Оглавление

_{ПРЕДИСЛОВИЕ}

Добро пожаловать в мир «Галлюцинаций со вкусом бензина» — сборник, где реальность бьётся, как зеркало, превращаясь в осколки из фантазии, страхов и гротеска. Этот сборник появился из стремления испытать пределы обыденного, перевернуть его с ног на голову и показать его, словно в зазеркалье, с неузнаваемой стороны.

Каждый рассказ — это эксперимент. В них нет привычных героев и привычного мира, здесь простые вещи приобретают иной смысл, а обыденность становится площадкой для невообразимых событий. Взгляните на продуктовый бой на пляже, на человека, чьи конечности против его воли движутся в постоянном танце, или на те предметы, которые, казалось бы, не должны иметь голоса, но вдруг обретают его.

Мне нравится играть с тем, что вызывает у нас чувство безопасности, и превращать это в кошмар, который всколыхнёт разум и чувства. И хотя многое в этих рассказах выглядит нелепым, они могут найти отклик в глубине ваших страхов или неожиданных фантазий. Иногда абсурдная сцена может сказать больше о человеческой природе, чем прямолинейный реализм.

Меня всегда привлекала идея увидеть в привычных вещах что-то иное, скрытое под поверхностью. Иногда это всего лишь тень за углом, иногда — зловещая улыбка вашего отражения в зеркале, иногда — тихий голос, зовущий из пустоты. За каждым рассказом скрывается что-то большее, чем просто слова. Это попытка исследовать то, что мы обычно не замечаем, или то, о чём предпочитаем не думать.

В мире этих историй нет чёткой границы между хорошим и плохим. И это — часть замысла, потому что для меня важна не столько форма ужаса, сколько его многослойность, его способность резонировать с тем, что мы часто не можем выразить словами.

Мне всегда хотелось, чтобы мои тексты бросали вызов воображению читателя. Когда вы окунётесь в эти страницы, позвольте себе стать частью мира, где можно потеряться, где страх и юмор, реальность и иллюзия переплетаются в одно целое. Здесь нет готовых выводов и однозначных трактовок. Я лишь предлагаю вам войти в лабиринт, а уже как вы найдёте выход, зависит только от вас.

Желаю вам странствий, глубоких и тёмных, которые обогатят вас новыми образами и переживаниями. Пусть эти рассказы пробуждают ваше воображение и заставляют сердце биться быстрее, ведь только через столкновение с непознанным мы открываем нечто новое в себе.

Вам, кто видит искусство в хаосе, я предлагаю этот темный гимн — нечестный, но бесконечно искренний.

Грициан Андреев

_{БЕНЗИН ВМЕСТО МОЛОКА}

— Знаешь ли ты, что колибри не умеют ходить? — пробормотал Вольтрикс кофемашине. Стеклянный кофейник задрожал, загудев, словно дизельный двигатель на грани заклинивания. — Их лапки слишком крохотны. Они просто… парят… вечно… — он усмехнулся. — Представляешь, жить без земли под ногами? Без шанса споткнуться, упасть… или остановиться. Просто висеть, пока не сгоришь от усталости.

Он рассмеялся тихо, будто проверяя, звучит ли ещё его голос, и пошёл в ванную. Радужные потёки покрывали раковину. Вместо воды кран истекал густым бензином, собираясь в вязкие лужицы с запахом тряпки автомеханика. Вольтрикс потёр липкое предплечье. Каждый отпечаток пальца оставлял жирный, переливчатый мазок, жалящий, как растворитель. Он избегал смотреть на своё отражение в запотевшей плитке. Даже само движение век теперь казалось опасным.

Снаружи город двигался с мучительной точностью. Пешеходы скользили, как лунатики, по тротуарам, покрытым плёнкой топлива, каждый шаг рассчитан, чтобы минимизировать трение. Брошенные автомобили застыли на перекрёстках, их капоты распахнуты, словно рты утопленников, тщетно ищущих сухой воздух. Повисший в вышине, над лабиринтом черепичных гребней, голубь неуклюже осел на пожарную лестницу, изрыгая из клюва икающие всполохи сине-оранжевого пламени, словно хриплый демон, подавившийся собственной яростью. Старушка присела у скамейки, капая янтарную жидкость в помятое блюдце.

— Пейте, миленькие, — ворковала она бродячим воробьям. — Нам всем нужна искра.

Лоб Вольтрикса покрылся испариной. Он застыл, дыхание замерло в груди, а пот выступил сначала прозрачным, потом превратился в масляные капли, которые скатывались к бровям. Не моргай, — приказал он себе. Мимо прокатился подросток на скейте, колёса его взвизгнули по асфальту, но искр не высекли — лишь тонкий, зловещий шлейф радужного дыма. Вольтрикс дёрнулся, точно ужаленный, а парень лишь осклабился в ухмылке, обнажив зубы цвета лежалой арматуры:

— Бесфрикционные подшипники, чувак. Спокойно.

Двери супермаркета разъехались с гидравлическим вздохом. Внутри флуоресцентные лампы мерцали, как неисправные свечи зажигания, отбрасывая длинные тени на опустевшие проходы. Полки зияли пустотой, словно пасти голодных зверей, а на прилавке, в ленивом безразличии, дремали несколько помятых банок с надписью «МОЛОКО», истекающие тёмными струями на пол.

Воздух пропитался выхлопами; горло Вольтрикса жгло при каждом неглубоком вдохе. У касс кассирша сгорбилась над прилавком. Её глаза — два застывших озера расплавленного янтаря, где зрачки тонули, как искры в смоле, а ресницы обрастали коркой хрупкого осадка, будто инеем из окаменевших слёз. Она не плакала, просто уставилась в пустоту. Рядом покупатель выронил банку из-под солёных огурцов. Стекло разбилось. Звук отозвался, как выстрел.

Вольтрикс крался к молочному отделу. Его ботинки прилипали к линолеуму с каждым шагом, отрываясь с влажным чпоком. Где-то закричал ребёнок, тонко, с надрывом, будто из динамика сгоревшей радиостанции. Мать лихорадочно шикала на него, прижимая к его лицу тряпку, пропитанную бензином.

Не плачь, — подумал Вольтрикс, его собственные глаза защипало. Он моргнул. Одна-единственная капля вырвалась, прочертив жгучий след по щеке, прежде чем испариться в воздухе с тихим шипением. Голова кассирши дёрнулась в его сторону. Её глаза зажглись ярче.

Он потянулся к вздутой банке с надписью «СВЕЖЕЕ ЦЕЛЬНОЕ — 95 ОКТАНОВЫЙ», как раз когда мужчина в комбинезоне механика отшатнулся назад. Металл загремел. Гайковёрт выскользнул из его маслянистой ладони, ударившись о пол фонтаном искр. Время сжалось. Вольтрикс увидел, как вспыхнуло пламя: сперва синее мерцание в рассоле от огурцов, потом голодный язык, лизнувший бензиновую реку, змеящуюся к стопке бумажных полотенец. Пламя взметнулось бесшумно, пожирая кислород раньше, чем звук успел родиться. Жар хлестнул по лицу Вольтрикса, словно железный кулак, пропитанный гарью резины. Удар, от которого кожа вспухла иридирующими пузырями, а в ноздрях заклубился привкус расплавленного пластика.

Приглушённый визг малыша прорвался сквозь тряпку, как выстрел из огнемёта. Огонь поглотил мать с ребёнком в столпе жирного света. Вольтрикс отпрянул, сердце колотилось в рёбрах, словно кулак по запертой пробке бензобака. Воспоминания нахлынули без спроса. Воскресные завтраки, рука матери, наливающая белое молоко в миску с хлопьями. То стекло теперь раскололось в его воображении, взорвавшись адским пламенем, которое ревело: ТЫ ОТМЫЛ РУКИ ОТ МОЕЙ ЛЮБВИ. Стены супермаркета заколыхались, краска вздулась жидким огнём, капая и поджигая другие разливы. Полки прогнулись.

Вольтрикс нырнул за опрокинутый морозильник. Расплавленный пластик зашипел у локтя. Сквозь дым он увидел, как кассирша поднялась. Янтарная жидкость теперь свободно текла из её глаз, прочерчивая щёки, словно гоночные полосы. Она разинула рот. Из него вырвался хриплый, булькающий звук. Она выдохнула струю синего пламени, лизнувшую потолочные плитки.

— Это благодать, — прохрипела она, голос трещал, как двигатель с пропуском зажигания. — Мы теперь святые.

Её униформа вспыхнула, превратившись в огненный саван.

Механик, уронивший гайковёрт, корчился на полу, покрытый горящим рассолом. Его крики отдавались металлическим привкусом в иссушенном горле Вольтрикса. Пламя не пожирало плоть, оно переписывало её. Там, где рука мужчины касалась линолеума, огонь сгущался в мерцающие видения: первый поцелуй в припаркованной машине, бензиново-душистые сирени в вазе, жжение разлитого уайт-спирита на порезе. Каждое воспоминание разгоралось ярче, прежде чем угаснуть в клубе едкого дыма.

Супермаркет обратился в собор пылающих реминисценций. Вольтрикс прижал ладони к ушам, но шёпот огня всё равно проникал в его слух: ВОДА БЫЛА СЛАБОСТЬЮ. ВСЁ ДОЛЖНО СГОРЕТЬ ДОЧИСТО.

Дым обвивал его, как мокрые полотенца. Ползти за опрокинутым морозильником приносило лишь мимолётное облегчение, воздух густел и накалялся, пропитываясь едким жаром. Пластиковые стеллажи капали расплавленной жижей, шипя при падении в лужи. По проходу пульсировал огненный саван кассирши; она заговорила снова, обугленные губы шевелились под языками пламени.

— Горло бога пересохло, — затрещала она, жидкость сочилась из глаз маслом, разгоняющимся в венах. — Он требует больше горючего!

Её пылающая рука указала на выход. Его загораживал искорёженный металл; рухнувшая витрина бушевала, как погребальный костёр. Дыхание Вольтрикса хрипело, грозя вспыхнуть. Потливое топливо скопилось в ямке ключицы.

Слева огонь пожирал механика. Корчи мужчины замедлились, пока пламя лепило его кожу в мерцающие сцены: предложение руки на заправке, медовый месяц под всполохами нефтеперерабатывающего завода, больничные лампы в ночь, когда дочь утонула в дождевой воде, обращённой в напалм. Каждое изображение пылало ярче предыдущего, прежде чем испариться в горький пар. Вольтрикс ощутил вкус меди и раскаяния.

Сосредоточься, — подумал он, скрипнув зубами. Щелкнула искра. Он вздрогнул, прикусив язык. Горячая, вязкая кровь, с привкусом моторной смазки, заполнила рот.

Горящая коробка с хлопьями прокатилась мимо, изрыгая обугленные колечки, поджигающие тропинки, как фитили. Выход забило искорёженными стеллажами, раскалёнными добела. Лишь дверь в подсобку приоткрылась, её пластиковая занавеска расплавилась в капающие сталактиты. Вольтрикс пополз, локти волочились по многоцветным липким лужам. Смех забулькал в горле: резкий, гортанный, как стук неисправного двигателя.

Стой, — приказал он. Губы треснули в ухмылке. Потливое топливо просочилось в трещины, поджигая их.

Позади проповедь кассирши взвилась бензиново-опьяняющим визгом.

— МЫ — СВЯЩЕННАЯ ТОЧКА ВСПЫШКИ!

Её пылающая фигура раздулась. Механик рассыпался пеплом, эфемерным, как осенний прах, его последнее пламенное изваяние застыло в хрупкой кристаллической броне, где воспоминания мерцали, словно угасающие искры в забытой лампе. Жар извивался, шепча у барабанных перепонок Вольтрикса: СОЖГИ СВОЁ ВОДЯНОЕ СЕРДЦЕ.

Вольтрикс дополз до подсобки, оставляя за собой кровавый мазок на полу, усеянном осколками. Колени рвали кожу, о битое стекло. Каждый вдох отзывался агонией, обжигая лёгкие едким паром, что клубился внутри, готовый вот-вот вспыхнуть. Сквозь расплавленную плёнку занавески, свисавшую тяжёлыми, деформированными лентами, он различил спасение: ряды стальных канистр, тускло блестевших в полумраке, с выцветшей надписью «ОТБЕЛИВАТЕЛЬ».

Его накрыло его волной, сладкой и липкой.

— Негорючее, — прошептал он, и слово это вырвалось изо рта пузырём, который лопнул, распространяя аромат свежескошенной травы, смешанной с запахом горячего асфальта. — Это… спасение. Или рецепт для ангелов с пропеллером вместо крыльев.

Он протянул дрожащую руку. Первая канистра поддалась с вздохом, похожим на стон уставшего компрессора: крышка откинулась, и внутри плескалась не белая жижа, а нечто иное: прозрачное, искрящееся, с привкусом «Доместоса».

— Отбеливатель, — убедил он себя, — чистый, как совесть после мойки под высоким давлением.

Глоток первый был как поцелуй: обжёг язык радугой, раскатился по горлу вихрем, где каждый атом воздуха превращался в миниатюрный реактивный двигатель. Вольтрикс закашлялся, но кашель этот родил не боль, а видения: стайки воробьёв, танцующих на проводах, старушка, кормящая голубей не крошками, а каплями дизельного топлива, и кассирша, чьи глаза сияли мириадами галактик, где звёзды взрываются фейерверками из конфетти и гаечных ключей.

Второй глоток ударил, как молот по наковальне его черепа: мир закружился в абсурдном карнавале, где супермаркет обратился в цирк, полки в трапеции для акробатов из пламени, а мать с ребёнком не горели, а исполняли номер с огненными шариками, которые лопались, выпуская стайки крошечных механических птиц, чирикающих формулы идеального сгорания.

— Благодать, — хихикнул он, и смех этот вырвался из ноздрей струями дыма, формируя в воздухе силуэты: его собственная мать, наливающая не молоко, а бензин в чашку с хлопьями.

— Ты всегда был моим маленьким двигателем, сынок, тебе нужно почаще заправляться, — шептала она.

Пламя теперь не пожирало, оно строило: из обугленных полок вырастали лестницы в никуда, ведущие к потолку, где лампы превратились в хоры ангелов с пропеллерами, поющих гимны Великому Карбюратору, чья одна из десяти заповедей гласила: «Не сливай с чужого бака, но делись искрой с ближним».

Вольтрикс лизнул губы, они горели, но не от жара, а от восторга. Он потянулся за третьим глотком, потому что отбеливатель, этот верный обманщик, шептал:

— Ещё глоток, и ты полетишь, словно колибри — вечный двигатель, чьи крылышки трепещут в ритме ржавых вальсов, паря над бездной, где эфирный ветер бормочет формулы вечного горения, а облака, пропитанные эфиром, целуют твой клюв, нашептывая: «Взлетай, или сгори в фейерверке из конфетных гаек и лунных гаечных ключей».

Третий глоток был апофеозом: реальность треснула, как лобовое стекло под градом из сахарных кубиков, и Вольтрикс увидел правду… Или пародию на неё. Подсобка расширилась в бесконечный ангар, где канистры маршировали под гимны сгоревших планет, а пол устилался ковром из перьев, пропитанных маслом, и каждый шаг отзывался хором: Заправься! Заправься! Или взорвись от пустоты!

Он пил, и мир пил с ним. Кассирша теперь была его отражением в луже, механик с гайковёртом превратился в клоуна с лицом из шестерёнок, а малыш, этот крошечный пророк, размахивал ручками, выпуская из ладошек фейерверки в форме вопросительных знаков. Мир расцветал: стены супермаркета поросли лианами из резиновых шлангов, плоды которых лопались, извергая конфетти из ржавчины, а воздух наполнился ароматом: жжёные покрышки, смешанные с запахом моющих средств и костров городских свалок, приправленных шафраном из топливных фильтров.

— Мы — точка вспышки! — провозгласил он, эхом повторяя слоган кассирши, и его голос рассыпался на осколки, каждый из которых упал на пол и зазвенел, как монетка в пустом баке. — Бензин Святых: Взлетай без крыльев, сгорай без пепла — бензин вместо крови, рай вместо бензина! Молоко вместо бензина!

Но затем насупила тишина. Мир сжался, словно свернувшись в клубок, и Вольтрикс рухнул, не на горящий линолеум, а на холодный, маслянистый бетон гаража, где лампы мигали не флуоресцентно, а тускло, как глаза уставшего от смены мастера. Глаза его закатились под лоб, а на губах застыла безумная улыбка — та, что рождается от поцелуя с безумием. Тонкая струйка бензина стекала по подбородку, оставляя радужный след на его лице.

— Знаешь, Вольтрикс, в своей жизни я повидал немало странных вещей, но то, что ты глотнул из канистры бензина и запил отбеливателем, определённо относится к их числу, — усмехнулся главный механик Каджу, и его смех эхом разнесся по заляпанному маслом гаражу, где инструменты шептались в углах, а воздух пах не апокалипсисом, а просто — работой, которая никогда не кончается.

_{БЕЛАЯ ГАРМОНИЯ}

Пальцы Николая беспокойно теребили вытертую до нитей шерсть пальто — старая детская привычка. Он вёл счёт глубоким бороздам на покрытом инеем стекле вагона: одиннадцать резких, словно вырванных из металла шрамов — несомненно, след приклада винтовки охранника. За окном — белая безбрежность, поглотившая всё. Деревья стояли словно костяные часовые, ветви их гнулись под тяжестью свежего снега. Ни птиц. Ни движения. Лишь неумолчный стук колёс по мёрзлым рельсам.

Внутри товарного вагона воздух был густым от отчаяния. Сорок три человека теснились на щелястых скамьях, вдыхая кислый дух. Старый математик Иван тихо качался, потрескавшиеся губы беззвучно шептали уравнения. Рядом Юрий кашлял в кулак — влажный, хриплый звук, отдававшийся слишком громко. Вчера они потеряли Макара. Лихорадка, сказал кто-то. На рассвете охранники выволокли его, сапоги его скрипели по льду, точно мел по доске. Ни церемоний. Ни остановки.

Поезд резко дёрнулся на повороте, железо завизжало о рельсы. Николай прижался лбом к стеклу. Мимо мелькнула станция: гнилые брёвна, засыпанные снегом перроны, выцветший герб серп-и-молот, висящий на одном ржавом винте. Веркхоянск, гласила надпись. Он знал наизусть все сибирские разъезды по контрабандным картам. Этого не было ни на одной. Тишина снаружи была абсолютной; даже ветер не шевелил порошу, укрывшую мёртвые семафоры.

В вагоне Иван перестал качаться. Мутные глаза его уставились на заднюю дверь.

— Чувствуешь запах? — прошептал он. Николай осторожно втянул воздух: смола сосны, угольный дым… и под этим — сладковатый смрад тухлого мяса. Охранники осели у перегородки, так и не разжав окоченевших пальцев, в которых винтовки застыли, точно вросшие в плоть. Инеем покрылись ресницы. Юрий скорчился, задыхаясь от спазмов.

— Они мертвы уже давно, — пробормотал Иван. — А поезд всё идёт.

Следующая станция возникла из метели, точно призрачный корабль. Оймякон, гласила надпись, буквы наполовину съеденные ржавчиной. Перроны утонули под ледяными дюнами выше человеческого роста. Замёрзший телеграфный провод хлестал по столбу — хлоп-хлоп-хлоп — словно ломающиеся хрупкие кости. Николай прижал ладонь к стеклу. Дыхание не запотевало. Стекло было холоднее могилы. Сквозь паутину трещин он разглядел неподвижные фигуры на скамьях, меховые шапки намертво вмёрзшие в головы. Целые посёлки, сохранённые в безмолвии.

В вагоне смрад усилился. Сладкая гниль смешалась с озоном и железом — запахом молнии, готовой ударить в мёртвую землю. Иван вцепился в руку Николая; тонкая, будто пергаментная кожа старика примерзла к грубой шерсти рукава.

— Ими управляют, — прохрипел он, кивая на замёрзших охранников. Один труп всё ещё сжимал рычаг тормоза, костяшки пальцев выглядели как синий мрамор под инеем. Кашель Юрия стих. Он свернулся у двери, глаза широко раскрыты, стеклянны, как речной лёд, в котором ничего не отражается. Снег просачивался в щели, собираясь вокруг его сапог.

Поезд нырнул в выемку между обсидиановыми скалами. Тени поглотили вагон целиком. Лишь мерный, неумолимый стук колёс по стыкам рельсов свидетельствовал, что поезд всё ещё движется сквозь безмолвие. Кончики пальцев Николая обвели уравнения Ивана, выцарапанные на досках: δ²ψ/δx² + δ²ψ/δy² = 0. Уравнение Лапласа — гармония, равновесие. Он усмехнулся — сухо, хрипло — и замер. Тени не двигались. Они липли, точно масло. За скалами мир обрывался в белую пустоту. Ни деревьев. Ни неба. Лишь отсутствие, поглотившее рельсы впереди.

Юрий не шевелился уже несколько часов. Снег полз по его ногам, словно плесень. Николай толкнул его сапог. Никакого ответа. Замёрзший воздух щипал язык металлической горечью, точно он лизнул ржавый гвоздь, вбитый в саму вечную мерзлоту. Он пополз к задней двери; руки и ноги одеревенели, будто выточены из сибирского мёрзлого дуба, холод проник глубже костного мозга, в самую суть бытия. Трупы охранников стали статуями, винтовки вмёрзли в руки. Под меховым воротником одного Николай увидел кожу, треснувшую, словно фарфор, а под ней — не кости и жилы, а плотный снег, искрящийся кварцевыми прожилками. Его вырвало; желчь обожгла горло.

Поезд взвыл на очередном повороте и нырнул во тьму глубже ущелья. Кромешная чернота поглотила их. Дыхание Николая сбилось. Дыхание спёрло. Это уже не стук колёс. Это было жевание. Медленное. Влажное. Умышленное. Над головой что-то тяжёлое заскользило по крыше, сдирая иней. Ледяная пыль посыпалась, как разбитое стекло. Иван всхлипнул, вцепившись в рукав.

— Они пустые, — выдохнул старик. — Охранники. Пустые внутри. Как куклы, набитые снегом.

Николай прижался ухом к ледяной стене. Под жеваньем слышались шёпоты. Не по-русски. Не по-человечьи. Слоги, похожие на треск льда под ногами, отдавались со всех сторон. Снаружи пустота посветлела до трупно-серого. Скалы расступились, словно занавес перед безумной сценой, открыв немыслимую равнину: плоскую, безбрежную, усыпанную острыми, как бритвы, кристаллами инея, что сверкали холодным, безжалостным светом. Ни горизонта. Ни солнца. Рельсы впереди блестели, словно только что откованные, слегка дымясь там, где касались вечной мерзлоты. Невозможно, подумал Николай. Сибирская мерзлота должна была разорвать их на части.

Сверху скрежет усилился. Длинные борозды прорезали иней на крыше. Снег сыпался на дрожащие плечи Ивана. Старый математик сжимал уравнение Лапласа, точно чётки.

— Оно решает гармонию, — лихорадочно шептал он. — Но здесь… энтропия пожирает всё.

Николай оглядел трупы. На их застывших мундирах не было знаков различия. Лицо одного охранника треснуло, как яичная скорлупа, открыв лёд вместо мозга. Кварцевые жилы внутри слабо пульсировали голубым.

Поезд замедлился. Не тормозами, а словно увязая в густой грязи. Снаружи равнина простиралась до треснувшего белого неба. Рельсы шипели, касаясь дымящейся мерзлоты. Впереди возникла станция — платформа, вырезанная целиком из ледника. Билибино, гласила надпись, буквы светились внутренним фосфором. Замёрзшие фигуры жались на скамьях, кожа прозрачная, органы — тёмные тени, подвешененные во льду. Их шеи повернулись к поезду одновременно. Безмолвно. В ожидании.

Николай отполз назад, сапоги скользили по обледенелым доскам. Иван вцепился в его рукав, глаза метались к крыше.

— Зубы энтропии, — прохрипел он.

Жеванье усилилось — медленное, скрежещущее, точно каменные челюсти дробят кости. Иней сыпался градом, когда что-то огромное процарапывало борозды в крыше вагона. Николай почувствовал вкус меди на языке. Озон. Тухлое мясо. Челюсть замёрзшего охранника скрипнула, выронив ледяные осколки. Из горла его выползли ледяные пауки, лапки тонкие, как иглы, тела искрились пойманным звёздным светом. Они метнулись к снежному кокону Юрия.

Поезд остановился у ледяной платформы Билибино с шипением. Ни пара. Ни тормозов. Лишь внезапная тишина, громче пустоты. Снаружи прозрачные фигуры повернули головы, как одна, суставы завизжали. Пустые глаза вперились в товарный вагон. Дыхание Николая замерзло перед губами. Двери станции заскрипели на ледяных петлях. Арктический ветер ворвался внутрь, неся шёпот, который не был ветром: холод… глубина… вечность. Иван заскулил, царапая уравнения на собственной ладони обломанными ногтями. Кровь замерзала, не успев выступить.

Николай отшвырнул ледяных пауков, ползущих к трупу Юрия. Их звёздные тела разбивались о сапог, точно стекло. Грудь одного охранника треснула, открыв кварцевые жилы, пульсирующие быстрее — голубой свет бился в такт шёпоту. Скрежет над головой стих. Тишина. Затем глухой удар потряс крышу, снег обрушился на их склонённые головы. Железо над ними застонало, прогибаясь вниз кулачными вмятинами. Николай почувствовал вкус меди на языке — страх или сам воздух выедал металл из зубов.

Снаружи ледяные скамьи опустели. Прозрачные фигуры поднялись неестественно быстро, лес замёрзших конечностей заскрипел к остановившемуся поезду. Их шаги не оставляли следов на алмазно-твёрдом инее. Один прижался ладонью к двери вагона. Кожа отстала, точно рисовая бумага, прилипнув к металлу. Под ней кружился тёмный лёд — миниатюрная метель в пустых запястьях. Николай отшатнулся назад, и рёбра его с хрустом ударились о костлявую грудь Ивана. Старик размазал кровавое уравнение Лапласа по рукаву Николая: δ²ψ/δx² + δ²ψ/δy² = 0. Чернила и кровь мгновенно вмёрзли в багровые иероглифы.

Дверь со скрипом отворилась. Ни одного живого охранника не осталось. Кварцевые пауки хлынули изо рта ближайшего трупа к свету. Колыма. Надпись висела криво над платформами, вырезанными из синего ледника, кириллица сочилась инеем, точно кровоточащие язвы. 1932. Лёгкие Николая сжались. Он знал эту дату, как пулевую рану. Год, когда исчез отец. Снежинки хлестали боком, раня щёки острыми краями. За платформой цепочка арестантов тянулась к этому самому вагону. Бритые головы склонены против ветра, цепи звенели похоронным звоном.

Он вывалился на обледенелую платформу, сапоги разъезжались. Холод пронзил пальто насквозь — острее любой сибирской стужи, глубже самой вечной мерзлоты, глубже, чем само время. Арестанты надвигались. Лохмотья, истрепанные ветром. Глаза — провалы, в которых давно погасла последняя искра. И тогда Николай увидел его. Мальчишку лет шестнадцати, плечи согнуты под тяжестью холщового мешка. Его собственное лицо — худее, перепуганное, без морщин десятилетий страха и мороза. Мальчик поднял взгляд, встретившись с Николаем через режущую вьюгу. Вспыхнуло узнавание — не родственное, а ошеломлённое, звериное.

Как ты носишь моё лицо? — кричал этот взгляд. Николай попытался крикнуть предупреждение, разбить этот ледяной кошмар. Горло сжалось. Воздух кристаллизовался, образуя острые ледяные иглы, царапающие трахею. Лишь хрип вырвался — облачко пара, мгновенно замёрзшее и рассыпавшееся на льду под сапогами.

Цепочка приблизилась к разинутой пасти вагона. Юный Николай вздрогнул, когда охранник ткнул его прикладом, покрытым старой кровью. Те самые борозды, что Николай считал внутри, целую вечность назад. Мальчик ступил на истёртый порог. Николай рванулся, пальцы коснулись истрепанного края рукава. Тот ощущался хрупкой бумагой, рассыпающейся в ледяную пыль при прикосновении. Он увидел, как младшая версия себя отпрянула, исчезла во мраке вагона. Тяжёлая дверь захлопнулась. Окончательность, отдавшаяся в вечности тяжёлым стуком гробовой крышки. Внутри, знал Николай, Иван царапает уравнения на доске, Юрий кашляет, Макар ещё жив. Колесо повернулось. Круг замкнулся. Снова. Всегда. Он — вечный пассажир, запертый на рельсах, отполированных бесчисленными повторениями.

Станция Колыма растаяла. Ледяная платформа истекла белым туманом. Николай остался один, поезд исчез. Тишина ревела громче колёс. Остался лишь ветер — вой, вырезающий лица в метели: охранники с кварцевыми глазами, арестанты со ртами, набитыми снегом. Он снова ощущал вкус железа и озона. Свой собственный замёрзший крик всё ещё застрял в горле. Он обернулся. За спиной — двойные рельсы, неестественно яркие на фоне пустоты, исчезающие в тумане. Впереди — лишь одна линия, сверкающая, как лезвие. Он побрёл вперёд. Каждый шаг раскалывал замёрзшую кожу реальности. Алмазный иней трескался под сапогами, открывая проблески внизу: беззвёздные бездны, ледники, перемалывающие континенты в пыль, города, замёрзшие на полураспаде. Он видел статую Ленина, поглощённую ледяным потопом, купола Москвы, срезанные алмазными ветрами. Время здесь не было линейным. Оно было вьюгой — мгновения сталкивались, стирались.

Безумие — не крик. Это тишина, что затаилась между криками, где даже эхо замерзает насмерть. Николай схватился за голову. Уравнение Лапласа, размазанное его собственной замёрзшей кровью на рукаве, холодило кожу. Гармония. Слово насмехалось над ним. Лицо отца — юное, перепуганное — пронеслось по ветру. Призрачные борозды приклада. Бесконечные станции. Он попытался вспомнить Ленинград до ареста: запах берёзового дыма, тяжесть руки Кати в его ладони. Память рассыпалась трухой, заменённая сладковатым смрадом пустых охранников и вечным кашлем Юрия. Он вонзил ногти в ладони. Боль казалась далёкой, заёмной. Быть может, он тоже пуст. Он прижался ухом к призрачному рельсу. Теперь не жеванье. Шёпот. Его собственный голос, наложенный бесчисленное количество раз, умоляющий: Есть ли кто живой?

Иней под ногами раскололся. Глубоко, словно ледниковые трещины разверзлись. Сквозь разломы открылся ад. Не огненный. Ледяной. Города, застывшие на пороге апокалипсиса: московский ГУМ, навек пленённый синей ледяной волной, где лица покупателей застыли в последнем, безмолвном изумлении; Красная площадь — ледяное поле, усеянное осколками танков и знамён, навсегда вмёрзших в безвременье. Николай увидел там Катю, вмёрзшую у кремлёвской стены, рот раскрыт в безмолвном крике, глаза обвиняющие. Холод больше не был внешним. Он просочился в костный мозг, кристаллизуя мысль. Он попытался заплакать. Ледяные слёзы исцарапали щёки до крови.

Он брел по лезвию рельса. Шёпоты усилились — слои его собственного голоса накладывались. Макаааар… Юрииий… Отееец… Каждый слог отражался от треснувшей равнины внизу, отскакивая от ледяных шпилей, торчащих, как сломанные рёбра, к трупно-серому небу. В трещинах шевелились фигуры: прозрачные, роющие могилы обмороженными руками, пальцы отламывались, как сосульки. Николай зажал уши. Шёпоты не были звуком. Это был холод. Острый, как иглы, вонзающийся в череп.

Он закричал.

Пустота проглотила крик без остатка, не оставив даже эха, чтобы оно замерло в ледяной бездне.

_{ЧЕРВИВЫЙ}

1

Космический корабль «Аргус» парил в бездонной пустоте пояса Койпера, его массивный корпус отливал тусклым серебром под слабым светом далёкой звезды класса G. Построенный на орбитальных верфях Марса, «Аргус» был чудом инженерии: сто пятьдесят метров в длину, с обтекаемыми линиями, напоминающими древние морские суда, но покрытыми бронёй из титано-керамического сплава. Его поверхность пестрела следами микрометеоритов — крошечными шрамами, которые рассказывали о годах странствий в глубоком космосе. Внутри корабль гудел тихой жизнью: системы жизнеобеспечения жужжали, перерабатывая воздух с лёгким запахом озона, а светодиодные панели заливали коридоры холодным, стерильным светом. Сердце «Аргуса», термоядерный реактор, пульсировало в недрах, питая его бесконечное путешествие. Экипаж из восьми человек, собранный из лучших умов Земли, готовился к высадке на астероид XN-47 — невзрачный кусок углеродного хондрита, затерянный среди миллиардов других, но с аномалией, которая заставила учёных на Земле затаить дыхание. Спектры зонда показали следы органических соединений, не похожих ни на что известное, и странные структуры в главном кратере, которые могли быть чем угодно — от геологических артефактов до руин неведомой цивилизации.

Корабль был разделён на отсеки, каждый со своей функцией: командный мостик с панорамными экранами, лаборатория с голографическими анализаторами, жилые каюты, тесные, как монашеские кельи, и столовая, где экипаж собирался, чтобы перекинуться парой слов и забыть о холодной пустоте за бортом. Вентиляционные шахты, пронизывающие корабль, тихо гудели, разнося воздух, а стены, покрытые шумопоглощающим полимером, гасили эхо шагов. «Аргус» был домом, крепостью и тюрьмой одновременно — изолированным миром, где малейшая ошибка могла стать последней.

Сара Миллс, геолог из Бостона, сидела в лаборатории, склонившись над голографическим экраном. Её тёмные волосы были небрежно собраны в хвост, а пальцы нервно теребили край рукава — привычка, выдававшая напряжение. На экране мерцали данные с астероида XN-47: графики спектрометра, показывающие углеродные соединения с примесями, которые не укладывались в стандартные химические модели. Сара нахмурилась, увеличивая изображение: структура в кратере астероида напоминала не то руины, не то окаменевший организм.

— Сара, ты опять копаешься в своих графиках, как археолог в песке, — раздался голос с порога.

Она обернулась. Игорь Волков, бортинженер из Новосибирска, стоял, прислонившись к косяку, с кружкой синтетического кофе в руке. Его широкое лицо с грубыми чертами смягчала привычная ухмылка, а русский акцент делал речь тягучей, почти уютной.

— А ты опять пьёшь эту гадость, — ответила Сара, кивнув на кружку. — Серьёзно, Игорь, как ты это глотаешь? На вкус как смазка для двигателя.

— В Сибири и похуже пили, — он пожал плечами и шагнул к её столу. — Что там у тебя? Нашла инопланетный клад?

Сара ткнула пальцем в экран.

— Спектрометр показывает органику, но… она странная. Аминокислоты, смешанные с чем-то, чего мы не знаем. Я хочу взять пробы из кратера. Там структура, которая выглядит… неестественно.

Игорь присвистнул, потирая щетину.

— Ручками лезть в инопланетную грязь? Смело, американка. Только не забудь надеть перчатки.

Сара закатила глаза, но улыбнулась. Игорь умел разрядить обстановку своей прямотой, и это было единственным, что удерживало её от погружения в собственные мысли.

***

В командном отсеке капитан Рейнхардт «Рейн» Кляйн, немец с лицом, словно вырезанным из камня, проверял траекторию посадки. Его голубые глаза, холодные и цепкие, скользили по данным на панели управления. Рейн был ветераном трёх глубоких миссий, и его педантичность вызывала у экипажа смесь уважения и раздражения. Он нажал кнопку интеркома, и его голос, сухой и властный, разнёсся по кораблю.

— Экипаж, сбор в столовой через десять минут. Готовимся к высадке. Без опозданий.

В своей каюте Ли Мин, биолог из Шанхая, оторвался от микроскопа. Он изучал образец земной плесени, сравнивая его с данными Сары. Ли был худощав, с тонкими пальцами и фанатичным блеском в глазах, когда речь заходила о ксенобиологии. Он поправил очки и пробормотал:

— Если это правда… это перепишет учебники.

В столовой уже собрались остальные. Макс Тейлор, техник из Лондона, лениво жевал протеиновый батончик, развалившись на стуле. Его чёрный юмор и сарказм делали его душой компании, но его привычка увиливать от работы бесила Рейна. Напротив сидела Анастасия Коваленко, медик из Москвы, с тёмными волосами, убранными в тугой пучок. Она хмурясь листала планшет с медицинскими картами.

— Макс, ты опять пропустил медосмотр, — бросила она, не поднимая глаз.

— Настя, я здоров как бык, — усмехнулся Макс, лениво откинувшись на спинку стула. — А ты смотришь на меня так, словно уже примерила мне саван.

— Не искушай, — ответила она с лёгкой улыбкой, но её голос был острым, как её скальпель.

Последними вошли Айша Хан, навигатор из Лахора, и Хуан Перес, специалист по дронам из Мехико. Айша Хан, чей голос лился мягко, словно строки Хафиза, которые она любила цитировать, была полной противоположностью Хуану Пересу, чья неуёмная энергия, казалось, искрила, переполняя тесное пространство столовой. Он уже размахивал руками, воодушевлённо расписывая свой новый дрон, который «заснимет этот астероид так, что Академия кинематографических искусств и наук вручит ему Оскар за лучшую операторскую работу».

— Хватит трепаться, — оборвал их Рейн, входя в столовую. Его шаги были тяжёлыми, как будто он нёс на плечах весь корабль. — Высадка через шесть часов. Сара, что у нас по астероиду?

Сара встала, отложив планшет.

— XN-47 — углеродный хондрит, но с аномалиями. Органические соединения, возможно, биогенные. В кратере структура, которая выглядит как… руины. Я хочу взять образцы вручную.

— Руины? — Макс хмыкнул, подбрасывая батончик. — Что, инопланетный Стоунхендж?

— Не смешно, — отрезала Сара. — Это может быть первым доказательством внеземной жизни.

Ли Мин подался вперёд, его глаза загорелись.

— Если это биология, я должен быть в команде высадки. Мы не можем упустить такой шанс.

— Высадка: Сара, Ли, Хуан, — сказал Рейн. — Остальные — поддержка с корабля. Игорь, проверь скафандры. Настя, готовь медотсек на случай… проблем.

— Всегда готова, — буркнула Настя, отдав пионерское приветствие. — Но лучше не приносите мне сюрпризы.

Игорь допил кофе и встал, хлопнув себя по коленям.

— Скафандры будут как новые. Но, Сара, если найдёшь там зелёных человечков, принеси мне одного. Хочу сувенир.

2

Космический корабль «Аргус» мягко вибрировал, готовясь к снижению на астероид. В командном отсеке гудели системы навигации, а панорамные экраны транслировали приближающийся силуэт угольного камня, чей кратер зиял, словно разорванная плоть. В воздухе витал запах металла, смешанный с едва уловимым привкусом химикатов из систем фильтрации. Экипаж, разделённый по отсекам, готовился к высадке, и напряжение, словно статическое электричество, искрило в каждом движении, каждом слове.

В ангаре, где хранились скафандры и оборудование, Игорь Волков методично проверял герметичность швов. Его крупные руки, привыкшие к тяжёлой работе, двигались с точностью хирурга. Скафандры, подвешенные на стойках, напоминали пустые оболочки, готовые принять тела экипажа. Игорь пробормотал что-то про себя на русском, проверяя датчики давления на одном из костюмов.

— Игорь, долго ты ещё будешь копаться? — раздался голос Сары Миллс из-за стеллажа с инструментами. Она укладывала в контейнер геологические зонды, её движения были резкими, выдавая нервозность. — Рейн сказал, у нас два часа до высадки.

— Спокойно, американка, — ответил Игорь, не поднимая глаз. — Если скафандр порвётся, будешь дышать вакуумом. Готова рискнуть?

Сара фыркнула, но спорить не стала. Она защёлкнула контейнер и проверила планшет с картой кратера. Данные зонда всё ещё беспокоили её: структура в центре астероида выглядела слишком упорядоченной для природного объекта. Словно кто-то вырезал её из камня с ювелирной точностью.

— Ты видел снимки? — спросила она, подойдя к Игорю. — Эти «руины»… они не похожи на случайные трещины. Там углы, симметрия.

Игорь наконец поднял взгляд, вытирая руки тряпкой.

— Может, это космос морочит тебе голову, — сказал Игорь, его голос, пропитанный сибирской неторопливостью, дрогнул от сдерживаемого смеха. — А может, и впрямь инопланетяне там что-то наваяли. Но, знаешь, мне всё равно, лишь бы двигатели не подвели и кофе в запасе остался.

Сара покачала головой, но уголки её губ дрогнули.

— Ты безнадёжен.

— В том и есть мой шарм, — ухмыльнулся Игорь, возвращаясь к скафандру.

***

В медицинском отсеке Анастасия Коваленко готовила портативный медкомплект для высадки. Её движения были быстрыми, но точными: ампулы с антибиотиками, шприцы с адреналином, диагностический сканер. Она ненавидела неопределённость, а миссия на XN-47 пахла ею за милю. Настя посмотрела на экран, где крутился трёхмерный скан тела Сары — никаких отклонений, но что-то в её интуиции шептало о беде.

Дверь отсека с шипением открылась, и вошёл Ли Мин, неся под мышкой планшет с анализом проб. Его лицо, обычно спокойное, светилось возбуждением.

— Настя, ты видела данные Сары? — начал он без предисловий. — Эти органические соединения… они не просто аномальные. Они структурированы, как будто кто-то их спроектировал.

Настя отложила шприц и посмотрела на него с прищуром.

— Ли, ты опять про свою ксенобиологию? Если там и есть жизнь, она вряд ли будет рада гостям. Лучше скажи, ты прошёл дезинфекцию перед высадкой?

Ли замялся, поправляя очки.

— Э… да, конечно. Но послушай, если это биология, мы можем столкнуться с чем-то, чего не понимаем. Надо взять биосенсоры.

— Всё уже в комплекте, — отрезала Настя. — И не забудь: притащишь мне заражённого — я этот твой биосенсор засуну тебе туда, где звёзды не светят.

Ли улыбнулся, но в его глазах мелькнула тревога. Он знал, что Настя не шутит.

***

На мостике капитан Рейн Кляйн стоял перед главным экраном, где астероид медленно вращался, открывая всё новые детали. Его холодные голубые глаза изучали кратер, чьи края казались слишком гладкими, почти искусственными. Рейн не любил сюрпризы, а XN-47 был одним сплошным вопросительным знаком. Он повернулся к Айше Хан, которая сидела за панелью навигации, её пальцы танцевали по сенсорному интерфейсу.

— Айша, траектория стабильна? — спросил он.

— Как стекло, капитан, — ответила Айша, не отрываясь от экрана. Её голос, мягкий и мелодичный, контрастировал с сухостью Рейна. — Сядем в трёх километрах от кратера. Но… — она замялась, — магнитное поле астероида странное. Оно пульсирует, словно там бьётся сердце.

Рейн нахмурился.

— Пульсирует? Этого в данных зонда не было.

— Возможно, зонд что-то упустил, — Айша повернулась, её тёмные глаза встретились с его взглядом. — Или это нечто, чего мы ещё не видели.

— Следи за этим, — коротко бросил Рейн. — Если поле усилится, отменяем высадку.

Айша кивнула, но её пальцы на мгновение замерли. Она вспомнила строку Хафиза: «Тьма скрывает звёзды, но не их свет». Что-то подсказывало ей, что этот астероид скрывает больше, чем они готовы увидеть.

***

В ангаре Хуан Перес возился со своим дроном, напевая под нос мексиканскую народную песню «La Bamba». Его энергия, казалось, заполняла всё пространство, а руки двигались с молниеносной скоростью, подключая сенсоры к машине. Рядом Макс Тейлор лениво полировал гаечный ключ, наблюдая за Хуаном с насмешливой улыбкой.

— Хуан, ты уверен, что твой дрон не взорвётся на старте? — поддел его Макс. — А то я не хочу потом собирать тебя по кускам.

— Расслабься, англичанин, — Хуан ухмыльнулся, не отрываясь от своего дрона, его пальцы мелькали с ловкостью уличного фокусника. — Этот малыш заснимет астероид так, что твои лондонские пабы будут крутить это на всех каналах. 64K, полный спектр, тепловизор. Спорим, я найду там такое, от чего ты челюсть выронишь?

— Спорю на твой ужин, — хмыкнул Макс. — Но если там пришельцы, типа какого- нибудь ксеноморфа, я пас. Пусть Рейн с ними разбирается.

— Ксеноморф? — Хуан рассмеялся, хлопнув дрон по корпусу, как по плечу старого друга. — Ты всё смотришь это старьё? Ладно, договорились. Но если найду что-то необычное, ты будешь мне кофе варить всю обратную дорогу.

***

В лаборатории Сара закончила сбор оборудования. Она ещё раз взглянула на снимки кратера: тёмные, изломанные линии, которые казались слишком правильными. Её пальцы невольно коснулись предплечья — зуд, едва заметный, прошёл пером под кожей. Она тряхнула головой, отгоняя мысль.

«Просто нервы», — сказала она себе.

В это время в недрах «Аргуса» что-то шевельнулось. В вентиляционной шахте, скрытой от глаз, тонкая пыль, похожая на споры, осела на фильтрах. Она была почти невидима, но под светом ультрафиолетовых ламп можно было заметить, как крошечные частицы начинают двигаться, словно подчиняясь неслышимому ритму.

3

«Аргус» мягко коснулся поверхности астероида XN-47, и его посадочные опоры вгрызлись в рыхлый угольный грунт, подняв облака мелкой пыли, которые медленно оседали в низкой гравитации. Внешние камеры транслировали на мостик пейзаж: чёрная, изрытая трещинами равнина, усеянная острыми скалами, торчащими, как сломанные кости. Кратер, цель их миссии, зиял в трёх километрах — тёмная впадина, чьи края казались слишком ровными, словно вырезанными не природой, а разумной рукой.

Команда высадки: Сара Миллс, Ли Мин и Хуан Перес — стояла в шлюзовом отсеке, облачённая в скафандры, чьи герметичные швы поблёскивали под светом ламп. Их шлемы отражали друг друга, создавая бесконечные отражения лиц, искажённых стеклом. Игорь проверил их костюмы, пробурчав что-то о «хлипких американских застёжках», и отступил к панели управления шлюзом.

— Всё готово, — сказал он, его голос, приглушённый интеркомом, звучал с лёгкой насмешкой. — Не забудь сувенир для меня, американка.

Сара, чьё лицо скрывал зеркальный шлем, закатила глаза, и отражение в визоре на миг исказило её черты лёгкой насмешкой.

— Если найду инопланетный кофе, он твой, Игорь, — ответила она. Зуд в предплечье, который она чувствовала в ангаре, вернулся, но она отмахнулась от него, списав на нервы.

Ли Мин, проверяя биосенсоры на запястье, подался вперёд, его глаза горели фанатичным блеском.

— Это не просто астероид, — пробормотал он, почти шепча. — Эти структуры… они могут быть ключом ко всему.

Хуан, возясь с дроном, ухмыльнулся.

— Расслабься, Ли. Если там что-то есть, мой малыш заснимет это.

Ли фыркнул, но не ответил, поглощённый своими мыслями. Шлюз с шипением открылся, и команда шагнула на поверхность.

***

Астероид встретил их тишиной, такой абсолютной, что она казалась осязаемой. Грунт под ногами был мягким, как пепел, и каждый шаг поднимал облачка пыли, которые зависали в воздухе, словно в замедленной съёмке. Небо над головой было чёрным, усеянным звёздами, но их свет казался холодным, чужим. Сара включила фонарь на шлеме, и луч выхватил из тьмы зазубренные скалы, покрытые странным налётом — не то мхом, не то окаменевшей плёнкой. Она присела, проводя перчаткой по поверхности. Налёт осыпался, как сухая кожа, обнажая гладкий камень с едва заметными узорами, похожими на спирали или вены.

— Это не геология, — тихо сказала она, её голос дрожал в интеркоме. — Это… что-то другое.

Ли, стоявший рядом, направил биосенсор на образец. Экран мигнул, показывая следы углерода, азота и чего-то ещё — молекул, которых не должно быть в природе.

— Органика, — выдохнул он. — Но не земная. Это не просто аминокислоты. Они… структурированы.

Хуан, запустивший дрон, наблюдал за экраном своего планшета. Машина бесшумно скользила над поверхностью, её камеры передавали изображения кратера.

— Эй, ребята, гляньте на это, — его голос был полон азарта. — Дрон засёк структуру. Она не просто большая. Она… симметричная. Как соты.

Сара и Ли переглянулись. Слово «соты» резануло слух, вызвав у Сары лёгкий озноб. Она встряхнула головой и шагнула вперёд, к кратеру.

— Идём. Надо увидеть это своими глазами.

***

Путь к кратеру занял около часа. Низкая гравитация делала шаги неуклюжими, почти комичными, но никто не шутил. Астероид казался живым, хотя и молчал. Камни под ногами иногда хрустели, как будто внутри них что-то ломалось, а налёт на скалах становился гуще, местами напоминая пористую корку, словно окаменевшую губку. Сара старалась не смотреть на него слишком долго — что-то в этих узорах тревожило её, хотя она не могла объяснить почему.

Когда они достигли края кратера, дыхание перехватило даже у Хуана. Структура в центре была огромной — около ста метров в диаметре, похожая на амфитеатр, вырезанный из чёрного камня. Её стены были покрыты спиральными узорами, которые переплетались, образуя сложные, почти гипнотические рисунки. Но самое странное было то, что поверхность структуры лоснилась, будто мокрая плоть, и местами дрожала, словно под её коркой копошилось нечто живое.

— Это не руины, — прошептал Ли. — Это… гнездо. Или храм. Или…

— Или просто большая куча камней, — перебил Хуан, но его голос был менее уверенным, чем обычно. Он направил дрон ближе, и камера показала крупный план: в стенах структуры зияли крошечные отверстия, идеально круглые. Они были расположены в узорах, напоминающих фракталы, и из некоторых, едва заметно, поднималась тонкая пыль.

Сара подошла ближе, её фонарь осветил одно из отверстий. Оно было не глубже сантиметра, но внутри что-то блестело — словно капля жидкости, поймавшая свет. Она достала зонд и аккуратно взяла пробу. Жидкость была вязкой, с металлическим оттенком, и, когда зонд коснулся её, поверхность отверстия дрогнула, словно живая.

— Сара, осторожно, — сказал Ли, его голос напрягся. — Это может быть опасно.

— Я знаю, что делаю, — отрезала она, но её пальцы в перчатках слегка дрожали. Она запечатала пробу в контейнер и отступила. — Надо отправить это на анализ.

Хуан, глядя на экран дрона, вдруг замер.

— Э… ребята, — его голос стал тише. — Дрон засёк движение. Внутри структуры. Что-то… ползёт.

Камера дрона показала тёмный туннель в стене кратера, где что-то шевелилось — тонкое, почти невидимое, как нити паутины, но в огромном количестве. Они двигались синхронно, словно подчиняясь единому ритму.

— Это может быть просто ветер, — сказала Сара, но её голос выдал сомнение. Ветра на астероиде не было.

***

На «Аргусе» Рейн Кляйн следил за трансляцией с мостика. Его пальцы стиснули подлокотники кресла, когда камера дрона показала движение. Айша Хан, сидящая за панелью, нахмурилась.

— Магнитное поле усиливается, капитан, — сказала она, её голос, скрывал тень тревоги. — Оно пульсирует, словно там что-то дышит.

Рейн кивнул, не отрывая глаз от экрана.

— Держите связь с командой. Если что-то пойдёт не так, вытаскиваем их немедленно.

***

В медицинском отсеке Анастасия Коваленко склонилась над сканерами, её лицо омрачала тень тревоги, а брови сошлись в сосредоточенной складке. Она не слышала разговора на мостике, но её интуиция кричала о беде. Она взглянула на медицинский экран, где всё ещё крутился скан Сары. Показатели были в норме, но что-то в её данных — едва заметное отклонение в кровяном составе — заставило Настю замереть.

***

В ангаре Игорь Волков и Макс Тейлор готовили резервный шаттл на случай эвакуации. Макс лениво крутил гаечный ключ, бросая взгляды на экран с трансляцией.

— Бьюсь об заклад, они отыщут там нечто такое, что заставит нас всех горько пожалеть, — сказал он, его сарказм скрывал нервозность.

Игорь хмыкнул, не отрываясь от работы.

— Лучше бы это был просто камень.

***

Сара, Ли и Хуан стояли у края структуры, их фонари выхватывали из тьмы всё новые детали. Отверстия в стенах казались глубже, чем при первом взгляде, и из них теперь поднималась тонкая дымка, похожая на споры. Сара почувствовала, как зуд в предплечье усилился, но списала это на давление скафандра. Она не заметила, как её перчатка, коснувшаяся пробы, покрылась едва видимой пылью, которая начала впитываться в микротрещины материала.

— Пора возвращаться, — произнёс Ли. — Проба у нас. Этого пока достаточно, чтобы понять, с чем мы столкнулись. Если нужно, вернёмся позже.

— Ещё пять минут, — ответила Сара, её глаза горели упрямством. — Я хочу понять, что это.

Хуан направил дрон глубже в туннель. Камера мигнула, и изображение на секунду пропало. Когда оно вернулось, в кадре мелькнуло что-то — сеть тонких, шевелящихся нитей, которые тут же исчезли в темноте.

— Это точно не ветер, — прошептал Хуан. — Там что-то живое.

4

«Аргус» ждал их как верный страж, его огни мерцали в вечной тьме космоса, отражаясь от чёрной поверхности астероида XN-47. Команда высадки медленно шагала назад к кораблю, их скафандры покрытые слоем угольной пыли, которая цеплялась к материалу, как паутина, проникая в каждую складку и микротрещину. Низкая гравитация делала их движения плавными, почти танцующими, но в интеркоме слышалось тяжёлое дыхание — смесь усталости и неопределённого страха. Шлюзовой отсек открылся с шипением, впуская их в стерильную камеру, где системы дезинфекции зажужжали, обдавая ультрафиолетовым светом и струями химикатов. Пыль осыпалась, но не вся — та, что была тоньше, почти невидимая, уже осела внутри, прилипнув к потной коже под костюмами.

Игорь Волков стоял за переборкой, его лицо за стеклом иллюминатора было хмурым, как сибирская туча. Он активировал цикл очистки, наблюдая, как команда снимает шлемы.

— Ну, как там, на этой каменной могиле? — спросил он через интерком, пытаясь звучать шутливо, но его густой русский акцент выдавал напряжение. — Принесли мне сувенир?

Сара стянула шлем первой, её тёмные волосы прилипли к вспотевшему лбу, а глаза блестели от адреналина. Зуд в предплечье теперь пульсировал, как далёкий барабан, распространяясь вверх по руке, но она отмахнулась от него, списав на раздражение от костюма.

— Странно, Игорь. Очень странно, — ответила она. — Структура… она не природная. Мы взяли пробу. Жидкость из отверстий. Она… блестела.

Ли Мин, снимая перчатки, кивнул, его худощавое лицо светилось фанатичным возбуждением. Его очки запотели, и он протёр их рукавом.

— Это биология, Игорь. Чужая. Мне нужно в лабораторию. Если это то, о чём я думаю…

Хуан, отстёгивая дрон от пояса, ухмыльнулся, но его обычная энергия угасла, оставив лишь тень былого азарта. Его руки слегка дрожали.

— Да, и там что-то шевелилось. Как нити… или черви. Мой дрон едва не потерял сигнал. И как я уже говорил это точно не ветер, мужик. Это что-то живое.

Игорь присвистнул, открывая внутреннюю дверь шлюза. Створки разъехались с металлическим лязгом.

— Черви? Звучит мерзко. Идите в лабораторию, Рейн ждёт отчёта. И не разнесите эту дрянь по кораблю.

Команда прошла внутрь, оставляя следы пыли на полу. Игорь запер шлюз и активировал дополнительную очистку, но его интуиция — та, что спасла его в десятке ремонтов в открытом космосе — шептала, что что-то уже пробралось внутрь.

***

В лаборатории воздух был стерильным, пропитанным запахом антисептиков и озона от анализаторов. Сара поместила контейнер с пробой под голографический микроскоп, и экран ожил, проецируя увеличенное изображение вязкой жидкости с металлическим блеском. Она была живой — или казалась такой: поверхность пульсировала, как будто дышала. Ли склонился над консолью, его пальцы танцевали по клавиатуре, запуская сканирование.

— Смотрите, — прошептал он, увеличивая изображение в тысячу раз. — Это не просто органика. Это… структуры. Микроскопические нити, сплетённые в сети. Они двигаются, размножаются.

На голограмме волокна корчились в вязкой среде, сплетаясь в фрактальные лабиринты — мириады микроскопических устьев, пронизывающих субстанцию. Из каждого выскальзывали хрупкие отростки, бьющиеся в едином ритме, как антенны, ловящие древний зов из бездны. Сара почувствовала озноб: паттерн был идентичен тем отверстиям в структуре астероида, кластерам, которые вызывали у неё необъяснимое отвращение. Они множились на глазах, дыры расширялись, поглощая жидкость, превращая её в пористую массу, где каждая пора шевелилась.

— Это может быть паразит, — сказал Ли. — Или симбионт. Они колонизируют среду, перестраивая её под себя. Смотрите, как они редактируют молекулы — как короткие палиндромные повторы, регулярно расположенные группами, но на квантовом уровне.

Хуан, стоявший в стороне, подключил дрон к компьютеру и запустил видео. Экран показал туннель в структуре: нити, теперь видимые крупным планом, ползли по стенам, формируя новые отверстия, из которых сочилась та же жидкость.

— Это не просто жизнь, — пробормотал он. — Это… инфекция.

Сара коснулась предплечья — зуд усилился, и под рукавом она почувствовала лёгкую выпуклость, как будто кожа вздулась в крошечные бугорки. Она быстро отдёрнула руку, не показывая вида, но в её голове промелькнула мысль: «Это от пробы? Нет, невозможно…»

В этот момент дверь лаборатории с шипением открылась, и тяжелыми шагами вошёл капитан Рейн Кляйн. Айша Хан следовала за ним, её лицо было бледным, а глаза — широко раскрытыми. В руках она держала планшет, экран которого мерцал данными.

— Мы поймали сигнал, — сказал Рейн без предисловий. — Слабый, но повторяющийся. Из глубины астероида. Это маяк. Старый, земной.

Айша кивнула, подключая планшет к главному экрану.

— Это с корабля «Пионер». Русская экспедиция, пропала несколько лет назад. Они изучали пояс Койпера… и исчезли. Сигнал — это записи, зацикленные. Мы декодировали их.

Игорь, услышавший это по интеркому, ворвался в лабораторию, его широкая фигура заполнила дверной проём. Его лицо побледнело.

— «Пионер»? Это был наш корабль. Мой дядя, Василий Волков, был бортинженером на борту. Что в сигнале? Говорите!

Айша запустила запись. Голос, искажённый помехами и временем, заговорил на русском, эхом разнёсшись по лаборатории:

«Это капитан Соколов… День 47. Мы нашли… нечто на астероиде. Структура, как соты. Жидкость… она проникла в скафандры. Сначала зуд. Потом… отверстия.»

Голос прервался, сменившись тяжёлым дыханием. Затем продолжился, теперь с тяжёлым хрипом:

«Василий… мой инженер… его кожа… покрылась отверстиями. Тысячи крошечных, словно пробитые иглой. Из них вылезают… черви. Тонкие, шевелящиеся. Они ползут под кожей, роют туннели. Он кричал, когда они добрались до глаз. Его веки… стали пористыми, как губка, и из пор полезли личинки, белые, пульсирующие. Кровь смешалась с гноем, фонтанируя из дырок, как из решета. Он рвал кожу, пытаясь выковырять их, но они множились, заполняя раны новыми кластерами. Его тело… стало гнездом. Плоть раздувалась, лопалась в местах, где черви скопились, выпуская рои — тысячи, миллионы, шевелящихся в воздухе, как пыль. Мы заперли его, но он… слился со стеной. Его кожа растеклась, превратившись в пористую мембрану, покрытую отверстиями, из которых черви тянулись к нам, как щупальца. Корабль… он цветёт. Стены покрываются теми же дырами, металл становится мягким, живым. Не подходите… Оно в нас всех. Оно шепчет… рождается…»

Запись оборвалась стоном, за которым последовал шорох — как тысячи крошечных ног, ползущих по металлу, смешанный с влажным чавканьем разрывающейся плоти. Затем тишина, прерываемая лишь циклическим сигналом маяка.

Игорь стоял, замерев, его кулаки сжались так, что побелели костяшки.

— Дядя… — прошептал он, его голос сломался. — Это… это не может быть правдой.

Рейн положил руку на плечо Игоря, но его глаза были холодны.

— Это предостережение. Мы не ведаем, что за тварь перед нами. Ли, продолжай анализ. Никто не покидает лабораторию, пока мы не разберёмся в этой мерзости.

Айша отключила запись, её пробил озноб.

— Сигнал исходит из центра кратера. «Пионер» там, погребённый. Возможно, астероид… поглотил его.

Сара слушала, но её внимание рассеялось. Зуд теперь горел огнём, распространяясь по всему телу. Она отошла в угол, пока остальные спорили, и закатала рукав. На коже предплечья появились крошечные красные точки — сотни, как уколы иглой, расположенные в узорах, напоминающих фракталы с экрана. Они пульсировали, и из одной, самой большой, высунулось что-то тонкое, шевелящееся — миниатюрное щупальце, белое и слизистое, извивающееся в воздухе. Сара ахнула, но не закричала. Вместо ужаса она почувствовала странную эйфорию — как будто это было правильно, как будто её тело наконец-то обрело цель. Она быстро опустила рукав, скрывая это, но в её голове эхом отозвался шёпот: «Роди нас…»

***

В вентиляциях «Аргуса», скрытых от глаз, пыль оседала, формируя пористые наросты на фильтрах. Они шевелились, множась, превращая металл в нечто живое. Корабль начинал «цвести», и первый рой личинок уже полз по трубам, ища новые тела.

В медотсеке Настя Коваленко проверяла сканеры, её лицо было хмурым. Она вызвала Сару по интеркому:

— Сара, подойди в медотсек. Твои показатели… странные. Сердцебиение учащённое, и… что-то с кожей.

Но Сара не ответила. Она стояла в лаборатории, глядя на голограмму, где нити множились, и улыбалась — едва заметно, но с намёком на безумие.

5