теперь по освещенным улицам и быстро приближались к своей цели. Еще через пять минут они вступили в просторную залу, посреди которой стоял бильярдный стол, а вдоль стен, рядами, одна над другой, шли скамьи – все выше и выше, до самой галереи, что тянулась по всему периметру залы. Как и все подобные заведения, зала была ярко освещена и полна разношерстной публики. Здесь намечалась бильярдная дуэль «до тысячи очков» между Биллом Худом и Бобом Маркхемом. Ставки делались нехарактерно высокие – и продолжали расти. До начала игры оставалось около получаса.

Зрительская масса, повторяю, многолика. По скамьям расселись юные пэры с шестью тысячами годового дохода и джентльмены, живущие исключительно игрой в бильярд. В массе попадаются серьезные субъекты – служащие по финансовой и юридической части; заметны вкрапления евреев и иностранцев, можно увидеть как члена Парламента, так и щеголеватого карманника.

Мистеру Лонгклюзу есть о чем подумать. Он и впрямь раздавлен морально. Ричард Арден уже не с ним – он встретил парочку приятелей. И вот Лонгклюз, скрестивши руки на груди, прислонился к стене и погрузился в размышления. Его темные глаза глядят в пол, вроде бы на мысок башмака, пошитого во Франции. На самом деле перед Лонгклюзовым мысленным взором разворачиваются одна за другой сцены минувших лет. И давний ужас – отвращение сродни тому, которое люди питают к колдовству, – охватывает мистера Лонгклюза, ибо он снова видит мутные белки выпученных глаз, и предсмертный вопль пронзает стену времени и леденит его уши. Что явилось нашему бледному Мефистофелю – не шабаш ли ведьм, не буйство ли гоблинов? Мистер Лонгклюз поднимает взгляд. Напротив него человек, с которым он не встречался многие годы – третью часть своей жизни. Человек этот далеко – их с Лонгклюзом разделяет половина залы, – но взгляды скрещиваются и остаются в таком положении целую секунду. Знакомец мистера Лонгклюза улыбается и кивает; мистер Лонгклюз не делает ни того ни другого. Он смотрит мимо – на некий отдаленный объект над плечом своего визави. Грудь его холодеет, сердце трепещет.

Глава IV. Мосье Леба

Мистер Лонгклюз продолжал стоять, не меняя позы; его знакомый сам, несколько суетливо и все с той же улыбкой, двинулся к нему. Ничто в наружности этого человека не может вызвать ассоциаций с трагическими инцидентами или мрачными эмоциями. Без сомнения, он иностранец. Невысок ростом, толст; ему лет пятьдесят; круглое, щекастое лицо так и светится радостью встречи. Платье его пошито явно задешево, хоть и во Франции, потому и сообщает карикатурность всей его шарообразной фигуре. Вдобавок платье не ново и не чисто – вон на нем жирные пятна. У мистера Лонгклюза нет сомнений: толстяк идет к нему. В течение секунды Лонгклюз взвешивает возможность бегства (дверь под боком), но затем рассуждает так: «Вот наивнейшая, добрейшая в мире душа; сбежав так явно, я обескуражу этого человека. Нет, раз уж он ко мне идет, пусть достигнет цели и скажет то, что хочет сказать».

Лонгклюз отводит взгляд, но не расцепляет рук и не отделяется от стены.

– Ага! Мосье погружен в думы! – по-французски восклицает толстяк. – Ха-ха-ха-ха! Не ожидали, сэр, встретить меня здесь? А я вот он! Я вас еще издали увидел. Никогда вашего лица не забывал – не мог.

– Стало быть, вы и друга своего помните, Леба. Не представляю только, каким ветром вас занесло в Лондон, – отвечал Лонгклюз также по-французски, тепло пожимая руку мосье Леба, улыбаясь ему с высоты своего роста. – Я, в свою очередь, храню в сердце воспоминания о вашей доброте. Я не выжил бы, если бы не вы. Могу ли я отблагодарить вас хотя бы вполовину сообразно тому, что вы для меня сделали?

– Похоже, мосье удалось избегнуть проблем политического характера? Я знаю, это большой секрет, – проговорил Леба, с таинственным видом прикладывая к верхней губе два пальца.

– Нет, проблемы остаются. А вы, верно, думали, что я сейчас в Вене?

– Я? Точно: так я думал. – Леба пожал плечами. – По-вашему, здесь безопаснее?

– Тсс! Приходите ко мне завтра. Позже я сообщу, где меня найти. Захватите свой багаж; вы можете жить в моем доме вплоть до отъезда из Лондона – и чем дольше, тем лучше.

– Мосье слишком любезен. Я собираюсь остановиться у своего шурина, Габриэля Ларока; он часовщик, живет на Ладгейт-Хилл. Он страшно обидится, если я выберу другое пристанище. Но если мосье в своей доброте позволит мне нанести визит…

– Мы встретимся завтра. Отправимся в оперу – у меня выкуплена ложа, а потом вместе поужинаем. Вы ведь любите музыку? В противном случае вы не тот Пьер Леба, которого я помню сидящим у открытого окна со скрипкой. Словом, приходите пораньше – до шести. Мне о стольких вещах нужно спросить вас. Так по какой надобности вы в Лондоне?

– Надобность пустяковая – скорее я приехал развлечься, а пробуду здесь неделю, – с пожиманием плечами и утробным смехом отвечал коротышка Леба. Он лукаво улыбнулся и извлек из жилетного кармана плоскую коробочку со стеклянной крышечкой. Внутри что-то брякало.

– Коммерция, мосье. Нужно встретиться с парой-тройкой человек – вот и все мои дела; после, до конца недели, будут сплошные удовольствия – ха-ха!

– Надеюсь, уезжая, вы оставили в добром здравии всех домочадцев – и детей, и…

Мистер Лонгклюз хотел сказать «мадам» – но ведь прошло столько лет…

– Детишек у меня семеро; двух старшеньких мосье должен помнить. Трое от первого брака, четверо от второго, и у всех здоровье – лучшего не пожелаешь. Трое самых младших еще карапузы – три года, два года и год соответственно. И еще один малыш на подходе, – добавил Леба все с той же лукавой улыбкой.

Лонгклюз добродушно рассмеялся и хлопнул Леба по плечу.

– Я приготовлю маленький презент каждому – и мадам, разумеется. А что ваш бизнес – процветает?

– Тысяча благодарностей! Да, бизнес прежний – напильник, нож и долото. – Перечисляя инструменты, Леба делал соответствующие жесты.

– Тише! – остерег Лонгклюз и улыбнулся, чтобы никто из возможных наблюдателей не понял истинной степени значимости, которую он вложил в это слово. – Не забывайте, дорогой друг, что отдельные детали, касающиеся нас двоих, не должны упоминаться в заведениях, подобных этому. – Он взял Леба за руку повыше кисти и осторожно тряхнул.

– Тысяча извинений! Знаю, знаю – я слишком беспечен; сперва говорю, потом спохватываюсь. Меня и жена упрекает: мол, рубашки не постираешь без того, чтобы всему свету о том не разболтать. Водится за мною такой грешок. А жена моя – она женщина небывалой проницательности.

Мистер Лонгклюз между тем косился по сторонам. Возможно, хотел узнать, не привлек ли внимания его разговор с этим французом – по роду занятий, как видно, недалеко ушедшим от механика. Ничто не указывало на нежелательный интерес.

– Вот что, друг мой Пьер, вам надо заработать пару монет на этом матче. Не откажите мне в удовольствии – позвольте сделать ставку от вашего имени. Выиграете – купите мадам какой-нибудь милый пустячок. В любом случае ставка даст мне повод вспоминать вас добрым словом еще много-много лет и подогреет мою к вам глубочайшую симпатию.

– Мосье слишком щедр, – с чувством произнес Леба.

– Видите вон того жирного еврея в первом ряду – его ни с кем не спутаешь, на нем мятый-перемятый бархатный жилет, а уж губищи-то! И он заговаривает чуть ли не с каждым встречным.

– Да, мосье, я его вижу.

– Он ставит на Маркхема три к одному. Скажите ему, что ставите на Худа. У меня есть информация, что Худ победит. Вот вам десять фунтов; в вашей власти утроить эту сумму. Молчите. У нас в Англии принято наставлять, как мы выражаемся, сыновей приятеля, которые учатся в публичной школе, а также делать подарки по поводу и без. Так что берите деньги без возражений. – Лонгклюз вложил Леба в ладонь цилиндрик из нескольких золотых монет. – Одно слово – и вы раните меня в самое сердце, – продолжал он. – Святые небеса! Дорогой друг, неужели у вас нет нагрудного кармана?

– Нет, мосье; но и этот карман вполне надежен. Не далее как пять минут назад мне заплатили пятнадцать фунтов золотом да еще выдали чек на сорок пять фунтов, так что…

– Тсс! Вас могут услышать. В местах, подобных этому, говорите только шепотом – вот как я. Неужели вы намерены все эти деньги таскать в кармане сюртука?

– Не просто в кармане – в бумажнике, мосье.

– Для воров это еще удобнее, – возразил Лонгклюз. – Умоляю вас, хотя бы не доставайте ваш бумажник. Если достанете – считайте, что приговор себе подписали. В этом помещении хватает джентльменов, которые как бы случайно толкнут вас – а из давки вы выберетесь уже свободным от денег. Если же этот номер не пройдет, за вами будут следить – ведь сразу видно, что вы здесь чужой, – и умертвят вас на темной улице, причем прельстит такого злодея даже двенадцатая часть суммы, которую вы имеете при себе.

– А Габриэль думал, здесь соберутся исключительно люди достойные, – пролепетал Леба, цепенея.

– Достойные в том смысле, что кое-кто из них удостоился особого внимания полиции.

– А ведь верно! – воскликнул мосье Леба. – Видите долговязого субъекта на галерее? Да вон же, вон он – к железной опоре прислонился. Клянусь, он следит за каждым моим шагом! Я его за шпика принял, а мне один приятель и говорит: «Это бывший полисмен, его с места прогнали за дурной нрав и грязные делишки». Неймется ему: ишь, глаз на меня скосил. Так ведь и я могу скосить глаз – на его особу. Ха-ха!

– Ну вот вы и убедились, мосье Леба, что здесь полно типов, которых никак не назовешь джентльменами и порядочными людьми.

– Не беда, – отвечал француз, несколько оживляясь. – Я вооружен. – И он извлек из кармана – того самого, где держал деньги, – острый нож.

– Немедленно спрячьте! Час от часу не легче! Разве вам не известно, что полицейские ныне с особым рвением обыскивают иностранцев? Не далее как вчера двое были арестованы лишь потому, что имели при себе оружие! Не представляю, как вам теперь быть.

– Может, вернуться на Ладгейт-Хилл?

– Тогда игру пропустите – назад вам ходу не будет, – возразил Лонгклюз.

– Что же делать? – спросил Леба; руку он держал в заветном кармане.

Лонгклюз, размышляя, тер лоб кончиком пальца.

– Послушайте меня, – вдруг заговорил он. – Вы пришли сюда со своим шурином?

– Нет, мосье.

– Может быть, в зале находятся ваши друзья-англичане?

– Да, один друг здесь.

– Вы должны быть абсолютно уверены в этом человеке – и в надежности его кармана.

– О, я уверен, уверен! Я видел, как он спрятал бумажник вот сюда, – отвечал Леба, притронувшись к своей груди в районе сердца.

– В любом случае прямо здесь, у всех на виду, перепрятывать нельзя. Куда бы вам скрыться? Ах да! Видите две двери – там, в конце залы? Каждая из них ведет в коридор – а сами коридоры параллельны друг другу и ведут, в свою очередь, в холл. Дальше есть еще один коридорчик, а в нем еще одна дверь – за ней курительная комната. Сейчас там никого нет; вот подходящее местечко, чтобы передоверить ваши деньги и нож.

– Ах, сто тысяч благодарностей, мосье! – обрадовался Леба. – Завтра я собираюсь написать к барону фон Бёрену; непременно упомяну, что встретил вас.

– Моя услуга пустячна. А как поживает барон? – спросил Лонгклюз.

– Прекрасно поживает. Правда, постарел, сами понимаете, и подумывает о том, чтобы отойти от дел. Я сообщу ему, что его работа удалась. Он ведь одно уничтожает, а другое спасает, а если когда и проливает кровь…

– Тише! – зашипел Лонгклюз, не скрывая досады.

– Так ведь нет же никого, – пролепетал коротышка Леба, покосился по сторонам и все-таки понизил голос до шепота. – Барону случается даже избавить шею от лезвия гильотины.

Лонгклюз нахмурился, чуточку смущенный. Леба продолжал сиять плутоватой улыбкой – и досадливая мрачность Лонгклюза вдруг куда-то девалась, уступив место таинственной усмешке.

– Позвольте еще одно слово, мосье. У меня к вам просьбишка, за которую, надеюсь, вы не сочтете меня слишком дерзким, – проговорил Леба; он явно собирался откланяться.

– Если даже выполнить вашу просьбу окажется не в моей власти, к вашей особе я ни в коем случае не применю эпитет, вами только что употребленный. Я слишком обязан вам, мосье Леба, так что не церемоньтесь, – ободрил Лонгклюз.

Приятели поговорили еще немного и расстались; мосье Леба ушел.

Глава V. Катастрофа

Игра началась. Лонгклюз, любитель и знаток бильярда, сидит рядом с Ричардом Арденом; все его внимание приковано к столу. Он в своей стихии. Когда другие зрители аплодисментами встречают особенно ловкий удар, Лонгклюз тоже делает пару осторожных хлопков. Порой он что-то шепчет Ардену на ухо. Удача никак не определится, с кем из соперников ей быть; счет перевалил за три сотни, а существенного перевеса нет как нет. Напряжение невероятное. Тишина как во время мессы; общая сосредоточенность, боюсь, еще выше. Внезапно Худ одним ударом зарабатывает сто шестьдесят восемь очков. Зал рукоплещет; аплодисменты затягиваются, и, пока они не стихли, Лонгклюз (который тоже сначала хлопал), говорит Ардену:

– Передать вам не могу, как радует меня этот удар Худа. Я нынче встретил старого приятеля – здесь, в зале, как раз перед игрой; а не виделись мы с тех пор, как я был юнцом, почти мальчишкой. Приятель мой – француз; такой, знаете ли, забавный низенький толстячок; душа у него предобрая. Так вот, я посоветовал ему поставить на Худа и до этой секунды весь трепетал. Но теперь Худ непременно выиграет – Маркхему уже не сравнять счет. Он, если употреблять бильярдный сленг, «не на той улице» – об этом уже шепчутся. Он либо промажет, либо свой же шар в лузу загонит.

– Надеюсь, ваш друг выиграет деньги – ведь тогда и в мой карман попадут триста восемьдесят фунтов, – отвечал Ричард Арден.

Тут послышался призыв к тишине, и на мгновение в зале стало как в соборе перед исполнением псалма, и Боб Маркхем, в полном соответствии с Лонгклюзовым прогнозом, загнал в лузу собственный шар. Темп игры ускорился, Худ наконец-то набрал тысячу очков, вышел победителем, сорвал аплодисменты и громкие поздравления, которые затянулись почти на пять минут, ибо в призывах к тишине больше не было нужды. К тому времени зрители встали с мест и разбились на группки, чтобы обсудить игру и ставки. С галереи вели четыре лестницы; каждая новая порция спустившихся добавляла толкотни и шума внизу.

Неожиданно всеобщее возбуждение принимает иную окраску. Возле одной из дверей в дальнем конце комнаты образуется толпа. Те, что стоят впереди, оглядываются и кивают своим приятелям; кто-то работает локтями, тесня всех вокруг. Что бы там могло происходить? Быть может, диспут относительно счета? А между тем двое уже вломились в коридор.

– Пожар? Горим, да? – волнуются те, кому из задних рядов плохо видно, и расширяют ноздри, принюхиваясь, и озираются, и пробиваются туда, где толпа всего гуще, не зная, что и думать.

Впрочем, скоро залу облетает весть: «Человека убили! Труп в дальней комнате!», и толпа со свежим энтузиазмом ломится к месту происшествия.

В перешейке, который соединяет два коридора (о нем-то и говорил мистер Лонгклюз), теперь ужасная давка – а свет совсем тусклый. Единственный газовый фонарь зажжен в курительной комнате, где напор толпы не столь ощутим. Там находятся два полисмена в униформе и три сыщика в штатском; один из них удерживает коченеющий труп в сидячем положении (в котором он и был обнаружен на скамье, в дальнем левом углу, если глядеть от двери). Дверной проем забит народом. Видны только шляпы, затылки и плечи. Слышен гул голосов: каждый норовит выдвинуть свою версию. Полисмены – и те уставились на мертвое тело. Некий джентльмен взобрался на стул возле двери; другой джентльмен одну ногу поместил на планку этого стула, другую – на сиденье, а рукой, с целью сохранить баланс, обвил шею первого джентльмена (даром что не имеет чести его знать); таким образом, обоим виден поверх голов некто, чьи уста сомкнуты, а взгляд устремлен к двери. Какой контраст рядом со столь многими лицами, искаженными волнением и любопытством; со столь многими разинутыми ртами! Однако свет слишком тусклый. Никто не догадывается зажечь газовые лампы в середине залы. Впрочем, лицо убитого видно отчетливо – застывшее, с поднятым подбородком. Глаза распахнуты, во взгляде ужас; рот кривит гримаса, которую доктора называют конвульсивной улыбкой – такая «улыбка» приоткрывает зубы, а губы при этом сморщены.

Провалиться мне, если это не коротышка француз, Пьер Леба, который так оживленно болтал нынче с мистером Лонгклюзом!

Из груди его торчит нож с рукоятью черного дерева. По ее положению ясно, куда убийца нанес последний из четырех ударов, пронзив черный атласный жилет, вышитый зелеными листочками, красными земляничками и желтыми цветиками, – полагаю, гордость скромного гардероба, собранного мадам Леба для супруга, который отправлялся в Лондон. Жилет больше ни на что не годен. В нем четыре дыры, как я уже сказал, и все – слева, и все – насквозь; ткань пропитана кровью.

Карманы вывернуты. Полисмены не нашли ничего, кроме красного носового платка и нюхательного табака в коробочке из папье-маше. Если бы этот онемевший рот мог произнести хотя бы пять десятков слов, сколько бы версий на них выстроили! Поистине, рассказ бедняги Леба удостоился бы внимания, немыслимого для него при жизни.

Полисмен занимает позицию у двери, чтобы сдерживать натиск. Новых зевак он не впустит, тех, кто уже прорвался, – выгонит. Снаружи летят вопросы, изнутри – подробности, которые тут же подхватываются и передаются дальше. Внезапно над общим гулом раздается голос, почти переходящий в крик. Мистер Лонгклюз белее простыни и крайне взволнован; он взобрался на стол в курительной комнате и держит речь.

– Прошу внимания, джентльмены! Я беру слово, пользуясь тем, что здесь собралось разом столько состоятельных людей. Вдумайтесь, до чего мы дожили! По нашим улицам шныряют висельники, в наших увеселительных заведениях орудуют убийцы! Взгляните на этого несчастного! Он пришел сюда посмотреть игру; он был здоров и благополучен – и вот он убит каким-то негодяем, а из-за чего? Из-за денег, которые имел при себе. А ведь на месте этого бедняги мог оказаться любой из нас. Нынче я говорил с ним. Мы не виделись с тех пор, как я был совсем юнцом. Дома у него остались жена и семеро детей – так он сказал мне; да, он содержал большое семейство. И в первую очередь мы должны назначить за поимку преступника вознаграждение, причем достаточно притягательное. Со своей стороны, обязуюсь удвоить сумму самого щедрого жертвователя. Во-вторых, нужно сделать что-то для осиротевшего семейства; требуется сумма, пропорциональная утрате. Я лично наведу справки. Бесспорно одно: степень опасности достигла высшей точки, и никто уже не находит удовольствия в пеших прогулках по городу, равно как и в увеселениях вроде нынешнего. Позор, джентльмены! Нельзя мириться с таким положением дел! Где-то в системе притаился роковой изъян. Всегда ли начеку наша полиция? Ответ положительный? Стало быть, силы неравны. Если мы, лондонцы, дорожим репутацией энергичных и здравомыслящих людей, сегодняшний скандал не должен получить огласки.

Мистеру Лонгклюзу внимал, стоя за полуоткрытой дверью, долговязый, сухопарый, неряшливо одетый субъект. Шея у него была длинная, физиономия плоская и злобная, со следами оспы; кожа землистая. Он прикрыл глаза и лениво усмехался; но, когда мистер Лонгклюз намекнул на несостоятельность полиции, долговязый субъект оживился и даже подмигнул циферблату стенных часов, на который как раз скосил глаза.

Появляется доктор, за ним часовщик, Габриэль Ларок, далее новые полисмены во главе с инспектором. Лароку при виде убитого родственника делается дурно. Через некоторое время он приходит в сознание, опознает покойного, свидетельствует, что нож принадлежал злосчастному Леба. Полиция берет дело в свои руки, помещение очищено от посторонних.

Глава VI. Отход ко сну

Мистер Лонгклюз запрыгивает в кэб, называет свой лондонский адрес – Пиккадилли, Болтон-стрит. Резким жестом он запахивает пальто, устраивается в углу, но скоро, в раздражении, топает ногой и пересаживается в другой угол.

– Не думал, что мне суждено увидеть подобную сцену. И что за бес меня попутал послать его в курительную, будь она неладна? – бормочет мистер Лонгклюз. – Жуткая комната! Нейдет у меня из головы, и все тут! Может, я в лихорадке? Может, теряю рассудок? Что со мной? Проклятая курилка! Никак не выбросить ее из мыслей, будто она – центр мира. Я одержим ею. Я будто бы в ней нахожусь. Стоит закрыть глаза, и ее четыре стены берут меня в плен. Выхода нет. Ад, сущий ад.

Южным ветром принесло мелкий дождик; он давно запятнал окошки кэба. Мистер Лонгклюз велел остановиться, не доехав до Сент-Джеймс-стрит, и вышел. Как раз пробило два часа ночи; на улицах царило безмолвие. Великий город был поразительно безмятежен, шелест дождя напоминал растянутое «тссс». Лонгклюз сунул деньги вознице и застыл на тротуаре, озирая улицу. Вы могли бы принять этого миллионера за бродягу, который не знает, где преклонить голову. Лонгклюз снял шляпу; очищающая небесная влага скоро пропитала его волосы, заструилась по лбу и вискам.

– Ну и духотища в этом кэбе! Еще бы – полдня солнце в окошки припекало, – сказал Лонгклюз, с минуту пронаблюдав, как возница роется в карманах, делая вид, что у него нет сдачи. – Не беда, если не сыщешь монету; я поеду дальше. Однако дождь-то сильнее поливает, чем я воображал. Ну да это только приятно. Когда, кстати, он начался? – спросил мистер Лонгклюз, явно не торопясь сесть обратно в кэб.

– А вот как десять пробило, сэр, так вскорости и пошел.

– Бабки у коняги разбиты, как я погляжу. Ну да мне все равно. До Болтон-стрит дотянет, надо полагать.

– Садиться-то будете, сэр? – спросил возница.

Мистер Лонгклюз кивнул, хмурясь и думая о своем; дождь все так же поливал его непокрытую голову; шляпу Лонгклюз держал в руке. «Эге, да клиент за воротник заложил! – подумалось вознице. – Пускай хоть два часа столбом стоит – денежки-то капают». Возница собирался уже нацепить коняге торбу да расположиться на ночлег, однако мистер Лонгклюз неожиданно забрался в кэб и повторил «Болтон-стрит» весело и бодро, то есть тоном, который совсем не соответствовал его настроению.

«Что это на меня нашло? Извелся из-за коротышки-француза! Наверное, я хворал, вот нервы и расшатались; иначе разве мог я быть так глуп? Словно это первый мертвец в моей судьбе! Да и ему так лучше: он обрел покой, а иначе голову ломал бы, измышлял бы способы, как заработать на хлеб с маслом для семерых отпрысков. А что до меня, напрасно я не ушел, как только закончилась игра. И дернул же меня черт сунуться в эту комнату, так ее и так, когда оттуда послышался шум! Отвлекусь, пожалуй, за игорным столом; да и врача не мешало бы посетить. Арден сказал, что заглянет поутру – вот мне и компания. Ложиться нет смысла – все равно не усну. Проклятая курительная комната душит меня; я будто узник. О, суждено ли мне когда-нибудь смежить веки?»

Кэб как раз подкатил к небольшому и непритязательному особнячку этого богача. Лакей, отворивший дверь, даром что был вышколен, все-таки вытаращил глаза, ибо никогда еще не видал хозяина в таком состоянии – то есть таким измученным.

– Где Франклин? – спросил мистер Лонгклюз.

– Спальню вам готовит, сэр.

– Дай свечу. С возницей я в расчете. Утром может зайти мистер Арден; если я к тому времени еще не спущусь, проводишь мистера Ардена в мою комнату. Ни в коем случае не дай ему уйти, не повидавшись со мной.

И мертвенно-бледный хозяин дома начал подъем на второй этаж.

– Франклин! – позвал он, преодолев последний лестничный пролет и стоя у дверей спальни.

– Слушаю, сэр?

– Вечерний туалет я совершу сам, без твоей помощи, но время от времени буду тебя вызывать, – сказал Лонгклюз; он успел войти в гардеробную и удостовериться, что привычная ножная ванна для него готова, вода нагрета.

– Чаю прикажете, сэр?

– Не нужно чаю; меня подташнивает. Я видел покойника, причем это была полная неожиданность. Теперь, наверное, несколько часов не избавлюсь от наваждения. Что-то я расклеился. А тебе вот задание: как только услышишь колокольчик, живо сюда и сиди у моей постели до восьми утра. Дверь в смежную комнату я оставлю приоткрытой. Если мой сон будет беспокоен, если я буду стонать – словом, при любом подозрении на ночной кошмар, – разбуди меня, слышишь? Сам в постель не ложись; явишься по первому зову. Гони сон всеми способами; завтра сможешь отоспаться, целый день тебе предоставлю.

Выслушав распоряжение, Франклин удалился.

Однако подготовка ко сну заняла у хозяина куда больше времени, чем ожидал камердинер. Он промаялся почти час, затем рискнул подкрасться к дверям гардеробной. Судя по звукам, хозяин еще не улегся в постель, так что Франклин поспешил убраться. Обещанный звон колокольчика раздался не ранее чем еще через полчаса, и тогда наконец мистер Франклин смог занять пост в кресле с видом на открытую дверь господской спальни.

Мистер Лонгклюз не ошибся. Нервное потрясение еще долго не давало ему уснуть. Через два часа он позвонил и потребовал подать себе с туалетного столика флакон одеколону. Заявивши, что натрет одеколоном виски, мистер Лонгклюз, однако, оставил флакон в своей постели, а Франклина – в убеждении, что изрядную часть весьма объемного хрустального сосуда его хозяин употребит вовнутрь. Вожделенный сон смежил усталые веки сего Крёза[13] не раньше, чем в доме начались утренние перемещения прислуги. В этот сон, как в могилу, мистер Лонгклюз провалился ровно на три часа; пробуждение было внезапным и полным.

– Франклин!

– Слушаю, сэр?

И мистер Франклин возник у постели.

– Который час?

– Пробило десять, сэр.

– Дай мне «Таймс».

Франклин повиновался.

– Сообщи на кухню, чтобы завтрак подавали как обычно. Я спущусь в столовую. Отвори ставни, а портьеры задерни наглухо.

Когда Франклин все исполнил и вышел из спальни, мистер Лонгклюз, оставаясь в постели, жадно взялся за газету. Матч между Худом и Маркхемом был описан во всех подробностях – но мистер Лонгклюз искал другое сообщение. И нашел: как раз под заметкой о бильярдном матче была другая – «Убийство и ограбление в “Салуне”». Лонгклюз прочел заметку дважды, затем принялся искать связанные с нею новости. Убедившись, что таковых нет, он вернулся к заметке об убийстве и прочел ее еще несколько раз, анализируя каждое слово. Затем он резко встал с постели и уставился на себя в зеркало.

– Краше в гроб кладут! – резюмировал он. – Ничего, постепенно приду в чувство.

Руки его дрожали, как у похмельного или вымотанного малярийной лихорадкой. Он словно постарел на десять лет.

– Сам себя не узнаю, – продолжал Лонгклюз. – Типичный старый грешник; а ведь я так молод и невинен!

Издевку он адресовал самому себе; почти каждый в определенных ситуациях предается этой странной роскоши, вероятно закаляя нервы, дабы стоически принимать подобные циничные шутки от третьих лиц или, по крайней мере, не полностью списывать их на неприязнь. Кислая улыбка возникла на физиономии мистера Лонгклюза в холодном утреннем свете, чтобы тотчас уступить место признакам сумрачного изнеможения. Мистер Лонгклюз сник; вздох, долгий и глубокий, судорогой свел все его долговязое тело.

Бывают моменты – к счастью, они редки, – когда мысль о самоубийстве делается настолько отчетливой, что впору устрашиться; человека, который пережил такой момент, не отпускает ощущение, что Смерть глядела на него в упор. Вездесущность страдания – вот истина столь же банальная, сколь и непреложная. Смертный, если он богат, избавлен примерно от двух третей проклятий, тяготеющих над родом людским. Две трети – это много; но иногда и одна оставшаяся треть пропитана страданием, едва-едва посильным для бренной плоти. Мистер Лонгклюз, миллионер, имел, разумеется, толпы завистников. Исторгла ли грудь кого-нибудь из них столь же тягостный вздох в то утро или, может, нашелся такой, кому белый свет был еще гаже?

– Вот приму ванну – другим человеком себя почувствую, – решил мистер Лонгклюз.

Однако ванна не дала ожидаемого результата; наоборот, у Лонгклюза начался озноб.

– Да в чем же дело? Видимо, я изменился, – сказал он себе, списывая дискомфорт на течение времени: так осенью, когда убывает световой день, люди именно это явление винят в своей хандре. – Бывало, подобные сцены и вообще любые потрясения производили на меня эффект, по краткосрочности сравнимый с эффектом от бокала шампанского; а сейчас мне тошно, словно я принял яд или испил чашу безумия. Да меня же трясет всего – и руки дрожат, и сердце скачет! Я стал каким-то слюнтяем!

Завершив, наконец, свой туалет (весьма небрежный, к слову), мистер Лонгклюз, в халате и домашних туфлях, поплелся по лестнице в столовую. Вид он имел самый жалкий.

Глава VII. Друзья навек

Менее чем через полчаса, когда мистер Лонгклюз еще сидел за завтраком, в столовую был препровожден Ричард Арден.

– По сравнению с вами, Арден, я в своем халате и шлепанцах выгляжу распустехой! – воскликнул Лонгклюз.

– Не надо извинений, прошу вас, – сказал Арден. – Это я пришел слишком рано – не посмел ослушаться дяди, который назначил мне встречу на десять утра.

– Не желаете ли закусить со мной?

– Охотно: я еще не завтракал, – со смехом согласился Арден.

Лонгклюз взялся за колокольчик.

– Вы в котором часу вчера ушли, Арден?

– Да почти одновременно с вами – то есть минут через пять-десять после окончания игры. Вы слышали – там, в клубе, человека убили? Я хотел взглянуть на него, но не пробился сквозь толпу.

– Мне в этом смысле повезло больше – я проскочил в первых рядах, – сообщил Лонгклюз. – Картина была преотвратная; меня до сих пор мутит. Вы легко представите степень моего потрясения, если я скажу вам, что убитый – тот самый недотепа-француз, о котором я вам рассказывал. Перед матчем мы с ним вели дружескую беседу – и вот он мертв! Прочтите – здесь все описано в подробностях; о, как же мне тоскливо! – И Лонгклюз протянул Ардену «Таймс».

– Вон оно как! Надеюсь, преступник будет найден, – сказал Арден, пробежав глазами заметку. – А вам, Лонгклюз, никто не внушил подозрений?

– Столько мутных типов разом я еще не видывал, Арден.

– А вот и отчет о матче; капитально сделан, ничего не скажешь, – продолжал Арден, для которого игра представляла больше интереса, чем трагедия несчастного коротышки Леба. Он принялся зачитывать вслух отдельные пассажи из отчета, попутно поглощая завтрак. Наконец, отложил газету и выдал: – Кстати, мне уже нет необходимости утомлять вас просьбой о совете. Я нынче получил нахлобучку от дядюшки Дэвида и полагаю, что теперь он сам уладит мои проблемы. Такой у него обычай: послать за мной, долго мучить проповедями, а затем навести порядок в моих делах.

– Хорошо бы, Арден, и мне иметь в ваших советах столь же мало нужды, сколь вы имеете в моих, – произнес Лонгклюз после короткой паузы, неотрывно глядя в глаза Ричарду Ардену своими темными глазами. – Я раз пятьдесят балансировал на грани – то есть был готов исповедаться, – но мне не хватало духу. Теперь час настал. Дело не терпит отлагательств. Я должен открыться вам, Арден, сейчас или никогда; прямо сейчас – или вообще никогда. Возможно, мудрее было бы хранить молчание.

– Напротив: лучше выговориться, – подбодрил Арден, откладывая нож и вилку и всем корпусом подаваясь к Лонгклюзу. – «Прямо сейчас» – самое подходящее время, какова бы ни была ситуация. Если дело плохо, надо поскорее с ним разобраться; если новость хорошая, надо поскорее начать радоваться.

Лонгклюз встал из-за стола, потупил взор в раздумье и медленно прошел к окну, где некоторое время стоял, не говоря ни слова, погруженный в себя. Наконец он поднял глаза и отчеканил:

– Кризисы никому не по душе. Хороший генерал избегает решающего сражения столь долго, сколь это возможно. Это слова Наполеона, не так ли? Никто в здравом рассудке не поставит на кон все, чем владеет. Признание уже неоднократно готово было сорваться с моих уст. Но всякий раз я шел на попятную.

– Я к вашим услугам, дорогой Лонгклюз, – заверил Ричард Арден, тоже поднявшись и тоже пройдя к окну. – Я готов выслушать вас и буду счастлив, если выяснится, что в моих силах оказать вам хотя бы ничтожную услугу.

– Любую услугу? Это грандиозно, – выпалил Лонгклюз. – И все же я не знаю, как просить вас… с чего начать… ведь столь многое стоит на карте… Вы еще не догадались, о чем я?

– Пожалуй, да; а может, и нет. Дайте подсказку.

– Неужели у вас ни единой версии?

– Одна, кажется, есть.

– И она, ваша версия, касается мисс Арден?

– В общем, да.

– Умоляю, скажите, что вы думаете по этому поводу?

– Я думаю, что Элис вам нравится.

– Нравится? Нравится? И только-то? Господь свидетель, я много бы дал, чтобы мои чувства сводились к простому влечению. Что значит «нравится»? Да ничего! Тут даже слово «любовь» ничтожно. Я обожаю мисс Арден; я одержим ею. Вот я и открыл вам свою тайну. Что скажете? Вы, наверное, возненавидели меня?

– Как можно, дорогой мой! За что мне вас ненавидеть? Напротив, вы стали мне еще симпатичнее. Я только чуточку удивлен: я не ожидал, что ваши чувства будут и вполовину столь сильны.

– Вчера вы говорили со мною по-дружески, Арден. Пока мы ехали на матч, я вообразил, что вы обо всем догадываетесь; воспрянувший духом после ваших слов, я открыл то, что без вашего ободрения наверняка унес бы с собой в могилу.

– Мне странно это слышать. Дорогой мой Лонгклюз, вы говорите так, будто я дал вам повод усомниться в моей дружбе. По-моему, я этого не сделал – как раз наоборот…

– Как раз наоборот; да, это верно, – подхватил Лонгклюз. – И куда как логично было для вас проникнуться ко мне еще большей симпатией. Я не сомневаюсь, что вы мой друг; я это точно знаю. Давайте пожмем друг другу руки. Заключим соглашение, Арден; да, соглашение!

Лонгклюз протянул руку; его бледные губы кривила полубезумная улыбка, в глазах вспыхнул огонь. Арден, отвечая на сей энергичный жест, казалось, еле удерживался от смеха.

– А теперь слушайте, Ричард Арден, – пылко заговорил Лонгклюз. – Вы имеете на мисс Арден много больше влияния, чем обыкновенно брат имеет на сестру. Я давно это заметил. Все потому, что с детских лет мисс Арден почти не знала иного общества, кроме вашего, и потому, что вы старше ее. Мисс Арден очень к вам привязана, привязанность же вытекает из восхищения вашими достоинствами. К тому же вас с нею только двое в семье, то есть вся сестринская любовь без остатка направлена на вас. Мне не случалось видеть, чтобы человек столь много значил для своей сестры. И эти чувства мисс Арден вы должны употребить мне во благо.

Говоря так, Лонгклюз не выпускал Арденовой руки.

– Если отказываетесь, можете отнять руку, – произнес он. – Я не стану сетовать. Однако ваша рука по-прежнему в моей – стало быть, об отказе речь не идет. Стало быть, соглашение между нами заключено. Отныне мы союзники. Как друг я взыскателен, зато надежен.

– Дорогой Лонгклюз, я не сомневаюсь в вас. Я безоговорочно принимаю вашу дружбу. Только не приписывайте мне прав опекуна или отца в деле с Элис. Хотел бы я внушать сестре свои мысли относительно каждого предмета, и в первую очередь – относительно вас; но это не в моей власти. Однако верьте: во мне вы обрели преданного друга.

Арденова ладонь оставалась в руке Лонгклюза; на этих словах он стиснул ее с особенной силой, а затем энергично встряхнул.

– Слушайте дальше, Арден; я перехожу к пункту, который вызывает главные затруднения. Едва ли во всей Англии хоть кому-то известна моя история. Меня это радует; причину радости вы постепенно поймете и одобрите. Однако есть огромное препятствие, пусть и временное; вот почему друзьям юной леди следует взвесить преимущества моего капитала против этой проблемы. Придет время – и уже совсем скоро, клянусь душой и честью, – когда я смогу доказать, что происхожу из почтенного и старинного английского рода, который не уступает прочим английским семействам! Здесь, в Англии, мои предки еще при Вильгельме-Завоевателе носили дворянский герб, в Нормандии же, откуда пошел наш род, его следы и вовсе теряются в глуби веков. И если я не сумею предоставить вам доказательства, у вас будет полное право заклеймить меня позором.

– В вашем благородном происхождении я не сомневаюсь, дорогой Лонгклюз. Однако вы слишком большой вес придаете пункту, который на самом деле не так важен для современного англичанина. Да, мы снимаем шляпы перед джентльменами в шлемах и плащах, но подвигам феодалов внимание уделяется только в справочнике Дебретта[14]. Вы смотрите на родословную скорее как австриец, нежели как англичанин. Мы, не в пример нашим отцам и дедам, склонны кое-чего ожидать и от самого джентльмена лично; нам стало меньше дела до заслуг его пращуров. Поэтому забудьте о родословной до тех пор, пока не будет возвращен ваш титул и не поступит запрос на него из геральдической палаты; вот когда поступит, тогда и начнете хлопоты. А пока вот что я вам скажу: в Англии всю правду о своих семьях осмелятся поведать человек пятьдесят, не больше.

– Мы теперь друзья, Арден, а значит, кроме привилегий, имеем обязательства; то и другое растягивается на максимально долгий срок, – проговорил Лонгклюз, смутив Ричарда Ардена своей торжественностью.

– Да, конечно, – подтвердил Арден.

Произошел обмен пронзительными взглядами; на каждое из двух лиц легла внезапная тень. Вот тень усугубилась, вот разлилась по всей комнате, ибо темные тучи закрыли солнце своею массой, суля грозу.

– Боже! Утро – и такая темень! – воскликнул Арден, переводя глаза с Лонгклюзовой физиономии, которая стала почти не видна во мраке, за окно, устремляя взор к иссиня-черным небесам.

– Да, небо темно, как грядущее, которое мы обсуждаем, – с печальной улыбкой констатировал Лонгклюз.

– Темно – в смысле, неизвестно; никакого тут нет зловещего подтекста, – произнес Ричард Арден. – Я, например, надеюсь на лучшее. Наверно, потому, что я сангвиник.

– Если бы тип темперамента имел отношение к удачливости в делах, я бы тоже был сангвиником. Похоже, связи тут нет никакой. Мое счастье зависит от факторов, на которые я не могу повлиять ни в малейшей степени. Мысль, действие, энергичность ничего не значат; поэтому я отдался на милость течения, и… О нет, мне не хватает духу спросить… Ради всего святого, Арден, скажите… Только не щадите меня, не сглаживайте углов. Я хочу знать правду, пусть даже самую горькую. Прежде всего: мисс Арден питает ко мне антипатию, да? Я противен ей?

– Противны? Что за вздор! Да может ли такое быть? Моей сестре приятно ваше общество, когда вы в ударе и не глядите букой. Антипатия! Да у вас, дорогой мой Лонгклюз, воображение разыгралось!

– Немудрено ему разыграться у человека, чей статус подобен моему. И притом вероятность антипатии так велика. Иногда я надеюсь, что мисс Арден не догадывается о моих чувствах. Может, вам это покажется странным и диким, но, по-моему, если мужчина не может внушать любовь и при этом открывает сердце своей богине, его удел – ненависть и отвращение. В этом секрет половины трагедий, известных нам по книгам. Мужчина любит – а предмет страсти не только пренебрегает любовью, но и оскорбляет влюбленного. Такова жестокая натура женщин! В результате уколы ревности и отчаяния становятся сущей пыткой – страшнейшей из всех адовых мук.

– Лонгклюз, я не раз и не два видел вас и сестру вместе в гостиной. Вы сами должны признать, что ничего похожего на отвращение не было, – заявил Арден.

– Вы говорите от сердца? Ради Господа Бога, не нужно меня щадить! – взмолился Лонгклюз.

– Я говорю то, что думаю. Никакой ненависти; никакого отвращения.

Лонгклюз вздохнул, надолго потупил взор, а когда поднял глаза, произнес:

– Ответьте еще на один вопрос, дорогой Арден, и больше я не стану злоупотреблять вашей добротой. Обещаете ли вы быть предельно откровенным, если найдете, что я не выхожу за рамки приличий? Обещаете ли отвечать искренне, не щадя меня, и явить мне худшее?

– Обещаю.

– Вашей сестре нравится какой-нибудь другой мужчина? Может быть, она питает к кому-то особую сердечную склонность? Или ее любезность никому конкретно не адресована?

– Так и есть, насколько мне известно. Элис никогда не отдавала предпочтения никому из тех, кто поклонялся ей, – иначе это не укрылось бы от моих глаз, – заверил Ричард Арден.

– Не знаю, может, это и правда, – не унимался Лонгклюз. – Но ведь есть один молодой человек, который явно вздыхает по мисс Арден и которого она выделяет среди прочих. Надеюсь, вы поняли, о ком я веду речь?

– Клянусь честью, не понял.

– Я имею в виду вашего давнего друга; полагаю, он ваш ровесник, он часто гостит у вас в йоркширском поместье и здесь, в Мортлейке. Он считается чуть ли не братом и, уж во всяком случае, своим человеком в доме.

– Неужели вы говорите про Вивиана Дарнли? – изумился Ричард Арден.

– Именно про него.

– Вивиан Дарнли? Да ведь ему денег едва на жизнь хватает, куда уж тут жениться! Он и в мыслях не держит брак. Да если бы мой отец только заподозрил подобное упование, он бы Вивиана мигом отвадил! Поистине, вы не смогли бы выбрать предметом ваших опасений человека менее подходящего, – подытожил Арден (правда, после секундного раздумья – ибо теория Лонгклюза смутила его сильнее, чем он желал признать). – Да и сам Дарнли не дурак, и притом в нем есть благородство; короче, если бы вы знали его так, как знаю я, вы поняли бы абсурдность вашей ревности. Что касается Элис, ей и в голову не приходит, что Дарнли способен на этакое безрассудство; это я вам со всей уверенностью заявляю.

Последовала новая пауза. Лонгклюз опять крепко задумался.

– Позвольте еще один вопрос; уж он-то не должен вызвать затруднений, – наконец решился он.

– Я к вашим услугам, дорогой Лонгклюз.

– Примет ли меня сэр Реджинальд? Как он вообще ко мне отнесется?

– Уж получше, чем когда-либо относился ко мне! Раскланяется, наверное; или нет – он для вас объятия раскроет и улыбкой просияет. Мой отец – человек светский; да вы сами увидите. Конечно, деньги – это еще не все; но это очень, очень много. Деньги не сделают вульгарного человека джентльменом, зато джентльмена могут сделать кем угодно. Я уверен, что вы поладите с моим отцом. А теперь я должен вас покинуть, дорогой Лонгклюз. Я спешу к старому мистеру Блаунту, и опаздывать никак нельзя – дядя Дэвид велел мне явиться к нему ровно в полдень.

– Да хранят Небеса нас обоих, дорогой Арден, в этом мире, полном коварства! Да убережет нас Господь от скверны в этом насквозь фальшивом Лондоне! И да покарает того из нас, кто предаст дружбу!

Все это Лонгклюз выдал, снова завладев Арденовой рукою и сверля его своими непроницаемыми темными глазами. Но что же покоробило Ричарда Ардена – не злоба ли (точнее, намек на таковую), на долю секунды проглянувшая в бледном Лонгклюзовом лице?

– Вот под такую ектенью можно спокойно расстаться! – усмехнулся Арден. – Слова столь высоки, что благословение граничит с проклятием. Впрочем, я не возражаю. Аминь.

Лонгклюз скроил улыбку.

– С проклятием, говорите? Что ж, это проклятие и есть. Или что-то подобное ему; притом же я адресовал его себе самому – вам так не показалось? Однако мы ведь не навлечем его на себя, правда? Стрела пущена в море – она никому не причинит вреда. Но что, дорогой Арден, зашифровано в таких фразах, кроме страдания? Что есть горечь, как не боль? Чего заслуживает жестокая душа, если не горя? Мы добрые друзья, Арден; заметите во мне враждебности хоть на йоту, сразу скажите: «Это говорит в нем сердечная рана, а не он сам». До свидания. Господь да благословит вас!

У дверей произошла новая сцена прощания.

– Мне предстоит промаяться весь день – который больше похож на ночь; глаза мои утомлены бессонницей, разум изможден, – бормотал позднее Лонгклюз, словно декламируя зловещий монолог. Он по-прежнему стоял у окна, все в тех же домашних туфлях и халате. – Неопределенность! Это слово дышит адскою серой! Воображение рисует человека, прикованного в туннеле; до него доносится пыхтенье паровоза, стук колес по рельсам; поезд еще далеко, но ведь прикованный не знает, что придет раньше – освобождение или гибель. О, неопределенность, как ты тяжела! Как ты мучаешь меня! Сегодня я увижу Элис. Я увижу ее – но как же все будет? Ричард Арден ободрил меня; да, ободрил. «Ничтожный, прочь!» Кажется, это слова Брута[15]. Святое небо! Что за жизнь – я будто карабкаюсь по шаткой лесенке. Взять хотя бы тот случай в Швейцарии, когда в лунную ночь я сбился с пути; то был сущий кошмар среди неправдоподобно восхитительного пейзажа! Две мили каменистой, узкой, как дощечка, тропы предстояло мне осилить. Слева высилась гладкая скала; справа разверзалась пропасть, причем так близко, что, урони я перчатку, она бы непременно туда упала. Над горными пиками клубился туман, грозивший спуститься и затянуть мою тропу непроглядной пеленой. Эта тропа – метафора моей жизни, одной долгой авантюры, где опасность сменяется изнеможением. Природа полна красот, многие из коих служат якорями смертным, дарят покой. Сколько людей избрали себе дороги широкие и укатанные! Горе тому, кто заблудился, кого ночь застала среди альпийских скал!

Мистер Лонгклюз встряхнулся. На столе лежали письма; с ними он быстро разобрался. Теперь нужно было ехать в Сити. Пять десятков важных дел ждали его, а вечером… вечером он вновь увидит Элис Арден.

Глава VIII. Кое-что о башмаке

В гардеробной мистера Лонгклюза стояло несколько пар обуви.

– Где башмаки, которые я надевал вчера? – спросил мистер Лонгклюз.

– С вашего позволения, сэр, нынче утром пришел один человек и забрал один башмак, – ответствовал мистер Франклин.

– Что еще за человек? – рассердился мистер Лонгклюз.

– От мистера Арманьяка, сэр.

– Ты что же, вызывал его?

– Нет, сэр. Я подумал, вы через другого слугу передали заказ, вот мистер Арманьяк и послал человека за башмаком.

– Тебе пора запомнить, Франклин, что подобные заказы я передаю только через тебя, – процедил мистер Лонгклюз. В его взгляде сквозили ужас и негодование, по интенсивности несообразные с ситуацией. – Ты сам отдал башмак?

– Нет, сэр. Его Чарльз отдал, еще в восемь утра, когда вы спали; он сказал, что башмачнику непременно нужен правый башмак от той пары, которая вчера была на вас. А я башмаки ваши за дверь выставил; ну и отдал правый Чарльзу, сэр. Я думал, так и надо.

– Допустим; но ведь ты знаешь, что Чарльз еще и недели у меня не служит. Позови его. Я докопаюсь до истины.

Франклин испарился, а мистер Лонгклюз, с физиономией мрачной и решительной, уставился на лакированный левый башмак, словно ждал от него сведений об отсутствующем братце. В мозгу мистера Лонгклюза уже шла напряженная работа. Что значит этот маневр с башмаком? Я же, в свою очередь, поинтересуюсь, а почему вообще мистер Лонгклюз так всполошился из-за башмака, почему видел трагедию в передаче его башмачнику?

Вслед за мистером Франклином в комнату вошел Чарльз.

– Что это за история с моим башмаком? – Мистер Лонгклюз надвинулся на незадачливого Чарльза. – Кому ты его отдал?

– Да за ним поутру пришли, сэр.

– Кто пришел?

– Кажется, посыльный от мистера Арманьяка, сэр.

– Ах, вам кажется! Нет уж, сэр, извольте сообщать то, о чем вам известно наверняка! Что именно сказал этот так называемый посыльный?

По лицу мистера Лонгклюза было ясно, что сейчас кому-то не поздоровится.

– Он сказал, сэр, – начал мямлить Чарльз, выгадывая время, – он сказал, что его прислал мистер Арманьяк, сэр, и что ему нужен правый башмак, сэр.

– От какой пары – от любой?

– Нет, сэр, с вашего позволения, от той пары, которую вы вчера надевали, сэр.

– И это ты отдал ему башмак?

– Да, сэр, я.

– Сдается мне, ты не такой болван, каким прикидываешься. А до истины я все же докопаюсь. Ступай немедленно к мосье Арманьяку. Скажи, что я буду очень признателен, если он в письменном виде ответит на вопрос, посылал ли он сегодня человека за башмаком, и если да, то получил ли башмак. И пусть вернет его, слышишь? Непременно пусть вернет. Иди! В твоих интересах поторопиться.

– Сэр, я уже взял на себя смелость послать за вашим башмаком к мосье Арманьяку, когда вы велели мне привести Чарльза; мой посыльный вернется через пару минут, – сказал мистер Франклин.

– Хорошо. Как только он появится, все втроем живо ко мне. Я должен выяснить, кто со мной шутки шутит.

Мистер Лонгклюз захлопнул дверь в гардеробную, шагнул к окну и стал смотреть на улицу; физиономия у него была желчная. Через несколько минут он резко развернулся, потряс кулаком и топнул ногой. Тут-то и посетила его внезапная мысль.

– Башмак с правой ноги? Господи! Ладно, может, это не та нога.

Он схватил с полу левый башмак и стал его всесторонне рассматривать.

– Святые небеса! Башмак именно правый! Но что это значит? Это заговор? Если так, я не удивлен.

Еще раз оглядев левый башмак, мистер Лонгклюз швырнул его в угол яростным жестом.

– Если это совпадение, то слишком уж странное. Подозрительный случай. Впрочем, еще ничего не произошло. И, смею надеяться, не произойдет. Десять против одного; нет, двадцать против одного; нет, тысяча против одного, что башмак сейчас у Арманьяка. Надо было еще вчера, на ночь, понежиться в теплой ванне, а с утра предпринять конную прогулку миль этак на десять, да по пригородам. Все обойдется, я напрасно терзаюсь.

Тем не менее он в очередной раз взялся за осмотр башмака. Затем, бросив его, возобновил наблюдение из окна, а кончил тем, что открыл дверь и стал прислушиваться – не идет ли по лестнице троица слуг?

Вскоре раздались шаги. Мистер Лонгклюз предвосхитил стук в дверь – он уже стоял на пороге, в белом жилете и сорочке, с лицом белым и напряженным – иными словами, и лицо, и фигура его были белы.

– Ну, что? Где башмак? – рявкнул он.

– Мальчишка был у мосье Арманьяка, – заговорил мистер Франклин, указывая на юного посыльного и беря на себя представительские функции. – Мосье Арманьяк не посылал за башмаком, сэр, и потому не имеет его в мастерской.

– Так-так! Превосходно! Ну, сэр, – Лонгклюз навис над Чарльзом, в интонациях зазвенела ярость, – что вы имеете сказать в свое оправдание?

– Тот человек назвался посыльным мосье Арманьяка, с вашего позволения, сэр, – залепетал Чарльз. – Он за башмаком пришел; он сказал, что вернет башмак мистеру Франклину, как только…

– Значит, ты отдал вещь обыкновенному вору; тебе тут насочиняли, и ты рассчитываешь, что я, в свою очередь, поверю в небывальщину, которую ты принял за чистую монету. Другой хозяин в суд тебя потащил бы даже за более мелкий проступок. Будь я уверен, что ты в сговоре, я бы тебя заодно с этим так называемым посыльным привлек к уголовной ответственности. Небесами клянусь, я выясню, в чем тут дело!

Мистер Лонгклюз с грохотом захлопнул дверь прямо перед тремя своими слугами, которые остались стоять в коридоре. Мистера Франклина вся эта история заинтриговала. И он, и Чарльз, и мальчик-посыльный переглядывались, не говоря ни слова. Но, когда они собрались идти вниз, дверь гардеробной распахнулась.

– Вот что, Чарльз, это ведь ты говорил с мошенником? – начал мистер Лонгклюз.

– Да, сэр.

– Узнал бы ты его, если бы снова увидел?

– Наверное, узнал бы, сэр.

– Каков он из себя?

– Ничего особенного, сэр.

– Он рослый или, может, коротышка? Фигура у него какая?

– Высокая фигура, сэр.

– Продолжай. Что еще ты запомнил? Выкладывай.

– Шею длинную запомнил, сэр. А еще держится он, будто палку проглотил. И у него плоскостопие, сэр. Сам тощий, а плечищи широченные – во какие!

– Дальше. Лицо его опиши.

– Лицо такое… дурное, в общем, сэр.

– Это как?

– Кожа бледная, как у хворого, сэр. И оспин изрядно. Само по себе широкое и плоское, нос как пипка. Глаз он толком не открывает, будто в щелки глядит, и склабится все время. Усишки у него жиденькие, рыжие, на концах завитые.

– Возраст?

– Да под пятьдесят, сэр.

– Ха-ха! Превосходно. Как он был одет?

– Фрак черный, заношенный, жилетка в цветочек, атласная, тоже старая, засаленная вся, сэр, а панталоны твидовые, грязнущие. И все платье будто с чужого плеча, а шляпа коричневая, в жирных пятнах, прошу прощения, сэр, а еще трость у него была в руке. Я запомнил, потому что перчатки у него из бумажных ниток – джентльмена корчит из себя, стало быть, сэр.

– И он потребовал именно правый башмак?

– Да, сэр.

– Ты уверен? Когда ты дал ему башмак, он просто его принял или, может, разглядывать начал?

– Он его разглядывал, сэр, так глазами-то и сверлил, да еще перевернул, да на подошву посмотрел и говорит: «Порядок». А потом ушел с башмаком вместе.

– Как именно он выразился: дайте, мол, башмак из пары, которую хозяин вчера надевал? Или он сказал «вчера вечером»?

– Кажется, он сказал «вчера вечером», сэр.

– Напряги память. Ты уверен насчет «вчера вечером»? Он именно так выразился?

– Думаю, да, сэр.

– Нет, это не годится. Мне нужна точность. До сих пор ты ее демонстрировал. Мне казалось, ты помнишь все подробности.

– Так и есть, сэр. Он сказал «вчера вечером».

– Гм. Ладно, хватит. Франклин, ты запомнил описание этого субъекта? Вы все трое должны крепко держать его в уме. Это приметы вора; если вновь увидите его, сразу хватайте и не отпускайте, пока полисмен не подоспеет. А ты, Чарльз, будь готов подтвердить свои показания под присягой, ибо я немедля отправляюсь в полицейский участок, где и оставлю перечень примет.

– Слушаю, сэр, – отвечал Чарльз.

– Ты, Франклин, пока свободен, только вели кому-нибудь распорядиться, чтобы вызвали кэб.

Мистер Лонгклюз вернулся в гардеробную и закрыл дверь. Вот ход его мыслей: «А ведь Леба, несчастный глупец, именно на этого субъекта жаловался – следит, мол, за ним, глаз не сводит. Я и сам его видел. Могут открыться и другие обстоятельства. Но это точно он – да, он самый. Тут есть о чем подумать! Святые небеса! Этому человеку надо предъявить обвинение, вывести его на чистую воду; пусть предстанет перед судом. Дело нешуточное; тут виселицей попахивает. Поживем – увидим».

Полный подозрений касательно утраченного башмака, мистер Лонгклюз двигался в восточном направлении. Лицо его было ясно, ибо он видел цель. По пятам за ним, держа на его плече ледяную ладонь, неслышно кралась Мрачная Забота[16], а поодаль, временами обгоняя и фамильярно заглядывая ему в лицо, маячил образ бывшего сыщика. Приятелям, которые кивали мистеру Лонгклюзу, заприметив его на Пиккадилли, на Сент-Джеймс-стрит, на Полл-Молл – словом, на подступах к центру, – казалось, что он только что услышал презабавную историю. Зато те, кому этот великий человек встретился уже на въезде в Темпл, ближе к Ладгейт-Хилл, испытывали секундное замешательство и думали: «Интересно, какие акции нынче подскочили в цене, а какие вдруг взяли да упали, что этот Лонгклюз весь так и светится?»

Глава IX. Человек без имени

Мистер Лонгклюз избрал стратегию самую дерзкую из всех возможных. В полицейском участке он сразу перешел к делу. Ему, сказал он, известно, что из полиции недавно уволен некий субъект, приметами которого он также располагает; и вот он хочет знать, верно ли его информировали, ибо нынче утром в его доме совершено ограбление, и человек, против которого у него, у мистера Лонгклюза, достаточно улик, очень похож на изгнанного сыщика.

– Действительно, пару недель назад мы дали расчет одному сотруднику сыскного отдела.

– Как его имя? – спросил мистер Лонгклюз.

– Пол Дэвис, сэр.

– Если окажется, что он и есть вор, я, пожалуй, смогу предъявить ему и более серьезное обвинение, – произнес мистер Лонгклюз.

– Не желаете ли поделиться информацией прямо сейчас, сэр? – с надеждой осведомился полицейский.

– Нет, я еще сам не уверен, – отвечал мистер Лонгклюз. – Но, видимо, скоро дозрею.

Следователь предпринял попытку зайти с другого боку.

– Какова же, сэр, природа этого более серьезного обвинения?

– Я намерен дать показания во время вскрытия, которое состоится сегодня; речь идет о вскрытии одного французского подданного, умерщвленного вчера вечером в «Салуне». Не то чтобы я лично видел убийство; я сделал выводы исключительно на основе дедукции.

– То есть вы связываете Дэвиса с убийством? – выдохнул следователь. Благоговение слилось в его голосе с любопытством крайней степени, ибо посетитель занимал его все больше и больше.

– Да, но лишь до известных пределов. Где он живет?

– Раньше жил на Розмари-корт, но, кажется, съехал. Погодите, я выясню, сэр. Эй, Томкинс! Вы же знаете, где обитает Пол Дэвис. Он ведь съехал с квартиры на Розмари-корт?