Постоялец
В черный угол пусти постояльца —
обживется, повесит гравюрку
над кроватью. Любовь к Петербургу —
что-то вроде отсохшего пальца.
Покажи ему — и обнажится
в ущемленно-ущербной гримаске
двор больных голубей, бледной краски,
да в известке — плечо очевидца.
Под грузила Петровского флота
подставляю угрюмое темя,
и за каплею капля — долбленье,
что история — только работа.
Я зачем тебя, сукина сына,
допустил доползти до постели?
чтобы видел: во гнили и цвели
издыхание карты красиво.
Мне и юности жалко смертельной,
и несносно желанье возврата
под андреевский выстрел фрегата,
в недостроенный лес корабельный.
Мне и стыд — но смотрю на подделку
под баранье волненье барокко,
восхищаясь: проглянет жестоко
старой краски пятно сквозь побелку.
Проглянуло — и словно бы ожил
мертвый город, подвешенный в марле, —
влажный сыр, высыхая в овчарне,
для рождественской трапезы Божьей.
Разве нам не оправданье
черт любимых заостренье,
если остроту старенья
раньше нас узнали зданья?
Сквозь аморфные жилища
с вязкими узлами быта
разве радость не раскрыта
притчей Господа о нищем?
Посмотри на себя, отвращаясь,
перед бритвенным зеркальцем стоя —
до пореза и шрама на шее
истончается линия — жалость.
Истончается взлет стреловидный,
упирается в яму под горлом...
Говоришь ли в углу своем черном,
что безбедно живу, безобидно,
или горькому зернышку предан,
(подоконник, растенье-обида),
отвернуться не в силах от вида
синих губ под искусственным светом.
Что нашепчут? Какого Гангута
многолетнюю славу-гангрену?
Прижимаюсь к надежному тлену,
к брызгам трупного яда — салюта!
Ты спишь ли? Затекает локоть,
и слышать каплю жестяную —
что карту рвущуюся трогать,
сведя ладони со стеною…
Касаясь мысленно бугристой
поверхности изображенья,
я избираю пораженье
как выход или выдох чистый.
Да правда ли не сплю со спящей?
Мне кажется, одно притворство —
дыханья сдавленная горстка
дождя и тяжелей и слаще.
Разве переменой стиля
не оправданы измены?
Замутненный взор Камены
каменной исполнен пыли.
Труден между сном и явью
сгиб руки. Ее затылок
тяжелеет. Я не в силах
высвободиться из заглавья.
Постояльца пусти в черный угол!
Кроме камеры-койки-обскуры,
есть иллюзия архитектуры,
перспектива ночей в коридорах.
Мне — цитация, копия, маска,
Аз воздам обнажением мяса
и за ржавчиной красной каркаса —
всей земли наготой ариманской!
