Культура новых войн

МЭРИ КАЛДОР
Профессор, руководитель, Центр исследований конфликтов и гражданского общества, Лондонская школа экономики и политических наук (LSE). Адрес: Houghton str., WC2A 2AE London, United Kingdom. E-mail: m.h.kaldor@lse.ac.uk.

Ключевые слова: «новые войны»; малые войны; теория справедливой войны; геополитика; биополитика; нерегулярные конфликты; авторитаризм; неолиберализм; культура безопасности; революционные движения.

Статья предлагает анализ доминирующих тенденций в современных вооруженных конфликтах, известных как феномен «новых войн». В противовес эмпирической оптике автор подчеркивает концептуальное содержание термина, задающее теоретическую рамку осмысления военных действий после завершения холодной войны. Она прослеживает генеалогию нерегулярных войн, представление о которых существовало со времен поздней Античности, однако не было определяющим для теории военного дела. Традиционные военные конфликты чаще всего разворачивались между армиями государств, которые официально объявляли друг другу войну. Они были ограничены во времени и пространстве, имели четкие цели, после достижения которых появлялась возможность заключения мира. Термин «малая война» входит в обиход мыслителей лишь на рубеже XVII и XIX веков для описания процессов, происходящих на периферии классических конфликтов. Однако именно он представляется наиболее релевантным для понимания нерегулярного характера боевых действий в XXI веке.

«Новые войны» добавляют к традиционной сфере геополитики биополитическое измерение. На примере конфликтов и вооруженных революционных движений второй половины XX века автор демонстрирует основные трансформации, отличающие нерегулярные военные действия: смещение стратегических акцентов, повстанческий и партизанский характер конфликтов, переопределение категории «побочного ущерба», распространение террористических методов ведения войны в отсутствие паритета сил, частное финансирование парамилитарных формирований. Характеристика сущностных черт понятия «новые войны» включает в себя анализ факторов, приведших к переформатированию войны, основным из которых стало сочетание авторитаризма, экономической открытости и неолиберальной экономической политики. В заключение выдвигается предположение о том, что на фоне происходящей глобальной интеграции изменения в ведении боевых действий порождают новую культуру безопасности, которую и следует называть «новыми войнами».

---

Я использую термин «новые войны», чтобы обозначить доминирующие тенденции в конфликтах, которые мы наблюдаем в эпоху после окончания холодной войны. Термин «новые» необходим, чтобы показать, что фокус глобальной безопасности сместился (с геополитической борьбы двух крупных соперников на современные формы политического насилия), и объяснить, почему классическая оптика холодной войны искажает наше восприятие этих конфликтов. В действительности традиционное представление о конфликте, лежащее в основе политики, лишь усугубляет положение затронутого им гражданского населения и усложняет выработку политических целей.

Критики понятия «новая война» обращаются к вопросу о том, насколько новы различные аспекты этих войн — к примеру, такие, как роль негосударственных организаций, обладающие слабым влиянием страны, политика, основанная на принадлежности к той или иной группе, насильственное переселение или военные преступления [1]. Конечно, было бы странно, если бы все аспекты новых войн оказались эмпирически новыми; так же странно было бы, если бы у них вовсе не нашлось новых черт. В частности, глобализация, новые информационные и коммуникационные технологии создают контекст, прежде в подобном масштабе просто не существовавший. Однако термин «новые» по сути не столько эмпирический, сколько концептуальный: он отсылает к логике войны, отличающейся от привычного нам представления о войне, в основе которого лежит «старый» набор допущений. Я намерена описать здесь, как объединение актуальных представлений о различных аспектах того, что принято называть войной с участием нерегулярных вооруженных формирований, рождает эту новую логику.

Собственно, даже сам термин «конфликт» можно назвать некорректным. Для нас война — это выражение политических противоречий между двумя непримиримыми сторонами: война разражается, когда не срабатывают обычные мирные механизмы урегулирования конфликта, то есть политические меры или юридические системы. Однако новые войны проще представить в виде утвердившихся социальных условий или системы: это своего рода милитаризованный беспредел, уже сменивший или сменяющий как управляемый капитализм, так и реально существующий социализм времен холодной войны. Это система, в которой основным методом распределения ресурсов и расстановки политических сил является насилие, а не рынки и политика (в капиталистических системах) и не административные указания (в реально существующих социалистических системах). Она раздроблена и децентрализована, но в то же время встроена в международные схемы движения денежных средств, товаров, людей, в системы коммуникации.

Войны, имеющие форму классического конфликта, сегодня чаще всего оказываются достаточно краткими, но бескомпромиссными, поскольку каждая сторона стремится к победе. Новые войны обычно растянуты и во времени, и в пространстве; их сложно завершить и сложно удержать в строгих географических рамках. В этом смысле их можно даже назвать культурой. Различные участники новых войн словно попали в замкнутый цикл с повторяющимися действиями; воздействующие на них стимулы, их поведенческие модели рождаются из бесконечного хаоса и волнений, которые они, в свою очередь, воспроизводят, словно запрограммированные.

Я начну с обсуждения генеалогии новых войн — их возникновения на основе революционных столкновений эпохи холодной войны. Затем я выделю их главные отличия от гражданских войн прежних времен, расскажу о различных факторах, ставших основой для иной логики. В заключение я задам вопросы о том, действительно ли на наших глазах рождается некая, еще более новая форма войны, о том, какие возможности и методы можно найти, исследуя функционирование новых войн.

Генеалогия новых войн

Новые войны часто объединяют с так называемыми нерегулярными войнами. Нерегулярная война, как подсказывает ее название, противопоставляется войне, официально объявленной государством, и предполагает участие бандитов, боевых формирований, преступных группировок и прочих подобных групп. Представление о нерегулярной войне существовало уже в крупных империях Древнего мира — в Древнем Китае, Индии, Персии, Греции, Риме. Военный трактат «Стратегикон», написанный византийским императором Маврикием в VI веке н. э., посвящен тактике войны с «недисциплинированными, неорганизованными народами» [2]. В 11-й книге «Стратегикона» приводится этнографический анализ различных врагов Византии (франков, лангобардов, аваров, турок, славян). Однако термин «нерегулярные военные формирования» окончательно утвердился в Европе лишь с XVIII века, после формирования государств и создания регулярных армий, когда солдаты начали носить форму. Нерегулярная война фактически стала противоположностью войнам европейских государств, носившим едва ли не ритуальный характер.

Для описания подобных военных конфликтов также широко использовался термин «малая война». После восстания в Испании во время наполеоновских войн в обиход вошло слово «герилья» («малая война» по-испански). В XVIII и XIX веках терминами petite guerre или kleine Krieg описывали военные действия с участием прусских гусар или русских казаков. В 1896 году англо-ирландский офицер британской армии Чарльз Калуэлл опубликовал ставшую классической книгу «Малые войны». По его определению, малые войны — это «любые военные кампании помимо тех, в которых с каждой воюющей стороны выступают только регулярные войска» [3]. Согласно Калуэллу, в таких кампаниях могут участвовать самые разные вооруженные группы: фанатики, партизаны, армии диких африканских племен или организованные войска (к примеру, бурские).

Новые войны — особая форма нерегулярных войн, характерная для военных конфликтов XXI века. В их основу легли нерегулярные войны конца XX века — как собственно герильи и революционные войны, так и ответные действия, которые принято называть противоповстанческими или карательными операциями. Подобно традиционным войнам, революционные войны тоже представляли собой конфликты, но только между революционерами и режимом, а не между двумя государствами. Цель революционной войны заключалась в свержении колониального или авторитарного/реакционного режима. В плане стратегии они отличались от классических военных конфликтов, поскольку особое значение в них придавалось в первую очередь политическим, а не военным методам. Революционеры не могли рассчитывать на то, что свергнут режим лишь военными силами. Они участвовали в асимметричной войне, в которой на стороне режима выступали гораздо более многочисленные вооруженные силы. Революционеры не были способны захватить территорию военными методами. Вместо этого они добивались контроля над территорией, получив контроль над ее населением. Именно здесь, словами Клаузевица, и лежал «центр тяжести» революционной войны. Такие войны привнесли в сферу безопасности биополитику, противопоставив ее геополитике.

В первые три десятилетия после окончания Второй мировой войны в Китае, Индокитае, Латинской Америке и Африке шли войны, развивавшиеся по схожему сценарию, который разрабатывали легендарные лидеры Мао Цзэдун, Че Гевара, Во Нгуен Зяп. Все они были интеллектуалами, все были знакомы с классическими трудами по военной стратегии — произведениями Клаузевица и Сунь-Цзы, «Стратегиконом». Все готовились к многоэтапной войне. На начальном этапе революционные группы должны были собрать силы в надежном убежище или на освобожденной территории — в горах, джунглях, приграничных районах. В странах с более развитой городской инфраструктурой — в Алжире или Южной Африке — заменой горам или джунглям становились небольшие города, где повстанцы могли найти укрытие. Укрепившись в безопасной зоне, повстанцы применяли тактику коротких ударов по стратегическим целям, тем самым изнуряя и ослабляя противника. Ключевой идеей подобной стратегии оставался уход от прямого столкновения, хотя некоторые теоретики (Мао и Зяп) утверждали, что на завершающих этапах можно прибегнуть к традиционной наступательной военной операции.

Главным элементом такой стратегии оставались освобожденные зоны. В этих зонах — «очагах» борьбы, если использовать терминологию Че Гевары, — революционеры заручались идеологической поддержкой, превращая их в модель общества, которое собирались построить: они создавали административную инфраструктуру, строили школы и больницы, обеспечивали население другими благами. Безусловно, такая деятельность предполагала применение силы к тем, кто их не поддерживал: местное население часто выступало против революционных идей об идеальном обществе и противилось таким сельскохозяйственным практикам, как, например, коллективизация. Цель революционеров заключалась в том, чтобы влиться в ряды местного населения, обеспечивавшего их всем необходимым для выживания: по словам Мао, почувствовать себя «в народе как рыба в воде».

Уильям Рино описывает, как повстанцы, выступавшие против белого правительства в Родезии, создали приграничные базы в Мозамбике после провозглашения его независимости в 1975 году. После этого они сосредоточились на борьбе за власть в самой Родезии. Один из повстанцев пояснял:

Сначала есть командир. Его задача — руководить. Потом появляется политический комиссар. Его задача — представить нас массам, рассказать им, кто мы такие, что делаем и почему. Потом появляется ответственный за безопасность. Он узнает, кто на нашей стороне, кто нас поддерживает, а кто может предать… Мы приходим в район, изучаем проблемы… а затем рассказываем людям об их проблемах, говорим, как мы можем их решить, поборов врага [4].

В таких войнах важнейшую роль играла поддержка извне. Солидарные соседние государства предоставляли безопасные территории для создания баз, давали доступ к дорогам и оружию, обеспечивали другой материальной поддержкой. Для Восточного блока (СССР, Китая, Кубы) подобные войны были передовой холодной войны, так что эти страны блока оказывали помощь повстанцам, поставляли оружие, обучали солдат.

Стратегии западных государств и их союзников, направленные на разгром революционеров, принято называть противоповстанческими. Противоповстанческие кампании проводились Португалией в Анголе, Гвинее и Мозамбике, Францией в Алжире и Индокитае, Британией в Малайе, Кении и Северной Ирландии, США в Латинской Америке, на Филиппинах, во Вьетнаме (к более поздним военным операциям — в Ираке и Афганистане — я обращаюсь в других своих работах). В литературе о противоповстанческих операциях силовые методы борьбы с повстанцами, которые сегодня принято называть «ориентированными на врага», часто отделяют от скорее «ориентированных на население» политических методов. Силовые методы направлены на убийство или захват как можно большего количества повстанцев с применением тактики «убить или взять в плен», на разрушение или уничтожение освобожденных зон (тактика «отравления моря»). Они включают сознательное разрушение освобожденных зон с применением бомбардировок, с использованием гербицидов или напалма, как во Вьетнаме; осаду и голод, вызванный отсутствием доступа к пище и предметам первой необходимости; насильственное переселение и создание защищенных «безопасных зон»; попытки разжечь этнические и общественные конфликты и тем самым способствовать беспорядкам; использование подставных повстанцев или тех, кого генерал Китсон называл «псевдобандами», — как для разведки, так и для провоцирования беспорядков; тюремное заключение, пытки и жестокость ради получения информации. Политические методы, напротив, предполагают, что военные пользуются доверием населения, поскольку защищают его от повстанцев, «завоевывают сердца и умы» (по выражению генерала Темплера времен войны в Малайе), знакомятся с местными реалиями, внедрившись в местные общины, устанавливают легитимные формы правления, оказывают услуги, обеспечивают население средствами к существованию.

На практике все типы противоповстанческих операций были ориентированы на врага, но включали элементы обоих подходов. Классическим примером силового подхода считаются операции в Алжире и Вьетнаме. Однако в них использовались и другие приемы. В Алжире «интеллектуальной движущей силой» силового подхода принято называть полковника Роже Тринкье. Цель Тринкье заключалась в регулярном и безжалостном уничтожении отрядов Фронта национального освобождения. Он создал строгую систему контроля населения, внедрив «Систему защиты городов» (Dispositifs de Protection Urbaine), применял агрессивные меры для получения разведданных (в том числе широко использовал пытки) и поддерживал создание партизанских отрядов, то есть отрядов повстанцев для борьбы с повстанцами. Считается, что он разработал «картезианское обоснование применения пыток в революционной войне» [5]. Благодаря столь жестокой тактике Франция действительно выиграла войну в Алжире в военном смысле, но в плане политики она ее проиграла; в 1960 году, придя к власти, генерал де Голль объявил о независимости Алжира. Для сравнения: еще одним теоретиком противоповстанческой войны в Алжире, интеллектуальным кумиром современных теоретиков противоповстанческих операций, таких как Дэвид Килкуллен или Джон Нагл, был полковник Давид Галула. Он настаивал на том, что военные действия должны подчиняться политическим целям, прежде всего давать защиту и поддержку на местном уровне, и скептически относился к убийству повстанцев, поскольку «герильи, подобно головам мифической гидры, имеют свойство снова отрастать» [6]. Помимо этого, Галула утверждал, что поисками, арестом и допросами подозреваемых мятежников или лиц, обладающих какой-либо информацией, должна заниматься гражданская, а не военная полиция.

Подобно французам в Алжире, американцы во Вьетнаме тоже применяли по большей части силовой подход, в основе которого лежала идея «убить или взять в плен»; однако они проиграли войну в политическом плане, поскольку лишились поддержки дома, на территории США. Впрочем, применялись и альтернативные подходы: их опробовали в основном американские морские пехотинцы, для которых в 1940 году было даже издано «Пособие по малым войнам», впоследствии много раз переиздававшееся и включившее материалы операций США в Центральной Америке, Карибском бассейне и на Филиппинах.

Британский теоретик противоповстанческих операций генерал Фрэнк Китсон призывал применять элементы и силового, и более политически ориентированного подхода. Он утверждал, что борцы с повстанцами должны обосноваться в районе, где идет военная операция, и собирать данные на местном уровне, поскольку лучший способ получить нужную информацию — завоевать доверие местного населения. В то же время именно он создавал в Кении подставные банды для борьбы с повстанцами на местном уровне. Разработанные им методы оказались весьма сомнительными, когда их стали применять в Северной Ирландии против граждан Британии. Подобно Тринкье, Китсон «не интересовался этической стороной борьбы с повстанцами — он просто делал свою работу». К примеру, он использовал «военный спецназ… и недавних перебежчиков из Ирландской республиканской армии, которых еще называли „фредами“, для поисков, установления личности, очных ставок, дискредитации и (по словам националистов) даже для убийства лидеров повстанцев» [7].

Новые войны позаимствовали у противоповстанческих операций силовые методы. Для переходного периода 1980-х годов было характерно распространение повстанческих групп, крайне схожих с подставными бандами Китсона или партизанскими отрядами Тринкье: часто их поддерживали США или — в Африке — Южная Африка либо Родезия. В «доктрине Никсона» утверждалось, что «в Азии должны воевать азиаты»; вот почему в так называемых войнах с низкой интенсивностью военных действий принято было обращаться к силам местных посредников и региональным властям. Так, военизированные организации в Колумбии, контрас в Никарагуа, партии РЕНАМО и УНИТА в Мозамбике и Анголе, получавшие поддержку соответственно от Родезии и Южной Африки, а также, конечно, моджахеды в Афганистане представляли собой нерегулярные вооруженные силы и применяли самые разные силовые методы, заимствованные из противоповстанческих операций: это и насильственное перемещение, и широкое распространение пыток, и жестокое обращение, и раздувание межэтнических конфликтов, и обращение к заклинателям духов (в Африке).

В литературе, посвященной нерегулярным войнам, часто разделяют партизан и террористов. По мнению Макса Бута, партизаны — это вооруженные группы, применяющие «тактику коротких ударов… направленную прежде всего против правительства и государственных силовых служб, в силу политических и религиозных причин» [8]. В противоположность им, терроризм — это «насилие, применяемое нерегулярными вооруженными силами и направленное в первую очередь против гражданского населения (прежде всего, мирных жителей, а также правительственных чиновников, полицейских и внештатных военнослужащих) с целью запугивания и принуждения к смене официальной политики либо состава правительства» [9].

Мамдани проводит аналогичное разграничение и описывает, как моджахеды под опекой США разрабатывали тактику террористической деятельности.

Отличительный признак террора — то, что он направлен против гражданской жизни: он подразумевает уничтожение инфраструктуры — мостов или электростанций, разрушение школ и больниц, минирование дорог и полей. Терроризм отличает от герильи то, что основной его целью являются гражданские лица. Если боевики левых взглядов утверждали, что чувствуют себя как рыба в воде, то террористы правых взглядов стремятся отвести воду — ценой любого количества человеческих жизней, — чтобы рыбе было негде жить. То, что сегодня принято называть сопутствующим ущербом, — вовсе не печальный побочный продукт войны, но собственно цель терроризма [10].

Участников новых войн XXI века правильнее называть террористами, а не партизанами. Уильям Рино называет их повстанцами, которых возглавляют полевые командиры, — в противоположность повстанцам, борющимся против колониализма, за власть большинства или за реформы. Повстанцы с полевыми командирами не стремятся освобождать территории и завоевывать симпатии местного населения: они более заинтересованы в насилии как таковом, а не в свержении режима. «Почти все конфликты в Африке сегодня превратились из борьбы сторон за контроль над мирным населением и управление им в ситуации, в которых управление мирным населением чаще всего гораздо менее важно, чем собственно стратегия ведения войны» [11]. Иными словами, солдаты новых войн, подобно революционерам, стремятся скорее к контролю над населением, чем к захвату территории войсками. Однако если революционеры добивались своей цели через управление освобожденными землями и смену режима, то есть средствами биополитики, то новые воины добиваются того же за счет страха, беспорядков и постоянного напряжения — методов, которые можно назвать антибиополитикой.

Характеристики новых войн

Различия между герильями конца XX века и новыми войнами XXI века определяются различным форматом войн.

Во-первых, изменилась природа вооруженных групп. Идеологами герилий были выходцы из образованных слоев: левые, идеалистически настроенные интеллектуалы, поднимавшие на борьбу крестьян и городскую бедноту. Они считали себя солдатами, а в основе организации войск лежали иерархия и командование. Обычно к ним со временем примыкали бывшие приверженцы политической системы, против которой они боролись; часто такие вооруженные группировки возникали в ответ на волну демократизации, прокатившуюся по миру после окончания холодной войны. Рино отмечает:

К 1990-м годам политические мятежники вышли из университетских аудиторий, отвернулись от активистских сетей… и стали полевыми командирами, процветающими в контексте междоусобной политической борьбы. Важнейшая черта полевых командиров состоит в том, что их породили системы государственной власти, против которых они боролись [12].

В действительности новые сети, созданные бунтовщиками, часто состояли как из негосударственных, так и из организованных государством групп военных, к примеру из остатков регулярной армии или отрядов полиции. Они были гораздо менее строго организованы и часто объединялись в местные соседские дружины или отряды самообороны, которые затем постепенно включались в более крупную сеть отрядов. Рино называет такие группы «повстанцами местного масштаба». Новые сети чаще всего оказывались транснациональными, что давало возможности для взаимного обучения. Многие бойцы перемещались с одной войны на другую, к примеру из Боснии в Чечню, затем в Газу, Судан, Ливию; в особенности это было характерно для исламистов.

Во-вторых, произошел сдвиг в выборе целей: от смены режима к захвату контроля над конкретными сетями, дающими доступ к власти или деньгам. Новые солдаты стремились получить доступ к власти не для того, чтобы проводить новую политику, но для того, чтобы завладеть политическими и материальными ресурсами. Алекс де Вааль использует термин «политический рынок» для описания логики, доминирующей среди представителей власти Африканского Рога, где государство воспринимается как источник дохода, а должность в правительстве гарантирует постоянную прибыль от сетей, связанных с насилием [13]. Политический рынок во многом напоминает режимы, которые в разное время называли патримониальными, кумовскими или живущими за счет эксплуатации единственного ресурса, однако в действительности это особая монетаризованная форма, связанная с ростом частных финансовых вливаний на мировом уровне. Важно понимать, что политический рынок — это система либо логика. Для него характерна не только коррупция, обычно воспринимаемая как частное явление, но прежде всего то, что доступ к средствам является предварительным условием участия в официальной политике. Даже те, кто ставит перед собой программные цели, вынуждены участвовать в деятельности на политическом рынке, ведь только это дает им надежду на успех.

В-третьих, этот сдвиг целей привел к смене нарратива. Если революционеры оправдывали свои действия программной политической идеологией, чаще всего социализмом, то нарратив новых воинов скорее связан с моральным популизмом и включает воззвания к неоспоримым убеждениям, основанным на моральных допущениях, оказывающихся важнее разума, — таковы, в частности, страх перед «Другим» и ненависть к нему. В данном случае речь может идти об этнической или религиозной идентичности либо, например в Африке, о страхе перед ведьмами, вампирами или иными враждебными потусторонними сущностями. Такие нарративы — плод войн [14]. В мирном обществе этническая идентичность редко воспринимается как единственная и определяющая, у большинства людей идентичностей несколько. Однако война рождает страх и ненависть, противопоставляя идентичности друг другу; как следствие, люди вынуждены искать защиты у своей собственной группы. Схожим образом кровопролитие и распространенные среди африканских народов духовные практики приводят к более интенсивному восприятию идентичности.

В-четвертых, новые войны радикально сменили тактику: вместо создания освобожденных зон они выбирают в качестве цели насилие в отношении гражданского населения, умышленную дестабилизацию, создание беспорядка, хаоса, которые обеспечивают новым воинам исключительный доступ к власти. Причина возникновения слабых государств вовсе не в отсталости или нехватке ресурсов, а, скорее, в умышленном применении стратегий, направленных на максимальное увеличение личной прибыли за счет доступа к государственной власти [15]. Принудительное переселение, систематическое сексуальное насилие, разрушение исторических и культурных памятников — все это составляющие продуманной стратегии, направленной на установление контроля через страх и террор.

В-пятых, развитие информационных и коммуникационных технологий обеспечило новым войнам особый контекст. Эти технологии позволяют создавать более свободные сети, коммуникация внутри которых идет по мобильным телефонам. Для мобилизации, распространения страха, взаимного обучения используются социальные сети. В ходе новых войн широчайшее распространение получили самодельные взрывные устройства — традиционное оружие боевиков, террористов и анархистов; появилось множество инноваций, в частности использование мобильных телефонов в качестве удаленного детонатора [16]. Технологии, к которым прибегают новые воины, можно назвать «народными» в том смысле, что технологические нововведения основываются на характерных для конкретной местности умениях и подручных материалах (это могут быть удобрения, бутылки со взрывчатым веществом, средства, применяемые в домашнем хозяйстве, и т. п.). Хотя большое значение имеет и умение изготавливать бомбы, полученное, к примеру, благодаря подготовке, пройденной в ЦРУ в 1980-е годы моджахедами или другими группами боевиков, либо благодаря другим государственным программам, таким как проект Аль-Гафики, проводившийся в Ираке при Саддаме Хусейне [17].

Наконец, в-шестых, изменились источники дохода. Революционеры зависели от поддержки государств, будь то соседние страны или страны — члены Восточного блока; позднее, в 1980-е годы, большую роль играла также поддержка западных некоммерческих организаций. После окончания холодной войны эти источники дохода оказались перекрыты; им на смену пришли новые внешние источники дохода, в большинстве случаев частные, а не государственные. Тем не менее помощь извне продолжала играть важную роль. К внешним источникам относятся средства от продажи нефти и полезных ископаемых, частное финансирование, получившее особое распространение после кризиса 2008 года, и коррупционные схемы, применяемые при торговле оружием и в других крупных государственных проектах. Революционеры часто облагали местное население своего рода рудиментарным налогом. Новые воины в отсутствие достаточных внешних источников финансирования часто обращаются к хищническим действиям (похищение, захват заложников, вымогательство, контрабанда и т. д.). Подобные источники дохода стали основной разменной монетой на политическом рынке. Вот почему цели и финансовые средства взаимосвязаны и взаимозависимы. Доступ к государственной власти дает возможность получить доход. Финансовая поддержка насилия обеспечивает доступ к власти. Эта замкнутая логика воспроизводится на всех уровнях общества. В контексте новых войн молодые люди очень часто объединяются на местах и создают отряды самозащиты для охраны своих деревень и поселений. Они вступают в полуофициальные отношения с полицией и/или войсками и постепенно (или быстро) превращаются в отряды самообороны — это позволяет им выжить [18].

Какими именно причинами можно объяснить подобные изменения? После окончания холодной войны прежде закрытые авторитарные и тоталитарные режимы оказались открытыми для внешнего мира и в экономическом, и в политическом плане. Уже многое было написано о том, что именно сочетание авторитаризма и неолиберальной экономической политики породило конфликты нового типа. После того как традиционные, обеспечиваемые государством источники дохода оказались перекрыты, неолиберальные обязательства, принимаемые в ответ на предоставление кредитов, привели к возникновению класса олигархов. Они сумели воспользоваться как доходами от приватизации, так и снижением государственных расходов (прежде всего на обеспечение безопасности или на зарплаты госслужащих) и понимали, что оставаться у власти можно только за счет альтернативных (частных) источников дохода. В то же время в силу снижения государственных расходов и либерализации торговли параллельно наблюдался рост социального неравенства и уязвимости сельского населения и городской бедноты. Новые олигархи были заинтересованы в сохранении связи с государством, которое, даже будучи слабым, оставалось символом легитимности и власти, а значит, именно через него в основном шел финансовый приток извне. При этом безработное, обнищавшее население, в первую очередь мужчины, было готово к вступлению в вооруженные группы как по экономическим причинам, так и из-за привлекательности представлений (вызванных политикой идентичностей) о том, что в их плачевном положении виноват вполне конкретный Другой.

Столь же важную роль играло и политическое открытие границ. Многие новые войны стали результатом процессов демократизации. Можно утверждать, что после революций 1989 года те молодые интеллектуалы, борцы за эмансипацию, которые раньше сформировали бы революционные группы, восприняли идеи ненасилия и гражданского активизма. Кстати, и сам термин «гражданское общество» снова вошел в моду как раз после 1989 года, наряду с «глобализацией» [19]. Большинству новых войн предшествовали демократические протесты. Часто считается, что демократы присоединились к повстанцам, а новые войны приобрели форму классической гражданской войны, в которой режим противостоит мятежникам. Несмотря на то что в Сирии, к примеру, некоторые протестующие действительно примкнули к вооруженным группам, большинство несогласных продолжало настаивать на ненасилии, утверждая, что вооруженное восстание никогда не сможет противостоять военной мощи существующего режима. Аналогично предыдущее поколение гражданских активистов в Восточной Европе разочаровалось в революции как методе преобразования тоталитаризма [20]. В действительности же начало гражданскому обществу положили демократические движения — группы, которые создавались для посредничества, предоставления гуманитарной помощи, документального подтверждения случаев нарушения прав человека и т. д. А у истоков вооруженных групп стояли те, кого можно назвать предпринимателями-сепаратистами: их действия шли вразрез с демократизацией. По сути, стремление к демократизации оказывалось преобразованным в сепаратистский конфликт. В некоторых случаях такой процесс был связан с выборами. Требование провести выборы, часто выдвигаемое под давлением источников финансирования, провоцировало насилие, поскольку находящиеся у власти политики пытались сформировать удобный для себя электорат, устраняя или уничтожая социальные группы, которые вряд ли стали бы за них голосовать. Именно жестокими предвыборными махинациями отчасти объясняются и геноцид в Руанде, и этнические чистки в Боснии или Багдаде.

Иными словами, новые войны правильнее рассматривать как атаку на гражданское общество, а не как конфликт между вооруженными группами. Это культура, в которой гражданское общество маргинализовано или даже полностью уничтожено. Война в Сирии стала способом подавления демократических протестов и создания межконфессионального конфликта между шиитами и суннитами, едва ли существовавшего до того и раздутого настолько, что в худшем случае гражданское общество будет уничтожено, а в лучшем — перестанет приниматься во внимание.

Это понимание крайне важно при выборе пути, который позволит отойти от культуры новых войн. Местные группы гражданских активистов представляют собой раздражающий фактор для этой культуры. Во многих случаях только эти группы оказывают базовые услуги и устанавливают простейшие формы управления. Как раз по этой причине они часто создают общедоступные формы легитимности. Однако, поскольку исследователей и журналистов чаще всего интересуют вооруженные субъекты, роль таких групп остается незамеченной, а в других случаях их рассматривают как полезный придаток внешнего управления, но не как новый «центр тяжести».

Заключение

Я попыталась показать, как эволюция нерегулярных военных формирований на фоне ускоряющейся глобальной интеграции породила в некоторых частях света всеобъемлющую культуру безопасности (или небезопасности), которую я называю «новыми войнами». Для этой культуры характерен своего рода «встроенный» хаос, заставляющий государство, — уже само по себе встроенное в общемировую систему государств и зависящее от внешних источников дохода, которые ею обеспечиваются, — вступать в различные экстремистские/криминализованные сети, участвующие в новых войнах. Эти сети прибегают к насилию, чтобы получить доступ к государственной власти, которая, в свою очередь, необходима для финансовой поддержки творимого ими насилия. Обязательным условием для того, чтобы такие сети сумели получить контроль над населением и продолжали сосуществовать с государственными органами на всех уровнях власти (или ее отсутствия), является слабость государства, а именно неспособность обеспечивать население всем необходимым или поддерживать безопасность. Взаимосвязь и взаимозависимость элементов такой культуры объясняют жизнестойкость и распространение новых войн.

Безусловно, такие войны постоянно меняются и адаптируются. Внешние военные операции, к примеру война в Сирии, значительно увеличили масштабы человеческих потерь и комплексность новых войн, которые отныне подразумевают в том числе распространение экстремистского исламского фундаментализма. В то же время внешние миротворческие операции породили то, что можно назвать гибридным миром, — обеспечили ненадежную стабилизацию культуры новых войн.

Существуют ли противоречия, дилеммы, открытые вопросы, которые помогли бы нам разобраться в этой культуре? Одно из таких противоречий — глобальный характер новых войн. Эту культуру нельзя локализовать в определенных частях света; террористические акты, организованные преступные группировки (по торговле наркотиками, предметами старины или людьми), отмывание денег через офшорные компании (влияющее, к примеру, на колебания цен на недвижимость в Лондоне) — вот пути распространения новых войн, возможно способные породить сопротивление, пусть даже сегодня они чаще всего рождают ровно противоположное, например военный ответ на террористические атаки. Другое противоречие — ограниченность хищнического поведения. Поскольку новые войны уничтожают возможности для создания ценности, основа для хищничества постепенно исчезает; это, безусловно, увеличивает давление, способствующее распространению новых войн, но одновременно также может подчеркнуть потребность в иных видах хозяйственной деятельности. Третье противоречие — усталость, которую население испытывает в связи с царящим хаосом и беспорядком: фактор, недооцененный Аль-Каидой в Ираке, но все же не имевший достаточного веса, чтобы создать какую-либо альтернативу.

Таким образом, при отсутствии структурных сдвигов на глобальном и местном уровнях новые войны, вероятнее всего, не просто не прекратятся, но продолжат распространяться. К возможным структурным сдвигам на глобальном уровне относится, к примеру, изменение политики в области энергетики и охраны окружающей среды, которое привело бы к сокращению сверхприбылей от продажи полезных ископаемых, в особенности нефти; снижение объемов официальной торговли оружием, реструктуризация глобальной финансовой системы. На местном уровне важно создать легитимные органы власти, связанные с ведением хозяйственной деятельности, увеличивающей добавленную стоимость: это даст населению законные средства к существованию, что, в свою очередь, обеспечит гражданские инициативы на местах поддержкой извне и отвлечет людей от призывов к насилию.

Библиография

Bennett H., Cormac R. Low-Intensity Operations in Theory and Practice: General Sir Frank Kitson as a Warrior-Scholar // The Theory and Practice of Irregular Warfare: Warrior-Scholarship in Counter-Insurgency / A. Mumford, B. C. Reis (eds). L.: Routledge, 2014. P. 105–124.

Bojicic V., Kostovicova D. Persistent State Weakness in a Global Age. L.; N.Y.: Routledge, 2014.

Boot M. Invisible Armies: An Epic History of Guerrilla Warfare from Ancient Times to the Present. N.Y.: W.W. Norton, 2013.

De Waal A. The Real Politics of the Horn of Africa: Money, War and the Business of Power. Cambridge: Polity, 2015.

Kaldor M. Global Civil Society: An Answer to War. Cambridge: Polity Press, 2003.

Kaldor M. Global Security Cultures. Cambridge, UK: Polity Press, 2018.

Kaldor M. Identity and War // Global Policy. 2013. Vol. 4. № 4. P. 336–346.

Kaldor M. In Defence of New Wars // Stability: International Journal of Security and Development. 2013. Vol. 2. № 1. P. 1–16.

Mamdani M. Good Muslim, Bad Muslim: A Political Perspective on Culture and Terrorism // American Anthropologist. 2002. Vol. 104. Iss. 3. P. 766–775.

Michnik A. The New Evolutionism // Idem. Letters From Prison and Other Essays. Berkeley: University of California Press, 1985.

Pendleton N. They Are Now Community Police: Negotiating the Boundaries and Nature of the Government in South Sudan through the Identity of Militarised Cattle-Keepers // International Journal of Minority and Group Rights. 2015. Vol. 22. № 3. P. 410–434.

Reis B. C. David Galula and Roger Trinquier: Two Warrior Scholars; one French Late Colonial Counter-Insurgency? // The Theory and Practice of Irregular Warfare: Warrior-Scholarship in Counter-Insurgency / A. Mumford, B. C. Reis (eds). L.: Routledge, 2014. P. 35–69.

Reno W. Warfare in Independent Africa: New Approaches to African History. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.

Revill J. Improvised Explosive Devices: The Paradigmatic Weapon of New Wars. Cham: Palgrave Macmillan, 2016.

Tapscott R. Preventing Change and Protecting the Regime: Crime Preventers, Local livelihoods and 2016 Ugandan elections // The Justice and Security Research Programme. 2016. Paper 31.

Tapscott R. The Government has Long Hands: Community Security groups and Arbitrary Governance in Uganda’s Acholiland // The Justice and Security Research Prigramme. 2015. Paper 24.

Whittingham D. Warrior-Scholarship in the Age of Colonial Warfare: Charles E. Callwell and Small Wars // The Theory and Practice of Irregular Warfare: Warrior-Scholarship in Counter-Insurgency / A. Mumford, B. C. Reis (eds). L.: Routledge, 2014. P. 18–34.

The Culture of New Wars

MARY KALDOR. Professor, Director of the Conflict and Civil Society Research Unit, Department of International Development, m.h.kaldor@lse.ac.uk. London School of Economics and Political Science (LSE), Houghton str., WC2A 2AE London, United Kingdom.

Keywords: new wars; small wars; just war theory; geopolitics; biopolitics; irregular conflicts; neoliberalism; security culture; revolutionary movements.

The article analyses the dominant trends in contemporary armed conflicts that are referred to as the “new wars.” Rather than debating the empirical aspects of the concept, the author focuses on its conceptual content, which provides a theoretical framework for understanding the military actions that came after the end of the Cold War. She traces the genealogy of irregular wars, which is a concept known since late antiquity, although it was not at that time a definitive part military theory. Traditional military conflicts often took place between armies of states that officially declared war on each other. They were limited in time and space and had clear goals that, once achieved, left open the possibility of a return to peace. The term “small war” came into use by theorists only at the turn of the eighteenth and nineteenth centuries to describe the processes taking place on the periphery of classical conflicts. However, that term seems to be the most relevant for understanding the irregular nature of combat actions in the twenty-first century.

New wars add a dimension of biopolitics to the traditional realm of geopolitics. Drawing examples from the conflicts and armed revolutionary movements of the second half of the twentieth century, the author argues that there were fundamental transformations that set irregular warfare apart: a shift of strategic emphasis, the insurgent and guerrilla nature of the conflicts, the redefinition of “collateral damage,” the spread of terrorist methods for waging war between unequal forces, and private financing of paramilitary groups. The characterization of the essential features of the new wars concept includes an analysis of the factors that led to reformulating war; the key factor was the combination of authoritarianism with economic openness and neoliberal economic policy. The conclusion reached is that, against the background of ongoing global integration, the changes in the conduct of armed conflicts are creating a new culture of security that is justifiably labelled “new wars.”

DOI: 10.22394/0869-5377-2019-3-1-19

References

Bennett H., Cormac R. Low-Intensity Operations in Theory and Practice: General Sir Frank Kitson as a Warrior-Scholar. The Theory and Practice of Irregular Warfare: Warrior-Scholarship in Counter-Insurgency (eds A. Mumford, B. C. Reis), London, Routledge, 2014, pp. 105–124.

Bojicic V., Kostovicova D. Persistent State Weakness in a Global Age, London, New York, Routledge, 2014.

Boot M. Invisible Armies: An Epic History of Guerrilla Warfare from Ancient Times to the Present, New York, W.W. Norton, 2013.

De Waal A. The Real Politics of the Horn of Africa: Money, War and the Business of Power, Cambridge, Polity, 2015.

Kaldor M. Global Civil Society: An Answer to War, Cambridge, Polity Press, 2003.

Kaldor M. Global Security Cultures, Cambridge, UK, Polity Press, 2018.

Kaldor M. Identity and War. Global Policy, 2013, vol. 4, no. 4, pp. 336–346.

Kaldor M. In Defence of New Wars. Stability: International Journal of Security and Development, 2013, vol. 2, no. 1, pp. 1–16.

Mamdani M. Good Muslim, Bad Muslim: A Political Perspective on Culture and Terrorism. American Anthropologist, 2002, vol. 104, iss. 3, pp. 766–775.

Michnik A. The New Evolutionism. Letters From Prison and Other Essays, Berkeley, University of California Press, 1985.

Pendleton N. They Are Now Community Police: Negotiating the Boundaries and Nature of the Government in South Sudan through the Identity of Militarised Cattle-Keepers. International Journal of Minority and Group Rights, 2015, vol. 22, no. 3, pp. 410–434.

Reis B. C. David Galula and Roger Trinquier: Two Warrior Scholars; one French Late Colonial Counter-Insurgency? The Theory and Practice of Irregular Warfare: Warrior-Scholarship in Counter-Insurgency (eds A. Mumford, B. C. Reis), London, Routledge, 2014, pp. 35–69.

Reno W. Warfare in Independent Africa: New Approaches to African History, Cambridge, Cambridge University Press, 2012.

Revill J. Improvised Explosive Devices: The Paradigmatic Weapon of New Wars, Cham, Palgrave Macmillan, 2016.

Tapscott R. Preventing Change and Protecting the Regime: Crime Preventers, Local livelihoods and 2016 Ugandan elections. The Justice and Security Research Programme, 2016, paper 31.

Tapscott R. The Government has Long Hands: Community Security groups and Arbitrary Governance in Uganda’s Acholiland. The Justice and Security Research Prigramme, 2015, paper 24.

Whittingham D. Warrior-Scholarship in the Age of Colonial Warfare: Charles E. Callwell and Small Wars. The Theory and Practice of Irregular Warfare: Warrior-Scholarship in Counter-Insurgency (eds A. Mumford, B. C. Reis), London, Routledge, 2014, pp. 18–34.

---

Как мыслить войну сегодня?

Весной 2003 года вышел специальный номер «Логоса» (№ 36), отразивший реакцию на начало Иракской войны самых заметных интеллектуалов рубежа XX–XXI веков: Перри Андерсона, Иммануила Валлерстайна, Жака Деррида, Славоя Жижека, Юргена Хабермаса, Эрика Хобсбаума и др. Авторы номера занимались преимущественно критикой идеологии: они осуждали гегемонизм США и стремились вскрыть политическую логику, стоящую за картинами войны, разговорами об оружии массового поражения и терроризме, о нарушениях прав человека и демократии. Они пытались понять не столько войну, сколько американский империализм. Не сказать, что сегодня эта (или такого типа) работа потеряла актуальность, однако ее, очевидно, недостаточно.

Военные конфликты 2014–2019 годов (но также угрозы применить ядерное оружие, отказ от подписанного в 1987 году Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности и т. д.) заставляют искать возможности мыслить войну иначе. О «новых» («асимметричных», «гибридных», «низкоинтенсивных» и т. д.) войнах западные политологи спорили еще в 1990-е годы, но с 2013 года о трансформации войны заговорило и российское военное руководство. Сегодня уже в самой военной доктрине признается, что «правила войны» изменились и все более значимыми оказываются «невоенные методы противоборства». Это означает, что граница между войной и миром стирается, становится все сложнее различать, во-первых, «фронт» и «тыл» (поскольку источником военных угроз считается теперь «информационное пространство и внутренняя сфера Российской Федерации» [1]), а во-вторых, солдат и «ополченцев» или бойцов частных военных компаний. Это означает, далее, угрозу для гражданского общества, структур гражданской самоорганизации и коммуникации [2].

Новые войны — это отнюдь не «просто» локальные конфликты, они меняют политику и субъективность [3], определяют нашу современность. Авторы настоящего номера работают с этими детерминациями в проблемном поле, которое может быть предварительно размечено с помощью трех вопросов, тревожных, но и увлекательных:

1. «Новые войны»? Военные действия все чаще ведутся с помощью полуофициальных формирований, частных военных компаний и криминальных банд. Мы не обнаруживаем в этих конфликтах тринитарной структуры (правительство, армия, народ), а их участники по разным причинам заинтересованы не в «мире, лучшем, нежели довоенный», а, скорее, в воспроизводстве насилия (одновременно криминального и политического). Однако означает ли это, что Клаузевиц устарел? Возможно, напротив, его формула о войне как продолжении политики начинает звучать более современно, поскольку дает основания поставить вопрос о связи между иррегулярными войсками с их преступлениями и государством, использующим, но не признающим их.

2. «Война 2.0»? Медиатизация политики и публичных сфер расширяет список акторов военных конфликтов и влияет на формирование цифрового милитаризма. Социальные сети становятся важнейшим театром военных действий и одновременно средством ведения войны. Каким образом современные медиа трансформируют привычные нормы ведения войны и представления о ней? Какая реальность производится и транслируется участниками военных конфликтов в социальных сетях? Приводит ли медиатизация войн к вовлечению в них все большего числа пользователей новых медиа или, напротив, к отчуждению и виртуализации?

3. Pro patria mori? Современное государство возникло в результате монополизации легитимного насилия (и формирования сопутствующих экономических и административных структур). Концентрация средств принуждения сопровождалась концентрацией символического капитала признания и легитимности. Что означают трансформация и медиатизация войны для конструируемых государствами идентичностей? Приводит ли прекращение «большой войны» к разрушению одной из главных символических опор государства? Или, напротив, патриотизм (и даже воинственный национализм) все в большей степени определяет сегодня производство субъективности?

Егор Соколов

---

Введение в Клаузевица

ГРЭМ ХАРМАН
Профессор, факультет философии, Американский университет Каира (AUC). Адрес: AUC Ave., P. O. Box 74, 11835 New Cairo, Egypt. E-mail: gharman@aucegypt.edu.

Кючевые слова: Карл фон Клаузевиц; Джон Бойд; Хосе Ортега-и-Гассет; Гражданская война в США; объектно-ориентированная онтология; эстетика; военная история; военная стратегия; решение боя; генеральное сражение.

Статья предлагает анализ ряда сюжетов из труда Карла фон Клаузевица «О войне». Автор подходит к разбору с философских позиций, не ставя под сомнение критику Клаузевица со стороны военных историков и теоретиков стратегии. Особое внимание уделено стилю Клаузевица. С опорой на труды Эдмунда Гуссерля и Хосе Ортеги-и-Гассета автор проводит различие между двумя типами письма, которые можно было бы назвать «пустым» и «наглядным», придавая ему онтологический смысл: пустое письмо предъявляет читателю отдельные качества предмета, тогда как наглядное указывает на предмет в его подлинном самоотсутствии, в дистанцированности от любых качеств и отношений. Клаузевиц постоянно обращается к наглядному письму, и в статье рассматривается множество соответствующих примеров.

Разбирая поднимаемый Клаузевицем вопрос измерения масштаба победы, автор подчеркивает, сколь много внимания Клаузевиц уделяет различного рода асимметриям в боевых действиях. К примеру, даже если кровопролитие в равной мере затрагивает обе стороны столкновения, «минус» побежденного всегда будет перевешивать «плюс» победителя. Автор иллюстрирует эту мысль Клаузевица на примере Гражданской войны в США. Переходя к теме решения боя, автор подвергает критике онтологические направления, отдающие предпочтение событиям, а не объектам и неспособные признать, что события представляют собой узкую разновидность объектов. Сражение является событием, но в первую очередь это объект, который не исчерпывается своими внутренними или внешними отношениями, и потому решение боя не зависит от происходящего в сражении. Наконец, при обращении к теории Клаузевица о генеральном сражении автор излагает замечания к ней, высказанные полковником Джоном Бойдом. В целом соглашаясь с критикой, автор тем не менее делает вывод, что акцент Клаузевица на генеральном сражении парадоксальным образом отодвигает саму битву на задний план по сравнению с вытекающими из нее следствиями.

---

Генерал Карл Филипп Готтлиб фон Клаузевиц родился 1 июня 1780 года в Пруссии — менее чем за десять лет до того, как Европу преобразила Французская революция. Он вступил в армию поразительно юным, в возрасте двенадцати лет, а затем достиг высоких званий в наполеоновских войнах 1806–1815 годов. В битве при Йене, во время которой, как всем известно, закончил свою «Феноменологию духа» Гегель, Клаузевица взяли в плен и целый год удерживали во Франции [1]. В итоге после освобождения он присоединился к Прусской армии, пытавшейся противостоять вторжению Наполеона в Россию, и даже участвовал в историческом Бородинском сражении, к которому позднее часто обращался в своей книге «О войне». После бегства Наполеона с Эльбы в 1815 году Клаузевиц включился в кампанию, завершившуюся битвой при Ватерлоо, которая привела к низвержению бывшего императора; кульминационное столкновение того периода также время от времени обсуждается в «О войне», пусть и под менее привычным названием — сражение при Бель-Альянсе. На следующий год Клаузевиц начал писать свою великую книгу, однако не дожил до ее публикации. В ходе военного кризиса 1830 года в Польше развернулась эпидемия холеры, и 18 ноября 1831 года Клаузевиц скончался от нее. Это вновь перекликается с биографией Гегеля, поскольку тремя днями ранее философ умер в Берлине — и от той же болезни, если верить заключениям его врачей и последующей традиции (хотя ряд недавно вышедших исследований ставит под сомнение причину смерти). Великий труд Клаузевица был наконец собран и опубликован в 1832 году его вдовой, графиней Марией Софией фон Брюль.

«О войне» — один из непревзойденных классических трудов по военному делу; в наши дни его проходят во многих военных училищах. До сих пор в этом поле с ним могут состязаться лишь несколько работ, включая «Искусство войны» Сунь-цзы (ок. 500 до н. э.) и более поздние, такие как «Влияние морской силы на историю, 1660–1783» адмирала Альфреда Тайера Мэхэна и сочинения британских военных теоретиков Лиддела Гарта и Колина Грея [2].

В последние годы сочинения Клаузевица подверглись критике со стороны крупных теоретиков стратегии: в 1987 году на него обрушился американский полковник Джон Бойд, а в 1991-м — израильский военный историк Мартин ван Кревельд [3]. Военные мыслители посвятили Клаузевицу сотни страниц, и я не собираюсь вступать с ними в спор, поскольку я не стратег, не военный историк и даже не ветеран, а только чувствительный вегетарианец, который почти что не держал в руках огнестрельного оружия. Впрочем, ранее я посвятил одну из своих статей военному делу [4]. Однако военная история и стратегия довольно интересны мне в философском отношении, ведь тема ведения войны всегда подразумевает значительную долю реализма, чего не скажешь о большинстве работ по человеколюбивой политической философии, в чьи задачи зачастую входит одно лишь утешение. Я выскажусь по поводу нескольких тем труда Клаузевица, которые привлекают меня как философа. Что касается главной его мысли, а именно акцента на «генеральном сражении» как конечной цели ведения войны, я обращусь к мысли полковника Бойда с тем, чтобы высветить некоторые проблемы, связанные с данной перспективой.

Воображение

Интеллектуалы работают со словесным медиумом. Учитывая неизбежную отделенность слов от их референтов, это означает, что они всегда подвергаются опасности использовать слова ради самих слов, без четкого понимания их нацеленности. Я вовсе не имею в виду, что значение имеют только непосредственные переживания, ведь в таком случае чтение не приносило бы ровно никакого понимания, — в то время как очевидно, что вполне можно расширить свое знание посредством книг, выходящих далеко за горизонт непосредственного опыта. Если бы верить можно было только своим глазам, то в наше время не было бы, к примеру, историков античного или средневекового мира. Вместо этого я обращаюсь к разделению, наличествующему в самом письме, — между тем, что Гуссерль называет «пустыми интенциями» (таковы слова, которые передают значение, не вызывая какого бы то ни было созерцания), и более наглядным языком, который каким-то образом помещает нас посреди своего предмета [5].

Я часто рассматривал разделение как различие между буквальным и небуквальным языком и придавал ему довольно строгий смысл. Читателям объектно-ориентированной онтологии (ООО) — моих книг или сочинений моих коллег Иена Богоста, Леви Брайанта и Тимоти Мортона — хорошо известно проводимое в ней различение между изъятыми реальными объектами, с которыми нельзя столкнуться напрямую, подобно постылой кантовской вещи-в-себе, и чувственными объектами непосредственного опыта, выступающими основным предметом феноменологии [6]. И все же это лишь часть ви́дения, предлагаемого ООО. Имеется и другое важное разделение, заимствованное у Гуссерля, а именно между объектами и их качествами. И неважно, изъяты ли подразумеваемые здесь объекты из всех разновидностей доступа (такие объекты он не принимает во внимание) или же встречаются нам в непосредственных переживаниях (на этих он и делает упор).

Итак, то, что мы с вами называем «познанием», всегда представляет собой способ сведения или редукции объектов к их качествам, который не оставляет невыразимого избытка в объекте. На самом деле существует всего две разновидности познания: (1) мы объясняем вещь, ссылаясь на то, из чего она состоит; (2) мы объясняем вещь, обращаясь к тому, что она делает.

В первом случае мы молчаливо допускаем, что физические составляющие или каузальная предыстория объекта исчерпывают его полностью, тем самым закрывая глаза на тот факт, что любая вещь всегда эмерджентна, по меньшей мере отчасти: она обладает характеристиками, которых нет у ее составляющих, взятых по отдельности (вопрос о том, можно ли «предсказать» появление таких характеристик, к делу не относится, как показал философ Мануэль Деланда) [7].

Во втором сценарии, более модном в наши дни, мы заранее полагаем, будто бы все, что нам нужно знать о вещи, — это «что она делает», как если бы сама убежденность в существовании объектов, реальность которых более глубинна, нежели их публичные проявления, представляла собой предрассудок или суеверие. И мы не обращаем внимания на то, что любой объект способен на множество других действий наряду с теми, которые совершает в данный момент, и что даже совокупность всех возможных действий вещи нельзя свести в исчерпывающий ее перечень. Вещь может действовать, поскольку существует, а не существует, потому что действует. В любой момент времени существует бесчисленное количество реальных вещей, которые вообще не действуют, — в ООО они называются «дремлющими объектами» (dormant objects) [8].

Наряду с познанием, которое сводит объекты к их элементам или действиям, есть и другой способ оповестить о существовании объектов — эстетика. В случае произведения искусства нас прежде всего привлекают отнюдь не его физические составляющие и не то воздействие, которое оно оказывает на зрителя, или социополитический контекст, а что-то между ними. Сэр Артур Стэнли Эддингтон в знаменитой лекции говорил о «двух столах»: стол науки состоит из крохотных частиц, а стол нашей бытовой практики — из видимых свойств и прагматических воздействий; предметом эстетики, который не могут высветить наука и практика, в свою очередь, выступает «третий стол» [9]. Речь идет вовсе не об узком феномене, принадлежащем исключительно искусству, поскольку сама философия должна рассматриваться скорее как эстетическая дисциплина, а не как разновидность познания. Philosophia Сократа, которая обозначает любовь к мудрости, а не саму мудрость, вкупе с его постоянными возвещениями своего невежества обличает одержимость, завладевшую философией после Декарта, — ее навязчивое стремление стать строгой наукой, подобно всем остальным. Философия представляет собой науку не в большей мере, чем живопись или литература.

Современный французский рационализм (его яркие представители — Ален Бадью и Квентин Мейясу) зачастую утверждает тесное сродство философии и математики [10]. Это верно в некоторых случаях, однако гораздо теснее связь философии с искусством: обе эти сферы должны так или иначе находить средства для того, чтобы предоставлять небуквальный доступ к своему предмету. Рассказ о том, из чего состоит вещь или что она делает, — замечательный способ демистификации и овладения, но он не предъявляет нам вещь как таковую.

Философы работают преимущественно с письменным медиумом, и потому любой, кто достоин называться философом, должен показать свое литературное мастерство, ведь в противном случае он лишь жонглирует перед нами осмысленными знаками. Мы сможем оценить по достоинству мощь таких мыслителей, как Кьеркегор, Ницше или Бергсон, если только сумеем понять, каким образом они вводят читателя в теснейшее взаимодействие с описываемым ими предметом. И даже те философы, чей стиль не слишком превозносили, к примеру Кант, Гегель, Гуссерль или Хайдеггер, обладают своеобразной литературной мощью: они регулярно выпускают залпы захватывающих примеров и оборотов.

В отличие от познания, связывающего объект с рядом свойств, которыми он на деле обладает, то, что мы называем искусством (или философией в определении Сократа), — и в этом его величайшая сила — указывает на вещь как на отчасти таинственный субстрат подобных качеств. Вспомним критику бальзаковских романов, принадлежащую перу Хосе Ортеги-и-Гассета (вопрос о том, насколько она справедлива по отношению к Бальзаку, не должен нас сейчас занимать):

По правде сказать, великий Бальзак (если не считать двух-трех книг) кажется сегодня совершенно невыносимым. Наши глаза, привыкшие к куда более точным и верным картинам, тотчас обнаруживают приблизительность, условность, à peu près мира, изображенного в «Человеческой комедии». На вопрос, почему я нe приемлю Бальзака-писателя (как человек это прекраснейший образец людского рода), отвечу: созданная им картина всего лишь худосочный подмалевок. Чем отличается настоящая живопись от подобного подмалевка? Тем, что в настоящей живописи изображаемый предмет представлен непосредственно, как бы лицом к лицу, во всей полноте бытия, в его самоприсутствии; дурной подмалевок, напротив, не представляет предмета: на холсте — только туманные, слабые намеки, а на что — неизвестно. Чем больше мы вглядываемся в надежде увидеть хоть что-то, тем яснее ощущаем отсутствие чего бы то ни было [11].

В следующем же предложении Ортега повторяет свои основные термины:

Это различие между простым указанием (allusion) и самоприсутствием, на мой взгляд, главное во всех видах искусства, и прежде всего в романе [12].

Он заостряет тезис при обсуждении писателя, которому отдает свое предпочтение перед Бальзаком, а именно Стендаля:

Важно, что, говоря «мадам Реналь полюбила Жюльена Сореля», мы просто указываем на событие. Стендаль же выставляет его в непосредственной действительности, наяву [13].

Коль скоро моим предметом выступает Клаузевиц, а не роман, нет необходимости вступать в споры о том, кто из этих двух выдающихся французских авторов лучше. Я лишь хочу подписаться под разделением, которое Ортега проводит между двумя видами письма, но отбросив его терминологию. Ведь та разновидность письма, которая взывает к нам предмет и делает его наглядным, лучше всего описывается с помощью не самоприсутствия, а как раз таки само-отсутствия: объект как таковой удаляется от нас, а не познается через свои определенные качества (ирония состоит в том, что Ортега и сам об этом прекрасно осведомлен — в рамках своей изобретательной теории метафоры) [14].

Вдобавок термин «аллюзия» больше пригоден для обозначения отсутствия вещи в ее подлинной реальности, нежели того худосочного подмалевка, о котором Ортега говорит — справедливо или же нет — применительно к Бальзаку, низводя его до уровня посредственности. В словаре ООО, когда мы производим аллюзию на вещь, мы указываем на ее существование за пределами всех ее ощутимых качеств; и чем дольше она способна продержаться в таком существовании, тем более реальной нам кажется.

Итак, философская сторона Клаузевица проявляется не в буквально философских по своему тону высказываниях и не в «самоприсутствии» утверждаемого им предмета — будь то в смысле Ортеги или Деррида [15], — а в его блестящих стилистических находках. Вот что я имею в виду, когда превозношу воображение Клаузевица в те моменты, когда он сбрасывает свою подчас педантичную маску и переносит нас прямиком на поле битвы. Рассмотрим несколько примеров из его книги, начиная с простого и короткого. Клаузевиц, как и всякий опытный генерал, не понаслышке знаком с влиянием, которое оказывает на военные кампании погода. Фактор погоды вполне можно было бы описать скупой прозой:

Командир всегда должен принимать во внимание погоду, поскольку действия, которые можно совершить при свете дня, оказываются более трудными для исполнения в условиях меньшей видимости.

Разумеется, с этим заявлением все в порядке: по меньшей мере оно ясное и передает точные сведения. Однако проблема большинства текстов заключается не в нехватке ясности, а в нехватке яркости, из-за которой пример оказывается подмалевком. Напротив, вот как представляет предмет Клаузевиц:

…например, погода. Здесь туман помешал вовремя обнаружить неприятеля, открыть огонь из орудия, доставить донесение начальнику; там из-за дождя один батальон не пришел вовсе, другой не мог прийти вовремя, так как ему вместо трех часов пришлось шагать целых восемь, в другом месте кавалерия увязла в размокшем грунте и не могла атаковать и т. п. [16]

Вместо того чтобы просто сообщить военный факт, Клаузевиц переносит нас в штабную палатку, где мы получаем кошмарные сводки по важной операции, которая развернулась посреди тумана и дождя; навряд ли это выйдет у нас из головы, коль скоро это наиболее близкий к полю боя опыт, доступный тем, кто не был на войне. В кратком абзаце погода оказывается нашим личным врагом. Вот описание растерянности, с которой сталкивается новичок:

Подобно тому как человеческий глаз, расширяя в темной комнате свой зрачок, использует небольшое количество наличного света, мало-помалу начинает различать предметы и, наконец, вполне удовлетворительно разбирается в них, так и опытный солдат ориентируется на войне, в то время как перед новичком расстилается непроглядная тьма [17].

Здесь мы напрямую отождествляемся с новичком, окутанным неведением, и нас захватывает стремление стать в конечном итоге опытными солдатами.

Но это лишь слабые всполохи художественной искры. В начале книги «О войне» имеется фрагмент, который столь живо прививает читателю чувство сражения, что его можно счесть за один из важнейших моментов книги. Нижеследующая цитата весьма объемна, и хорошо известно, что многие читатели обходят вниманием длинные выноски. И все же я попрошу своих читателей пройти через нее, не упустив при этом ни единого слова:

Пойдем за новичком на поле сражения. Приближаясь к последнему, мы замечаем, что гром орудий, становящийся с каждым мгновением все более ясным, сменяется, наконец, воем снарядов, привлекающим внимание новичка. Снаряды падают уже близко то спереди, то сзади. Мы спешим к холму, на котором командир корпуса расположился со своей многочисленной свитой. Здесь падает больше снарядов, а разрывы гранат уже настолько учащаются, что серьезная действительность начинает сквозить через образы юношеской фантазии. Вдруг вы видите, как падает сраженным ваш знакомый: граната упала в строй и вызвала невольное смятение. Вы начинаете ощущать, что сохранять полное спокойствие и сосредоточенность становится уже трудно; даже самые храбрые становятся несколько рассеянными.

Сделаем еще шаг в самое сражение, которое бушует перед нами, пока еще в виде картины. Подойдем к ближайшему начальнику дивизии; здесь снаряд летит за снарядом; грохот собственных орудий увеличивает вашу рассеянность. От дивизионного — к бригадному генералу. Последний, человек испытанной храбрости, тем не менее осторожно укрывается за холмом, домом или деревьями. Картечь, верный признак нарастающей опасности, барабанит по полям и крышам; снаряды с воем пролетают около нас, и над головами во всех направлениях часто свистят ружейные пули. Еще один шаг к войскам, и мы среди пехоты, с неописуемой стойкостью часами выдерживающей огневой бой. Здесь воздух наполнен свистом пуль, дающих знать о своей близости коротким резким звуком, когда они пролетают в нескольких дюймах от ваших ушей, головы, самой души. В беспокойно бьющееся сердце непрерывными мучительными ударами стучится сострадание к искалеченным и сраженным на ваших глазах.

Ни одной из этих различных ступеней опасности новичок не минует, не ощутив, что мысль здесь пробуждают иные силы и лучи ее преломляются иначе, чем при обычной умственной деятельности… [18]

Последнее предложение являет столь блестящий узор, что не терпится обрамить им все другие возможные области человеческих устремлений. Например: «Ни одной из этих различных ступеней красоты юный художник не минует, не ощутив, что мысль здесь пробуждают иные силы и лучи ее преломляются иначе, чем при обычной умственной деятельности». А если вспомнить наше сократическое определение того, что означает philosophia:

Ни одной из этих идей юный философ не минует, не ощутив, что мысль здесь пробуждают иные силы и лучи ее преломляются иначе, чем при обычной умственной деятельности.

Я бы хотел привести еще один пример. Правда, он свидетельствует об иной силе Клаузевица — о том, сколь глубоко он чувствует определенные асимметрии, которыми проникнута война. Победа в сражении для одной стороны оборачивается поражением для другой, так что возникает соблазн рассмотреть сражение как игру с нулевой суммой, где плюс с одной стороны уравновешивается минусом с другой. И тем не менее Клаузевиц настаивает, что минус побежденного на деле превышает плюс победителя. Я вновь прошу читателя не упустить ни единого слова из нижеследующей цитаты:

Первое, что действует на воображение и, можно смело сказать, на рассудок в несчастливом сражении, — это таяние масс, затем потеря пространства, которая в той или другой степени имеет место всегда, а следовательно, и у наступающего, когда он терпит неудачу; затем — разрушение начального порядка, перемешивание частей, опасности, угрожающие отступлению, которые за немногими исключениями всегда более или менее нарастают, а там и отступление, которое обычно начинается ночью или, по крайней мере, продолжается в течение всей ночи. Уже на этом первом переходе мы вынуждены оставить множество выбившихся из сил и отбившихся, порою как раз самых храбрых, которые в бою наиболее отважно продвигались вперед и держались дольше других; чувство поражения, охватывавшее на поле битвы одних только старших офицеров, спускается теперь по всем ступеням до рядовых и усиливается отвратительным впечатлением оставления в руках врага стольких храбрых товарищей, которые как раз во время боя нам стали особенно дороги; чувство поражения еще увеличивается вследствие все более возрастающего недоверия к вождям, которым всякий подчиненный в большей или меньшей степени ставит в вину безуспешность своих усилий. И такое ощущение поражения не есть что-либо воображаемое, с чем можно справиться; теперь это очевидная истина, что противник оказался сильнее нас; эта истина могла быть настолько скрыта среди множества причин, что раньше ее не замечали; но при исходе боя она выступает всегда с настойчивой очевидностью, которую, может быть, и раньше уже сознавали, но которой за неимением ничего более реального противопоставляли надежду на случайность, веру в счастье и в судьбу, дерзкую отвагу. Теперь же оказалось, что всего этого недостаточно, и перед нами встает строго и повелительно суровая правда [19].

При внимательном прочтении данного текста мы не просто усваиваем набор фактов — мы становимся все более подавленными, представляя ту беспомощную и деморализованную злобу, что охватывает нас, когда вокруг рассыпается армия. Быть может, мы дрейфуем и дальше, представляя себе, как отдается на разграбление наш город, как разоряется наша резиденция, как насилуют и убивают наших родных и любимых. Истинные ставки войны предъявляются здесь так непосредственно, что мы понимаем: дело тут не в значении слов.

Пленные и трофеи

Ввиду жестокости нынешних сражений и зачастую решающего характера главных побед обыватель с легкостью представит себе массовые потери проигравшей стороны и сравнит их с потерями победителей. Однако Клаузевиц настаивает, что измерять масштаб победы следует не только и даже не столько числом погибших на стороне противника. В самом деле, зачастую мы сталкиваемся с удивительной симметрией в плане жертв обеих сторон. Если мы присмотримся к самому ходу сражения, то же окажется справедливым и в отношении количества пленных и захваченных артиллерийских орудий.

Наш основной источник по данной теме — глава 10 четвертой части книги. Генерал вводит тему в начале главы:

Тот, кто остановится лишь на ничтожной разнице между потерями, понесенными на поле сражения убитыми, ранеными, пленными и отнятыми орудиями победителем и побежденным, тому последствия, вытекающие из этого ничтожного явления, покажутся совершенно непонятными [20].

Уточнение «на поле сражения» указывает на средоточие войны в понимании Клаузевица: ущерб, который был нанесен отступающим силам.

Убивать сдающихся солдат жестоко и бесчеловечно — в наши дни, к примеру, это самое что ни на есть военное преступление; однако отступающие солдаты, как правило, считаются законной мишенью, коль скоро в иной день они вновь могут оказаться вашими противниками. Недавний хороший пример — ущерб, нанесенный отступающим иракским силам на шоссе 80 (идущем из Эль-Кувейта через Сафван в Басру) в конце февраля в ходе войны в Персидском заливе. Известное также как «Шоссе смерти», это сражение нередко приводится в качестве примера ненужной жестокости американских, британских, канадских и французских войск, которые уничтожили, вероятно, более 2000 отступающих боевых машин и убили от 200 до 10 000 иракских военнослужащих (хотя истинное число жертв, по всей видимости, несколько меньше 1000).

Общественное воображение того времени было захвачено картинами тлеющих трупов, и со стороны левых журналистов, ООН и даже некоторых американских военных чиновников последовала критика инцидента. Отчеты и сводки расходились в вопросе о том, присутствовали ли среди иракских сил беженцы и заложники (и если да, то какой численности). Однако если ограничиться лишь военными жертвами нападения, отступающие — в отличие от капитулирующих — вооруженные силы не находятся в положении «вне боя», что еще более справедливо для менее узаконенной и менее медиатизированной войны времен Клаузевица.

Как бы то ни было, Клаузевиц показывает свою чувствительность к асимметриям в боевых действиях. В XXI веке фраза «асимметричные боевые действия» стала обозначать партизанские действия или террористические операции, проводимые малыми ячейками, в противоположность тщетным замыслам меньшей силы, сталкивающейся с крупными современными армиями. В «О войне», однако, асимметрия указывает на некий дисбаланс — заметный только опытным воинам — в ситуации, которую обыватель вполне мог бы счесть за игру с нулевой суммой, где плюсы уравновешиваются минусами. Одно из глубочайших прозрений Клаузевица на этот счет состоит в том, что сторона, которая проиграла сражение, теряет куда больше, чем получает по его итогам победитель:

Моральные последствия, вызываемые исходом крупного боя, гораздо значительнее у побежденного, чем у победителя; они ведут к весьма крупным материальным потерям, и последние, в свою очередь, отражаются новыми потерями моральных сил; в таком взаимодействии те и другие потери растут и усиливаются. Этому моральному воздействию надлежит, следовательно, придавать особое значение [21].

Так, даже когда кровопролитие затрагивает всех в равной мере, боевой дух больше падает у побежденных, чем поднимается у победителей:

…главное воздействие все же сказывается на побежденном, ибо здесь оно является непосредственной причиной новых потерь; сверх того, оно обладает однородной природой с опасностью, трудами и лишениями, словом, со всеми теми тяготами, среди которых протекает война, и потому вступает с ними некоторым образом в союз и растет при их помощи… Таким образом, мы видим, что падение побежденного ниже уровня первоначального равновесия и много больше подъема над ним победителя… [22]

Даже если в уме мы спишем наше поражение на глупую ошибку, допущенную в какой-то конкретной части сражения, эмоциональное воздействие потерь ничуть не соответствует нашим рационализациям:

Сделанную ошибку можно в следующий раз исправить, от счастья и случая можно ожидать в другой раз больше благосклонности, но сумма моральных и материальных сил не меняется так быстро, а поэтому, видимо, и тот приговор, какой им вынесла одна победа, имеет много большее значение для всего будущего [23].

Хотя Клаузевиц и не застал американскую Гражданскую войну — этот конфликт я изучал более подробно, чем все остальные, — в качестве иллюстрации данного принципа на ум приходит прежде всего трехдневная битва при Геттисберге, штат Пенсильвания. Генерал Конфедерации Роберт Ли вторгся во второй раз на Север в 1863 году и был встречен в Геттисберге Потомакской армией Союза. Отчасти из-за отсутствия сил южной кавалерии сражение оказалось внезапным; Север сумел захватить стратегические холмы в маленьком студенческом городке, что оказалось решающим фактором. После трех дней напряженных боев Ли рискнул и предпринял знаменитое наступление, которое позднее назвали атакой Пикетта. Не сумев сломить ни левый, ни правый фланги Севера в первые два дня, — если бы генерал Томас Стоунуолл Джексон не погиб, победа конфедератов на правом фланге не заставила бы себя ждать, — Ли решился на смелую атаку в самый центр Союза.

Солдаты генерала Пикетта отважно выполняли отданные им приказы и даже достигли вершины хребта, однако в конце концов были отброшены — и с немалым кровопролитием: они практически перестали быть прочной военной силой и оказались более или менее удалены от остальных сражений. Ли успешно отступил на территорию Юга и следующим летом доблестно сразился с генералом Улиссом Грантом в Вирджинии, и все же «высшее достижение Конфедерации» было уже достигнуто в битве при Геттисберге. Юг так и не сумел перехватить военную инициативу на Восточном фронте. К весне 1865 года Северовирджинская армия Ли распалась, и восстание Конфедерации затухло [24].

Вероятно, основная неудача Севера при Геттисберге заключалась в неспособности генерала Джорджа Мида преследовать отступающую армию Ли, ведь, будучи нетронутой, она осталась прочной военной силой. Но мы симпатизируем Миду, который едва отразил атаку конфедератов и увидел бесчисленных раненых и истощенных солдат своего войска. Тем не менее его неудача в преследовании Ли оказалась решающим фактором: президент Авраам Линкольн произвел очередную смену командования, поставив над победоносным Мидом генерала Гранта, homme du destin войны, после триумфов второго в Миссисипи и Теннесси. Читая следующий образчик блистательной прозы Клаузевица, представьте себе умонастроение поверженной при Геттисберге армии Ли:

Первое, что действует на воображение и, можно смело сказать, на рассудок в несчастливом сражении, — это таяние масс, затем потеря пространства, которая в той или другой степени имеет место всегда, а следовательно, и у наступающего, когда он терпит неудачу; затем — разрушение начального порядка, перемешивание частей, опасности, угрожающие отступлению, которые за немногими исключениями всегда более или менее нарастают, а там и отступление, которое обычно начинается ночью или, по крайней мере, продолжается в течение всей ночи. Уже на этом первом переходе мы вынуждены оставить множество выбившихся из сил и отбившихся, порою как раз самых храбрых, которые в бою наиболее отважно продвигались вперед и держались дольше других; чувство поражения, охватывавшее на поле битвы одних только старших офицеров, спускается теперь по всем ступеням до рядовых и усиливается отвратительным впечатлением оставления в руках врага стольких храбрых товарищей, которые как раз во время боя нам стали особенно дороги; чувство поражения еще увеличивается вследствие все более возрастающего недоверия к вождям, которым всякий подчиненный в большей или меньшей степени ставит в вину безуспешность своих усилий. И такое ощущение поражения не есть что-либо воображаемое, с чем можно справиться; теперь это очевидная истина, что противник оказался сильнее нас… [25]

Вполне возможно, что Мид, а не Грант одержал бы победу в войне и в конечном итоге по праву стал бы президентом, если бы только пустился за армией Ли и разбил его силы на скопище пленных и кучу трофеев. Юг сражался бы еще года полтора, но на сей раз на родной земле. И все же по многим причинам мы можем сказать, что Юг проиграл войну в битве при Геттисберге. Вернемся к Клаузевицу:

Теперь о влиянии поражения на народ и правительство. Это — внезапная гибель напряженнейших надежд, полное сокрушение чувства собственного достоинства. На место этих уничтоженных сил в образовавшуюся таким образом пустоту вливается страх с его пагубной способностью распространения, завершающий общий паралич. Подлинный нервный удар получает один из двух борцов от электрической искры, произведенной генеральным сражением. И это воздействие, в какой бы различной степени оно ни проявлялось тут и там, никогда не отсутствует полностью. Вместо того чтобы каждому решительно поспешить для отражения надвигающейся беды, каждый боится, что его усилие окажется напрасным, и в нерешительности останавливается в тот момент, когда он должен был бы спешить, или же малодушно опускает руки, становясь фаталистом и предоставляя все на волю судьбы [26].

Отдельные солдаты Конфедерации вполне могли бы сохранять решимость на протяжении десятилетий партизанской войны. Однако их командующему Ли и народу Юга пришлось столкнуться с призраком окончательного поражения в тот июльский день 1863 года, когда атака Пикетта была отражена.

Скрытая тенденция

Критики зачастую утверждают, что, делая упор на объекты, ООО не распознает важность событий. В конце концов, разве сражение — не событие, сотканное из целого множества взаимодействующих объектов? И разве не событие оставляет след в истории, в отличие от собрания статичных объектов? В ответ я сделаю два замечания. Во-первых, ООО вовсе не сужает область объектов до статичных твердых сущих; как упоминалось ранее, объектом является все, что обладает автономным существованием, которое нельзя объяснить через отсылку к совокупности его меньших составляющих или его воздействий на мир. В этом отношении «событие» — просто-напросто объект особого рода.

Битва при Геттисберге, к примеру, обладает независимым характером, который нельзя изменить преобразованием составляющих ее подсражений и судеб массы солдат, жизнь и смерть которых измерялись долями дюймов. А быть может, даже перемена исхода никак не затронула бы ее характер. «Победа Конфедерации при Геттисберге» могла бы по факту оказаться иным объектом, нежели действительная «победа Союза при Геттисберге», однако в некотором смысле обе они оказываются одной вещью. Разница состоит лишь во внешних воздействиях двух битв. Обсуждение последнего обстоятельства можно оставить до следующего раза, равно как и различные мысленные эксперименты на тему того, что именно следует изменить, чтобы битва стала другим объектом по сравнению с тем, каким она оказалась в действительности. К примеру, та же самая битва могла бы произойти в другом городке поблизости. И пускай ее название в наши дни было бы другим, нельзя сказать с уверенностью, что сама битва оказалась бы иной, нежели была.

Во-вторых, мы также не можем сказать с уверенностью, будто события и впрямь важнее, чем объекты. В своей книге «Имматериализм» [27], посвященной Голландской Ост-Индской компании, я рассказываю, как эта ранняя корпорация сохраняла относительную невозмутимость в ходе многих событий, в которых она принимала участие, в том числе самых пылких. Мои доводы можно подытожить так: при описании объекта мы в первую очередь должны обратить внимание не на некоторое произвольное количество шумных происшествий, в которые тот оказался вовлечен, а на шесть-семь внутренних симбиозов объекта (если позаимствовать термин из эволюционной теории Линн Маргулис) [28]. Какими бы торжественными или болезненными ни были для нас или другого объекта некоторые события, они лишь иногда приводят к необратимым эффектам в отношении того, кем или чем объект является сам по себе. В случае Голландской Ост-Индской компании я указал следующие определяющие для нее симбиозы:

• 1610 год: назначение Питера Бота в качестве первого генерал-губернатора компании, уполномоченного принимать решения, вести сражения и подписывать договоры без прямого руководства Амстердама.
• 1614 год: генерал-губернатор Ян Питерсзоон Кун публикует свое «Рассуждение о состоянии Ост-Индии», в котором утверждает, что компании следует не только укрепить монополию на торговлю пряностями, вытеснив другие европейские силы, но и монополизировать внутриазиатский рынок.
• 1619 год: основание Батавии (ныне Джакарта, Индонезия) как столицы компании.
• 1623 год: резня на Амбоне, в ходе которой компания уничтожила силы англичан и добилась господства на важнейших Островах пряностей.
• 1625 год: переопределение курса компании — от рейсов из Амстердама и обратно на внутриазиатский рынок, с соответствующим преображением ее кораблей.
• 1641 год: завоевание Малакки соединяет старые арабские и китайские торговые пути в обширную сеть.

Заинтересованного читателя я отсылаю к моей книге. Важный момент здесь заключается в том, что очень многие из самых важных сражений и торговых сделок компании просто не фигурируют в этом перечне, да и не должны. Пытаясь написать прежде всего онтологию компании-объекта, а не его историю, мы сосредоточиваемся лишь на тех преобразованиях, которые необратимо изменили его по сравнению с тем, чем он был раньше, и некоторые из них в то время не то чтобы считались важными. Как только объект восполняет шесть-семь своих симбиозов, он достигает зрелости и затем неизбежно восходит или же падает в зависимости от того, насколько он приспособлен к среде, с которой взаимодействует, и как долго он сумеет в ней продержаться.

Голландская Ост-Индская компания продолжала улучшать свое состояние до тех пор, пока такие специи, как мускатный орех и гвоздика, сохраняли свои позиции на европейском рынке. Однако ее дела пошли на спад, когда французы начали выращивать те же специи в Карибском бассейне и в особенности когда Европа переключила свой интерес на шоколад, кофе и чай, которые поставлялись лучше подготовленными англичанами. С этого момента смерть Голландской Ост-Индской компании была лишь вопросом времени.

Я рассказываю вам об этом, поскольку Клаузевиц во многом мог бы подписаться под моей теорией, пускай она и сильно опережает его время. К примеру, в главе 7 четвертой части книги генерал несколько умеряет решающий характер окончательного исхода битвы. По его словам, битва уже движется в определенном направлении до того, как это станет кому-либо известно. Данный тезис противоречит нашей интуиции, согласно которой исход боя не предрешен вплоть до некоторого финала, рокового поворота ближе к ее концу (быть может, то же самое относится и к атаке Пикетта, которую в таком случае придется подвергнуть соответствующему пересмотру). Клаузевиц пишет:

Никогда решение боя не наступает в один определенный момент, хотя в каждом бою бывают моменты величайшей важности, которые главным образом и обусловливают его участь. Таким образом, проигрыш боя есть постепенное опускание чаши весов. Но во всяком сражении наступает такой момент, когда его можно считать решенным, так что возобновление боя явилось бы началом нового боя, а не продолжением старого [29].

Способность распознать скрытый поворотный момент чрезвычайно важна, поскольку она дает командующему «возможность решить, можно ли еще возобновить с пользой бой при помощи подоспевших подкреплений» [30]. Можно предположить, будто это настолько базовый для военных навык, что любой высокопоставленный генерал им обладает, однако у Клаузевица наготове целый ряд контрпримеров:

В 1806 году под Иеной принц Гогенлое принял с 35 000 человек сражение против 60 000 или 70 000 человек Бонапарта и проиграл его, но так проиграл, что эти 35 000 были как бы совершенно разгромлены; тогда генерал Рюхель попытался возобновить сражение с 12 000 человек; последствием этого был мгновенный разгром и этих 12 000 [31].

В другом месте Клаузевиц приводит пример, менее благоприятный для Наполеона: прославленный командир бросает в бой свою непобедимую Garde Impériale на последних этапах битвы при Ватерлоо. Гвардия отступила и была уничтожена в жесточайшей резне, так что Наполеон остался ни с чем. После этого более шести десятков орудий и множество пленных, включая генералов, были захвачены противостоящей Наполеону коалицией. В его защиту можно указать на то, что Наполеон столкнулся с противодействием новых войск Голландии, а также прибывших позднее пруссаков. Однако вопрос о том, не оставалось ли отступление лучшей альтернативой в той ситуации, остается открытым.

Помимо примеров Клаузевиц предлагает своеобразную теорию, которая позволяет узнать, при каких условиях битва будет неминуемо проиграна, для того чтобы не тратить на ее продолжение новые силы:

…когда же наступает обычно момент решения, то есть тот момент, когда новые, конечно, соразмерные, силы уже не могут изменить несчастного исхода боя? <…>

1. Когда целью боя было обладание подвижным предметом, то решительным моментом явится утрата этого предмета.

2. Когда такою целью было обладание участком местности, то в большинстве случаев решительным моментом явится также его утрата… <…>

3. Во всех остальных случаях, когда оба эти обстоятельства еще не решают боя, — следовательно, когда уничтожение неприятельских сил составляет главную цель, — решение наступает в тот момент, когда победитель перестает находиться в состоянии расстройства…

Таким образом, бой, в котором успевающая сторона вовсе не вышла из состояния порядка и дееспособности или утратила таковые лишь в малой части своих сил, в то время как наши силы более или менее расстроились, — такой бой восстановить уже нельзя, как нельзя его восстановить в том случае, когда противник успел вполне восстановить свою боеспособность [32].

Поскольку пункты 1 и 2 довольно очевидны, пункт 3 оказывается ключевым. Бой решен, «когда победитель перестает находиться в состоянии расстройства». Можно возразить — другая сторона не может точно знать, какие именно чувства испытывает «победитель» в данный момент, так что поворотный момент боя прозрачен изначально лишь для одной из сторон. Но Клаузевиц выдвигает другой критерий, который, хотя и ссылается на сознание самого победителя, может быть применен и стороной, находящейся на грани поражения:

Следовательно, чем меньше та часть вооруженных сил, которая непосредственно сражается, и чем больше та их часть, которая в качестве резерва своим простым присутствием участвует в достижении решения, тем менее возможности у свежих частей противника вновь вырвать у нас из рук победу. Тот полководец и та армия, которые достигли наибольшего в смысле ведения боя с наивысшей экономией сил и используют в наибольшей мере моральное действие сильных резервов, идут по наиболее верному пути к победе [33].

Вот в чем заключается секрет наиболее выдающегося генерала той эпохи: «В последнее время приходится признать за французами, особенно под командой Бонапарта, огромное мастерство в этом отношении» [34]. Исключение, которое подтверждает правило, — это, опять-таки, обращение Наполеона к императорской гвардии при Ватерлоо. В соответствии с принципами Клаузевица, ему следовало лучше оценить объем резервных сил, доступный коалиции. Однако неясно, мог ли Наполеон предвидеть наступление пруссаков на правый фланг. Есть и другой смягчающий фактор, который столь часто фигурировал в военной карьере Наполеона, состоящий в том, что «храбрым судьба помогает». Кроме того, если бой можно еще повернуть, то награды даже перевешивают риск. Клаузевиц пишет:

Но если удалось овладеть течением неудачного боя и повернуть его в свою пользу еще до окончания, то не только исчезает из нашего счета связанный с ним минус, но он становится основанием еще большей победы. В самом деле, если ясно представить себе тактический ход боя, то легко убедиться, что до его завершения все результаты частичных боев представляют собою как бы условные приговоры, которые не только аннулируются общим успехом, но и могут получить совершенно обратное значение. Чем больше наши вооруженные силы разгромлены, тем больше о них разбилось неприятельских сил, тем, следовательно, сильнее будет кризис и у неприятеля и тем больший перевес получат наши свежие подкрепления. Если конечный результат обернется в нашу пользу, если мы вырвем из рук неприятеля поле сражения и захваченные им трофеи, то все затраченные им ради них силы окажутся нашей чистой прибылью, а наше начальное поражение обратится в ступень к более высокому триумфу [35].

Мы не можем знать наверняка, чем могла бы обернуться победа Наполеона при Ватерлоо. Но Наполеон не был бы Наполеоном, если бы не поставил на карту все. Поскольку в заключительном разделе мы будем обсуждать возражения полковника Бойда против Клаузевица, стоит упомянуть его критику Наполеона. Колоритный полководец XIX века добился многих блестящих тактических побед, причем на стороне противника зачастую был перевес. Но при этом Наполеон понес колоссальные и зачастую ненужные издержки — взять хотя бы авантюру в России, когда его силы растаяли en route, на ходу, — так что следует заключить, что он допустил стратегический провал.

Тогда как ранний Наполеон умело владел стратегической двусмысленностью, Бойд замечает, что

…в поздних кампаниях (будучи императором) он все больше полагался на массированный прямой артиллерийский огонь, плотные пехотные колонны и тяжелую кавалерию, направляя их на участки с сильным сопротивлением, что в конечном итоге привело к многочисленным жертвам [36].

Кроме того, в последние годы Наполеон

…создал высокоцентрализованную систему управления и контроля, которая в сочетании с практически неизменными тактическими руководствами привела к тому, что одна сила разбивалась вдребезги о другую из-за все более неизобретательных, формализованных и предсказуемых действий на все более и более низких уровнях [37].

Подытоживая стратегию позднего Наполеона, Бойд предлагает следующую формулу:

Стратегический «туман», за которым следуют стереотипные и разрушительные тактические наступления [38].

Генеральное сражение

Из всех теорий Клаузевица ни одна не была столь значима, как его представление о том, что цель боевых действий — приведение противника к генеральному сражению, а не просто захват и удерживание территории или выполнение какой бы то ни было иной второстепенной задачи. В случае Гражданской войны в США 1861–1865 годов довольно примечательно, что глубокая связь, которая мгновенно возникла между президентом Линкольном и генералом Грантом, во многом объяснялась согласием по данному вопросу.

Пускай Грант в своей кампании 1864 года постоянно отрывался от Ли и продвигался — в четыре или пять этапов — к Ричмонду, столице Конфедерации, делал он это лишь затем, чтобы оттеснить Ли с ряда сильных позиций, о чем свидетельствует то, что Грант не закончил свой маневр прямым наступлением на столицу, а напал на важный железнодорожный узел в Питерсберге к югу от Ричмонда. Здесь он осадил Ли, который через несколько месяцев бежал, но при этом его армия начала рассеиваться. Целью Гранта всегда была Северовирджинская армия, которую он в итоге заставил сдаться в сражении при Аппоматтоксе в апреле 1865 года, фактически положив конец войне.

Клаузевиц в краткой форме излагает свое учение о генеральном сражении в главе 11 четвертой части «О войне». Многие из его слов могли принадлежать самому Гранту, который наверняка изучал эту главу в Вест-Пойнте, а быть может, и позднее. Набросав пять общих принципов в начале главы, Клаузевиц подытоживает их следующим образом:

Из этих истин вытекает двойной закон, части которого взаимно подкрепляют друг друга, а именно: 1) уничтожение боевых сил неприятеля надо преимущественно искать в больших сражениях и в их результатах и 2) главная цель больших сражений должна заключаться в уничтожении неприятельских вооруженных сил [39].

Здесь следует отметить: пятый принцип гласит, что только в больших сражениях «полководец правит делом собственными руками» [40]. В меньших сражениях за все вполне могут отвечать командиры дивизий. Действительно, в другом месте Клаузевиц указывает, что в армии не должно быть слишком мало дивизий. Ведь в армии, состоящей из двух или трех дивизий, подчиненные командиры получат слишком много пространства для автономных действий либо приказы должны будут проходить через слишком большое количество промежуточных уровней, чтобы успех их исполнения был обеспечен. Однако в общем действии главнокомандующий должен отвечать за все происходящее сам. Именно здесь отвага генерала подвергается финальному испытанию, и по итогам всех сражений история выносит свой вердикт.

В американской Гражданской войне, судя по всему, данное испытание полностью провалил генерал Севера Джозеф Хукер: блистательный план по обходу конфедератов, оставленных во Фредериксбурге, обернулся робким отступлением в леса и поражением его правого фланга от рук зловеще библейского Стоунуолла Джексона. В примере самого Клаузевица фигурируют два его любимых командира:

Едва ли Бонапарт когда-либо предпринимал какой-либо из своих походов без мысли, что он тотчас же, в первом же сражении, разгромит своего противника; то же думал и Фридрих Великий в более мелких условиях, при кризисе более ограниченного характера, когда он с небольшой армией стремился проложить себе путь в тылу русских или имперцев [41].

Как и следовало ожидать, в этой главе Клаузевиц вновь обращается к Наполеону:

Сам Бонапарт не достиг бы единственного в своем роде Ульма [где он захватил в плен 27 тыс. австрийцев в октябре 1805 года], если бы он боялся кровопролития; на этот эпизод надо смотреть именно как на второй укос, собранный с побед его предшествующих походов [42].

Из превосходного примера Клаузевиц делает вывод:

Не одни лишь отважные, отчаянные, дерзкие полководцы пытались выполнить свое дело при помощи великого риска решительных сражений; этого пути держались все наиболее удачливые полководцы, и мы должны предоставить им дать ответ на столь широкообъемлющий вопрос [43].

Из истории Гражданской войны в США можно привести другой блестящий пример. Речь о генерале Уильяме Текумсе Шермане, правой руке Гранта, известном такими броскими фразами, как «война означает борьбу» и «война — это ад», который сжег дотла Атланту, прежде чем обрушиться на Джорджию, а также Северную и Южную Каролину [44].

Ставки никогда не были так высоки: если нашим генералам недостает смелости и инициативы, генералы противника вполне могут их продемонстрировать. Здесь Клаузевиц не стесняется в выражениях:

Мы и слышать не хотим о тех полководцах, которые будто бы побеждали без пролития человеческой крови. Если кровопролитное сражение представляет ужасное зрелище, то это должно служить основанием лишь к тому, чтобы смотреть на войну более серьезно, а не к тому, чтобы из чувства человеколюбия дать своим мечтам мало-помалу притупиться, пока, наконец, не появится вновь кто-нибудь с отточенным мечом и не отрубит нам руки [45].

Хотя кровопролитие неизбежно, генеральное сражение не следует рассматривать с точки зрения грубой силы:

…оно отнюдь не представляет простого взаимного убийства, и его воздействие заключается преимущественно в том, чтобы убить мужество врага, а не его солдат… однако кровь всегда является его оплатой, а бойня определяет его характер, имея общий филологический корень с боем; вот перед чем содрогается человеческое сердце полководца [46].

Клаузевиц демонстрирует нам отменное психологическое чутье, когда замечает, что офицеры куда меньше боятся умереть сами и пожертвовать солдатами, чем увидеть мгновенный крах своих карьер и наций:

Но еще более смущается человеческий дух перед мыслью об окончательном решении одним ударом. В одной точке пространства и времени сосредоточено здесь все действие; и в такие минуты в нас закрадывается смутное чувство, будто в этом тесном пространстве наши силы не имеют возможности развернуться и проявить всю свою деятельность… именно эта слабость, которой подвержен человек при всяком ином великом решении, может с особенной силой заговорить в душе полководца, когда он должен поставить на лезвие ножа дело столь огромной важности [47].

В то время как Сунь-цзы и другие авторы утверждали, что великие полководцы могут и вовсе избежать прямого боя, Клаузевиц считает это безрассудством, вызванным трепетом:

Вот почему и правительства, и полководцы во все времена искали пути, чтобы обойти генеральное сражение — или для того, чтобы достигнуть своих целей без него, или чтобы миновать его незаметным образом. Историки и теоретики изо всех сил старались потом найти в таких походах и войнах каким бы то ни было образом не только эквивалент упущенного генерального сражения, но даже проявление какого-то высшего искусства… Мы приблизились было к тому, чтобы во имя экономии войны смотреть на генеральное сражение как на зло, делающееся неизбежным из-за допущенных ошибок, как на болезненное явление, к которому правильно организованная осторожная война никогда не должна приводить; лишь те полководцы должны заслуживать лавров, которые умеют вести войну без кровопролития, а теория войны, подлинное учение браминов, как раз для того и существует, чтобы научить такому искусству [48].

Далее следует резкое заключение: «История нашего времени разрушила эти фантазии…» Также важно отметить следующее обстоятельство: великие победы требуют значительной подготовки и, как мы уже видели, достигаются скорее после боя, нежели в ходе самой битвы. Мы с куда большей вероятностью добьемся решающих результатов, если сумеем обойти вражеский фланг и начнем преследовать отступающие силы:

Сражение, разыгранное фронтально и без обхода, редко даст такой крупный результат, как сражение, в котором побежденный оказался обойденным или которое он вынужден был дать, имея более или менее перевернутый фронт. На пересеченной или гористой местности результат точно так же бывает меньше, ибо здесь сила удара вообще оказывается ослабленной.

Если побежденный имеет равную или превосходящую численностью, по сравнению с победителем, кавалерию, то воздействие преследования, а следовательно, и большая часть результатов победы отпадают [49].

В случае если нынешнему читателю упоминание «кавалерии» кажется странным, следует напомнить, что этот термин все еще используется для обозначения современных танковых дивизий, которые выполняют ту же функцию мобильного удара, что и прежние конные войска, хотя и гораздо более эффективно.

Завершая свои замечания о Клаузевице, я хочу отметить, что вся его сложность как мыслителя видна в неоднозначной установке, которую он занимает по отношению к роли теории, опыта и врожденного характера в достижении решающих результатов. С одной стороны, он вроде бы превозносит прирожденного мужественного воина над мыслителем, обитающим в башне из слоновой кости:

Таким образом, здесь требуется мало такого, чему можно научиться из книг, и многое из того, чему если и можно научиться, то не путем грамоты, а иным путем.

Импульс к генеральному сражению, свободное, верное движение к нему должны исходить из ощущения собственной силы и ясного сознания его необходимости; другими словами, этот импульс должен исходить из прирожденного мужества и из изощренного широкими жизненными горизонтами взгляда [50].

Далее он продолжает, как кажется, очернять кабинетного солдата:

Великие примеры — лучшие наставники; но, конечно, будет прискорбно, когда между ними и нами ляжет облако теоретических предрассудков, ибо даже солнечный свет, проникая через облака, преломляется и окрашивается [51].

Но все-таки, каким бы первоклассным солдатом ни был Клаузевиц, он славен прежде всего теорией войны. Несомненно, он осознавал это и, не желая подорвать ценность собственного теоретического труда, подстраховался отрывком, который вполне мог сойти со страниц какого-нибудь труда Иммануила Канта:

Разрушить такие предрассудки, которые в известные эпохи образуются и распространяются, как миазмы, — настоятельный долг теории. То ложное, что порождено человеческим разумом, может уничтожить тот же чистый разум [52].

Оппонент Клаузевица: полковник Бойд

Легендарный американский военный теоретик Джон Бойд (1927–1997) [53] в ходе Корейской войны был пилотом, однако так никого и не сбил, да и в остальном ничем не отличился на короткой службе. Легендой он стал благодаря послевоенным достижениям. Поднявшись на высшую ступень своего класса в Школе летчиков-истребителей, позднее Бойд вступил в преподавательский состав этого училища и разработал революционную летную тактику. Тактика подразумевала быстрое прохождение цикла, состоящего из четырех процессов: наблюдения, ориентации, решения и действия (так называемый цикл НОРД, известный также как «петля Бойда»). Предполагалось, что она настолько дезориентирует летчиков-неприятелей, что они врежутся прямо в землю.

Чтобы снизить расходы Пентагона, Бойд сформировал программы истребителей F-15 Eagle и F-16 Fighting Falcon, чтобы сделать упор на более медленных, однако легких и потому более маневренных самолетах, способных гораздо быстрее проходить цикл НОРД, который стал все чаще применяться в сфере бизнеса и других невоенных областях. К тому же Бойду удалось произвести впечатление на министра обороны и вице-президента Дика Чейни, благодаря чему Бойд оказал существенное влияние на проведение американскими морскими пехотинцами решающей фланговой атаки в пустыне под конец Войны в заливе.

За всю жизнь Бойд так и не написал ни одной книги, в которой бы изложил свои теории. Вместо этого он подготовил брифинг в виде слайд-шоу и постоянно занимался его расширением; окончательная версия, цитируемая в настоящем тексте, содержит целых 327 слайдов. Брифинги Бойда посещали не только коллеги-офицеры, но и заинтересованные политики. Его подход к стратегии часто называли «маневренными боевыми действиями», и, хотя идеи Бойда долгое время вызывали возмущение у его бывших коллег из Военно-воздушных сил, Корпус морской пехоты взял их на вооружение довольно быстро и с немалым энтузиазмом.

После критики позднего Наполеона, которую я приводил ранее, Бойд посвящает один короткий слайд Клаузевицу. В нем Бойд подытоживает всю его концепцию войны, а в следующих двух он ее разбивает. Нас это не должно удивлять, ведь Бойд — поклонник Сунь-цзы, который считал, что следует стремиться к победе без поражений и что обман — одно из наиболее подходящих средств ведения войны, тогда как Клаузевиц был убежден, что избежать генерального сражения пытаются только трусы. Возражения Бойда в адрес Клаузевица весьма поучительны, поскольку они проливают свет на слабые места его учения, а также выдвигают позитивную альтернативу. Упрекнув прусского теоретика за то, что тот отдает предпочтение сражению перед стратегическим маневром, а также за стереотипную тактику, сходную с тактикой позднего Наполеона, Бойд выписывает свои основные возражения в правом столбце первого критического слайда. Стоит привести их здесь в полном виде:

• Клаузевиц был обеспокоен трением/неопределенностью и стремился их преодолеть или же свести на нет. Ему не удалось прийти к выводу, что трение/неопределенность следовало бы усилить на стороне противника.

• Клаузевица привлекало представление о том, что противника необходимо выматывать, заставляя его тратить все больше усилий. Ему не удалось открыть или выработать идею, что противника следует парализовать, лишив его возможности прикладывать усилия.

• Клаузевиц сделал неверный вывод: «Центр тяжести всегда находится там, где собирается наибольшая масса», — а затем заявил, будто бы именно туда следует направлять удары и именно там можно оказать решающее воздействие. Ему так и не удалось развить мысль о том, что можно создавать множество некооперативных центров тяжести и наносить удары по уязвимым, но критически важным сухожилиям, соединениям и мероприятиям, которые позволяют существовать более масштабной системе [54].

Короче говоря, Клаузевиц намеревался бросить свои сосредоточенные силы в бой против сосредоточенных сил неприятеля, но так, чтобы за ним осталось численное преимущество (особенно в плане свежих резервных войск) и можно было воспользоваться последующим вражеским отступлением, заняв превосходящие позиции (впрочем, это уже опционально). Подобная ситуация приведет к генеральному сражению, и от этой крайней необходимости войны никуда не денешься. В свою очередь, подход Бойда (который также опирался на классические примеры, начиная с Марафона и Канн до ужасающих нашествий монголов) состоит в следующем: нужно влиться во вражеский цикл принятия решения с тем, чтобы повергнуть способность противника функционировать как единое целое, вызвав всеобщую панику и неразбериху.

Вот как Бойд формулирует свой подход во втором критическом слайде:

Клаузевиц не понимал, что многие центры тяжести, отказывающиеся сотрудничать друг с другом, а то и вовсе соперничающие, парализуют неприятеля, лишая его возможности действовать целенаправленно, и поэтому они препятствуют интенсивной деятельности и увеличивают трение [55].

Он добавляет, что, скорее всего, как и в случае сражений позднего Наполеона, «в силу хорошо организованных стереотипных тактик и неизобретательных сражений на изнурение, предложенных Клаузевицем, операции в итоге сведутся к „кровавой бане“» [56]. Тезис Бойда, в соответствии с которым взаимосвязи между вражескими частями важны и их желательно нарушить, в общем и целом покажется знакомым читателям современной философии. На ум приходят несколько очевидных параллелей, будь то из акторно-сетевой теории Бруно Латура или же из размышлений Жиля Делёза и Феликса Гваттари о ризоме [57].

Любого, кто прочел «О войне», критика Бойда в чем-то убедит. Тем не менее, если вспомнить о постоянной несправедливости, с которой сталкивается любой более ранний великий мыслитель, критикуемый более поздним, нам следует подготовить своего рода умственный контрудар, дабы воздать должное пруссаку. Если бы я выступал в качестве адвоката Клаузевица в судебных трениях с Бойдом, я бы, несомненно, подчеркнул вот что. Если тактика Клаузевица на поле боя и представляется «неизобретательными сражениями на изнурение», то лишь потому (как мы видели), что дело здесь отнюдь не в самой битве. Зная, что обе стороны понесут значительные потери (и эти потери даже будут примерно друг другу соответствовать, полагает Клаузевиц), победитель начинает генеральное сражение, чтобы повергнуть боевой дух неприятеля и прийти к сокрушительному триумфу, который будет измеряться числом солдат и тяжелых орудий противника, захваченных в ходе его отступления.

На этой ноте я избавлю читателей от дальнейших задержек и пожелаю им успехов в умственных упражнениях, которые готовит им чтение книги «О войне». Если же я сумел занять их тем, что предлагается в труде Клаузевица, то мой текст выполнил свою задачу. Я был бы также рад, если бы читатели проявили больший интерес к применению военной стратегии в других областях. После прочтения этой удивительно систематичной работы Клаузевица им будет проще уследить за более афористическими (Сунь-цзы) или стремительными (полковник Бойд) рассмотрениями подобных тем.

Библиография

Богост И. Чужая феноменология. Пермь: Гиле Пресс, 2019.

Ван Кревельд М. Трансформация войны. М.: ИРИСЭН, 2019.

Гуссерль Э. Логические исследования. Т. II. Ч. 1: Исследования по феноменологии и теории познания. М.: Академический проект, 2011.

Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения. Екатеринбург: У-Фактория, 2007.

Делёз Ж., Гваттари Ф. Тысяча плато: Капитализм и шизофрения. Екатеринбург: У-Фактория; М.: Астрель, 2010.

Деррида Ж. О грамматологии. М.: Ad Marginem, 2000.

Кант И. Критика чистого разума // Он же. Собр. соч.: В 8 т. М.: Чоро, 1994. Т. 3.

Латур Б. Пересборка социального. Введение в акторно-сетевую теорию. М.: ВШЭ, 2014.

Лиддел Гарт Б. Х. Стратегия непрямых действий. М.: Иностранная литература, 1957.

Мейясу К. После конечности. Екатеринбург; М.: Кабинетный ученый, 2015.

Мэхэн А. Т. Влияние морской силы на историю, 1660–1783. М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 2002.

Ортега-и-Гассет Х. Мысли о романе // Он же. Эстетика. Философия культуры. М.: Искусство, 1991. С. 260–295.

Ортега-и-Гассет Х. Эссе на эстетические темы в форме предисловия // Он же. Эстетика. Философия культуры. С. 93–112.

Фон Клаузевиц К. О войне. М.: Издательская корпорация «Логос»; Международная академическая издательская компания «Наука», 1998.

Харман Г. Имматериализм. Объекты и социальная теория. М.: Издательство Института Гайдара, 2018.

Харман Г. Четвероякий объект. Пермь: Гиле Пресс, 2015.

Badiou A. Being and Event. L.: Continuum, 2005.

Boyd J. R. Discourse on Winning and Losing. Montgomery, Alabama: Air University Press, 2018. URL: http://airuniversity.af.edu/Portals/10/AUPress/Books/B_0151_Boyd_Discourse_Winning_Losing.pdf.

Bryant L. R. The Democracy of Objects. Ann Arbor, MI: Open Humanities Press, 2011.

Coram R. Boyd: The Fighter Pilot Who Changed the Art of War. N.Y.: Little, Brown & Co., 2002.

DeLanda M. Emergence, Causality, and Realism // The Speculative Turn: Continental Realism and Materialism / L. Bryant, N. Srnicek, G. Harman (eds). Melbourne: re.press, 2011. P. 381–392.

Eddington A. S. The Nature of the Physical World. N.Y.: MacMillan, 1929.

Foote S. The Civil War: A Narrative, Fort Sumter to Perryville: In 3 vols. Columbia, SC: Deckle Edge, 1958–1974.

Grant U. S. Memoirs of U. S. Grant/Selected Letters, 1839–1865. N.Y.: Library of America, 1990.

Gray C. S. Theory of Strategy. Oxford: Oxford University Press, 2018.

Hammond G. T. The Mind of War: John Boyd and American Security. Washington, D.C.: Smithsonian Institution Press, 2001.

Harman G. Guerrilla Metaphysics: Phenomenology and the Carpentry of Things. Chicago: Open Court, 2005.

Harman G. The Third Table // The Book of Books / C. Christov-Bakargiev (ed.). Ostfildern, Germany: Hatje Cantz Verlag, 2012. P. 540–542.

Harman G. Time, Space, Essence, and Eidos // Cosmos and History. 2010. Vol. 6. № 1. P. 1–17.

Harman G. War, Space, and Reversal // Philosophy After Hiroshima / E. Demenchonok (ed.). Cambridge, UK: Cambridge Scholars Press, 2010. P. 132–148.

Margulis L. Symbiotic Planet: A New Look at Evolution. N.Y.: Basic Books, 1999.

Morton T. Hyperobjects. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2013.

Osinga F. Science, Strategy, and War: The Strategic Theory of John Boyd. L.: Routledge, 2006.

Sherman W. T. The Memoirs of General W. T. Sherman. N.Y.: Library of America, 1990.

AN INTRODUCTION TO CLAUSEWITZ

GRAHAM HARMAN. Professor, Philosophy Department, gharman@aucegypt.edu. American University in Cairo (AUC), AUC ave., P. O. Box 74, 11835 New Cairo, Egypt.

Keywords: Carl von Clausewitz; John Boyd; José Ortega y Gasset; American Civil War; object-oriented ontology; aesthetics; military history; military strategy; decisive battle; absolute war.

The article analyzes a series of topics from Carl von Clausewitz’s On War by approaching them as philosophical positions without questioning the critique of Clausewitz by military historians and strategists. Special attention is given to Clausewitz’s writing style. Drawing on the works of Edmund Husserl and José Ortega y Gasset, the author distinguishes two types of writing, which may be called “empty” and “vivid” understood in their ontological sense: empty writing presents the reader with the separate qualities of an object, while vivid writing points to the object in its authentic self-absence, in its distancing from all qualities and relations. Clausewitz constantly turns to vivid writing, and the article examines a profusion of examples.

Discussing the scale of a victory, a topic raised by Clausewitz, the author emphasizes how much attention Clausewitz devotes to various kinds of asymmetries in warfare. For instance, even if both sides of a conflict are equally bloodied, the loss of the defeated party will always outweigh the gain of the victor. The author illustrates this thought with the example of the American Civil War. When it comes to the question of how combats are decided, the author criticizes ontological positions which favor events over objects and are unable to acknowledge that events are merely a specialized kind of object. A battle is an event, but it is first and foremost an object, which is not exhausted by its internal or external relations, and therefore deciding the outcome of combat does not depend on what transpires in the battle. In his final examination of Clausewitz’s theory of absolute war, the author gives an account of Col. John Boyd’s remarks on it. While the author is generally in agreement with the critique, he draws the conclusion that Clausewitz’s focus on the decisive battle paradoxically pushes the battle itself into the background in comparison to the consequences that follow from it.

DOI: 10.22394/0869-5377-2019-3-25-56

References

Badiou A. Being and Event, London, Continuum, 2005.

Bogost I. Chuzhaia fenomenologiia [Alien Phenomenology], Perm, Hyle Press, 2019.

Boyd J. R. Discourse on Winning and Losing, Montgomery, Alabama, Air University Press, 2018. Available at: http://airuniversity.af.edu/Portals/10/AUPress/Books/B_0151_Boyd_Discourse_Winning_Losing.pdf.

Bryant L. R. The Democracy of Objects, Ann Arbor, MI, Open Humanities Press, 2011.

Coram R. Boyd: The Fighter Pilot Who Changed the Art of War, New York, Little, Brown & Co., 2002.

DeLanda M. Emergence, Causality, and Realism. The Speculative Turn: Continental Realism and Materialism (eds L. Bryant, N. Srnicek, G. Harman), Melbourne, re.press, 2011, pp. 381–392.

Deleuze G., Guattari F. Anti-Edip: Kapitalizm i shizofreniia [L’Anti-Œdipe: Capitalisme et schizophrénie], Yekaterinburg, U-Faktoriia, 2007.

Deleuze G., Guattari F. Tysiacha plato: Kapitalizm i shizofreniia [Mille plateaux: Capitalisme et schizophrénie], Yekaterinburg, Moscow, U-Faktoriia, Astrel’, 2010.

Derrida J. O grammatologii [De la grammatologie], Moscow, Ad Marginem, 2000.

Eddington A. S. The Nature of the Physical World, New York, MacMillan, 1929.

Foote S. The Civil War: A Narrative, Fort Sumter to Perryville, Columbia, SC, Deckle Edge, 1958–1974, 3 vols.

Grant U. S. Memoirs of U. S. Grant/Selected Letters, 1839–1865, New York, Library of America, 1990.

Gray C. S. Theory of Strategy, Oxford, Oxford University Press, 2018.

Hammond G. T. The Mind of War: John Boyd and American Security, Washington, D.C., Smithsonian Institution Press, 2001.

Harman G. Chetveroiakii ob”ekt [Quadruple Object], Perm, Hyle Press, 2015.

Harman G. Guerrilla Metaphysics: Phenomenology and the Carpentry of Things, Chicago, Open Court, 2005.

Harman G. Immaterializm. Ob”ekty i sotsial’naia teoriia [Immaterialism: Objects and Social Theory], Moscow, Izdatel’stvo Instituta Gaidara, 2018.

Harman G. The Third Table. The Book of Books (ed. C. Christov-Bakargiev), Ostfildern, Germany, Hatje Cantz Verlag, 2012, pp. 540–542.

Harman G. Time, Space, Essence, and Eidos. Cosmos and History, 2010, vol. 6, no. 1, pp. 1–17.

Harman G. War, Space, and Reversal. Philosophy After Hiroshima (ed. E. Demenchonok). Cambridge, UK, Cambridge Scholars Press, 2010, pp. 132–148.

Husserl E. Logicheskie issledovaniia. T. II. Ch. 1: Issledovaniia po fenomenologii i teorii poznaniia [Logische Untersuchungen. Band 2. I. Teil: Untersuchungen zur Phänomenologie und Theorie der Erkenntnis], Moscow, Akademicheskii proekt, 2011.

Kant I. Kritika chistogo razuma [Kritik der reinen Vernunft]. Sobr. soch.: V 8 t. [Collected Works: In 8 vols], Moscow, Choro, 1994, vol. 3.

Latour B. Peresborka sotsial’nogo. Vvedenie v aktorno-setevuiu teoriiu [Reassembling the Social. An Introduction to Actor-Network-Theory], Moscow, HSE, 2014.

Liddell Hart B. H. Strategiia nepriamykh deistvii [Strategy: The Indirect Approach], Moscow, Foreign Literature, 1957.

Mahan A. T. Vliianie morskoi sily na istoriiu, 1660–1783 [The Influence of Sea Power Upon History: 1660–1783], Moscow, Saint Petersburg, AST, Terra Fantastica, 2002.

Margulis L. Symbiotic Planet: A New Look at Evolution, New York, Basic Books, 1999.

Meillassoux Q. Posle konechnosti [Après la finitude], Yekaterinburg, Moscow, Kabinetnyi uchenyi, 2015.

Morton T. Hyperobjects, Minneapolis, University of Minnesota Press, 2013.

Ortega y Gasset J. Esse na esteticheskie temy v forme predisloviia [Ensayo de estética a manera de prólogo]. Estetika. Filosofiia kul’tury [Aesthetics. Philosophy of Culture], Moscow, Art, 1991, pp. 93–112.

Ortega y Gasset J. Mysli o romane [Ideas sobre la novela]. Estetika. Filosofiia kul’tury [Aesthetics. Philosophy of Culture], Moscow, Art, 1991, pp. 260–295.

Osinga F. Science, Strategy, and War: The Strategic Theory of John Boyd, London, Routledge, 2006.

Sherman W. T. The Memoirs of General W. T. Sherman, New York, Library of America, 1990.

Van Creveld M. Transformatsiia voiny [The Transformation of War], Moscow, IRISEN, 2019.

Von Clausewitz C. O voine [Vom Kriege], Moscow, Izdatel’skaia korporatsiia “Logos”, Mezhdunarodnaia akademicheskaia izdatel’skaia kompaniia “Nauka”, 1998.

---

От некоего военного к Фихте, автору статьи о Макиавелли, опубликованной в первом томе [журнала] «Веста»

КАРЛ ФОН КЛАУЗЕВИЦ (1780–1831)
Прусский военачальник, крупнейший мировой теоретик и историк войны, автор фундаментального трактата «О войне» (1832).

Ключевые слова: философия войны; военная теория; военная история; Карл фон Клаузевиц; Николо Макиавелли; Иоганн Готлиб Фихте.

Эта небольшая статья написана в 1809 году как ответ на «О Макиавелли как писателе» (1807) Иоганна Готлиба Фихте. Взволнованный разгромом прусской армии при Йене и Ауэрштедте (1806), Фихте пытается найти у Макиавелли рецепты возрождения национального духа и военных побед. Клаузевиц отвечает Фихте как военный специалист, подчеркивая значение легкой пехоты и артиллерии (эффективность которой со времен Макиавелли «по меньшей мере удвоилась»), но также как философ, проблематизирующий современность войны. Искусственным формам (фалангам и легионам, в которых Макиавелли, а вслед за ним и Фихте видят секрет побед греков и римлян) он противопоставляет восстановление «истинного духа» войны.

Клаузевиц не верит в универсальность античных стратегем, он историзирует войну и связывает боевой и социальный порядок, утверждая, что эффективность военных средств определяют гражданские условия. Последние радикально меняет Французская революция, породившая новую политику, которая, как Клаузевиц позднее отметит в «О войне», «выдвинула другие средства и другие силы и потому сделала возможным ведение войны с такой энергией, о которой вне этих условий нечего было бы думать». Ответ Клаузевица на французскую угрозу оказывается, следовательно, двояким: сначала социально-политическая трансформация должна создать новые силы, чтобы затем военное искусство могло рационально ими распорядиться. Он горячо соглашается с Фихте, когда тот призывает к пробуждению национальных чувств немцев, к объединению и реваншу, поскольку это ведет к росту энтузиазма и боевого духа, необходимых в современной войне — войне, которую, как тогда казалось, немецкому народу предстоит вести «на своей земле за свободу и независимость».

---

Я прочел это сочинение и, хотя не являюсь знатоком военного искусства, а еще менее — человеком влиятельным, одним из тех, кого Вы призываете изучать книгу Макиавелли о военном искусстве, считаю себя свободным от предубеждений и вижу теперь, как в быстром потоке событий традиционные военные формы и представления, среди которых я вырос, расползаются как шитые гнилыми нитками швы. Впрочем, шесть лет сосредоточенных размышлений об искусстве войны меня к этому подготовили. Поскольку я прочитал книгу Макиавелли «О военном искусстве» несколько лет назад и сейчас у меня нет ее под рукой, я не могу уверенно рассуждать о частностях. Тем не менее я надеюсь, Вы позволите мне поделиться парой наблюдений, и, возможно, Вам доставит удовольствие связать их с собственными исследованиями. Ибо сегодня больше, чем когда-либо, необходимо, чтобы здравый взгляд на войну, возвышающийся над мелочными принципами ремесленников, получил всеобщее распространение и стал собственностью каждого гражданина, чтобы те, кто стремится к нему, могли понимать друг друга.

Артиллерией, как и всяким другим оружием, несомненно, злоупотребляли, особенно и больше всего в прусской армии в 1806 году, меньше — во французской, имеющей по современным стандартам не много артиллерии [1].

Сложно, однако, отыскать лучшее соотношение [пушек к пехоте], оставаясь только на теоретической почве, и, вероятно, мелкие различия не имеют значения. Совсем упустить ее [артиллерию] из виду означает, скорее всего, поставить себя в критически невыгодное положение, поскольку большой концентрации пушек невозможно что-либо противопоставить. Со времен Макиавелли эффективность артиллерии по меньшей мере удвоилась [2]. Корпус Ожеро при Эйлау был уничтожен одной лишь русской артиллерией, которую упрямый Наполеон, отступивший от привычных правил, продолжал атаковать. Здесь, как и в других случаях, только опыт может привести нас к истине. Это пока все об артиллерии.

Наше (немецкое) военное искусство находится, без сомнения, в упадке; оно должно быть оживлено новым духом, оно должно служить нам и вознаграждать наши усилия, напряжение, самоотречение, в которых нуждается любая война. Позвольте мне поделиться с Вами соображениями о том, как это должно произойти и как с этим связаны работы Макиавелли.

Я часто находил у Макиавелли здравые суждения и новое понимание военных вопросов. Как в случае Фабия Кунктатора (кажется, в «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия»), на примере которого он показывает, что главные решения редко определяются обстоятельствами. Он медлил не потому, что считал эту стратегию соответствующей обстоятельствам, а потому, что по природе своей был человеком нерешительным. Когда Сципион хотел перенести войну в Африку, он возражал. Если бы Фабий был правителем Рима, Рим был бы разрушен [3].

Что касается книги Макиавелли о военном искусстве, то я вспоминаю отсутствие свободной и независимой оценки, которая так отличает его политические труды. Военное искусство древних слишком привлекало его не только своим духом, но и своими формами. В Средневековье легко было переоценить военное искусство греков и римлян: в то время оно находилось в глубоком упадке, опустилось до уровня ремесла, лучшим свидетельством чему являются армии наемников.

До периода швейцарцев [4] развитие военного дела, связанное с тяжелой рыцарской кавалерией, было искажено мелочным стремлением к постоянному наращиванию оборонительного вооружения. Я нахожу замечательным суждение Макиавелли (которое прочел у Иоганна Мюллера [5]), что в раннем Средневековье искусство войны было лучше развито у тех народов, которые его, казалось бы, совсем не знали, чем у тех, которые изнуряли себя его совершенствованием. Швейцарцы, которым не были известны образцы греческой и римской тактики, заново открыли лучшие способы ведения войны — по той лишь причине, что расположение страны и бедность вынуждали их идти на войну пешком, не имея другой брони, кроме героизма. Изолированные швейцарские города, пребывая в счастливом неведении о заблуждениях других народов, руководствовались здравым смыслом и потому преуспевали.

В отличие от Макиавелли, я считаю, что, чтобы возродить военное искусство, — выродившееся в ремесло, как было отмечено, не только в Средневековье, но даже в большей степени в последующие столетия, — необходимо не держаться за классические образцы, не стараться приблизиться к ним, а, скорее, стремиться восстановить истинный дух войны. Таким образом, нужно начинать не с формы, а с духа и уверенно ожидать, что он сам разрушит старые формы и создаст лучшие.

Истинный дух войны состоит в том, чтобы задействовать силы всякого солдата настолько, насколько это возможно, и пробуждать в нем воинственные чувства так, чтобы огонь войны воспламенял каждый элемент армии, а не оставлял после себя потухшие угли. Это достигается (в том, что зависит от военного искусства) через способ обращения с каждым [солдатом], но в еще большей степени — через то, как его используют. Современное военное искусство должно стремиться не к тому, чтобы использовать людей как машины, а к тому, чтобы оживить индивидуальные силы, насколько это позволяет природа оружия. Разумеется, этот подход имеет границы, определенные необходимостью создать такие условия, которые позволили бы разумной воле руководить большими массами без сильного трения [6].

Не стоит, однако, заходить дальше и стремиться, как это было в XVIII веке, превратить армию в машину, где моральные силы подчинены механическим, предназначенную для того, чтобы побеждать врага простыми формами; машину, почти не оставляющую места для применения интеллектуальных сил. История почти всех гражданских войн, в особенности войны за независимость Швейцарии и французских революционных войн, показывает, что оживлением индивидуальных сил можно достичь бесконечно большего, нежели искусственными формами. Современное оружие не только не противоречит этому принципу, но и в высокой степени ему благоприятствует. Древние не могли обходиться без фаланги и легиона (а они, бесспорно, являются намного более искусственными формами, чем простые современные построения в два или три ряда). В Античности бой вели (за исключением легких войск) эти, в общем, довольно неповоротливые массы. В современной войне большие массы используются только тогда, когда того требует цель; они также могут быть разделены на меньшие силы.

Численность легких войск (то есть тех, кто сражается поодиночке) по отношению ко всей армии сейчас намного больше, чем у древних, а в некоторых видах войн — особенно в самой прекрасной из всех, которую народ ведет на своей земле за свободу и независимость, — это отношение может увеличиваться более чем вдвое. Вопреки общему мнению, для эффективного применения нашего главного оружия, огнестрельного, недостаточно лишь механического навыка, так как не только в перестрелке, но и в бою сомкнутыми линиями действие пехотного огня различно в зависимости от того, насколько войска привычны к опасностям и умелы в обращении с оружием. Именно по этой причине огонь французской пехоты превосходил огонь прусской, несмотря на лучшую технику последней. Самое важное преимущество древних в оживлении индивидуального боевого духа проявлялось, по мнению большинства, в рукопашном бою, к которому приводило тогда почти любое сражение; и было бы предубеждением полностью это отрицать. Но и в современной войне, сколь бы ни было велико значение огнестрельного оружия в том, чтобы подготовить успех, решающим может стать энтузиазм в схватке холодным оружием. В Античности ценность отдельного воина определялась скорее гражданским устройством, нежели техникой боя, — это сложно отрицать, поскольку народы, превосходно проявившие себя на войне, отличались от побежденных гражданскими условиями, а не большей склонностью к индивидуальной схватке. И если в современной войне, наряду с этими причинами, недостаток воинственных чувств проявляется еще и в намеренном пренебрежении истинным духом войны, в ошибочном стремлении сохранить отжившие формы ведения войны, то нам известны два источника, которые необходимо очистить, чтобы воинственные чувства вновь наполнили нас, сделали нас грозными для наших соседей. Первый — гражданские условия, дело политического порядка и воспитания; второй — рациональное использование военного потенциала, дело военного искусства.

Итак, если следовать этим принципам и организовывать армию, руководствуясь соображениями простоты, ставя во главе каждого подразделения людей, проникнутых воинственными чувствами, энергичных и предприимчивых; если главнокомандующий отнесется к ним с доверием, если сам он будет исполнен мужества, если будет заботиться о боевом духе и знать, как поднять его самопожертвованием; если, таким образом, силы всей армии разовьются — тогда военные добродетели распространятся сверху вниз, на каждый элемент армии. В любом случае воинственные чувства, вызванные в некоторых людях другими (например, политическими) причинами, не будут подавлены армейской машиной, как это обычно случалось раньше. Тогда предубеждения, касающиеся оружия и форм войны, исчезнут сами собой, поскольку в любом искусстве естественным врагом всякого маньеризма является дух.

Я признаю, что убежден в превосходстве такой формы ведения войны, в которой военные добродетели оживляют все войско, даже самую малую его часть, в которой главная цель военного искусства состоит в возможно более полном использовании этого боевого духа. Я считаю, что такая форма ведения войны, порожденная разумом, возобладает над любой другой, что она, по природе своей, приблизится к совершенной форме войны. И если очевидно, как хорошо эта форма ведения войны соответствует нынешним обстоятельствам, то к ней мы должны стремиться превыше всего и в ней искать спасения.

Простите мне это откровенное сообщение, которое я пишу без всяких притязаний, только лишь из святого усердия, которое нас всех сейчас объединяет. Если в нем есть хоть искра истины, то даже слабый отсвет ее не ускользнет от великого философа, жреца этого святого пламени, которому открыт доступ к сущности, к духу каждого искусства и науки.

Кёнигсберг, 11 января 1809 года

Я только сейчас прочитал оставшуюся часть Вашей апологии Макиавелли, и — хотя не считаю, что это относится к делу или доставит Вам особенное удовольствие, — должен, следуя своей природной откровенности, выразить высочайшее удовлетворение, которое Ваше исследование мне доставило. Его результаты полностью согласуются с моими убеждениями, в необходимости отстаивать которые я никогда не сомневался. Оставлять свое мнение при себе, — что большинство людей считает мудростью или по крайней мере благоразумным эгоизмом, — есть не что иное, как жалкая трусость или глупость.

Библиография

Fichte J. G. On Machiavelli, as an Author, and Passages from His Writings // Philosophy Today. 2016. Vol. 60. № 3. P. 761–788.

Von Clausewitz C. Ein ungenannter Militär an Fichte, als den Verfasser des Aufsatzes über Machiavell im ersten Bande der “Vesta” // Fichte J. G. Machiavell. Nebst einem Briefe Carls von Clausewitz an Fichte. Kritische Ausgabe von Hans Schulz. Leipzig: Verlag von Felix Meiner, 1918. S. 59–65.

Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. СПб.: Наука; Ювента, 1996. Т. 3. С. 344–416.

Макiавелли Н. Разсужденiя на первыя три книги Тита Ливiя. СПб.: Русская книжная торговля, 1869.

Макиавелли Н. О военном искусстве // Искусство войны: Антология. СПб.: Амфора, 2004.

Фон Клаузевиц К. О войне: В 2 т. М.: АСТ; СПб.: Terra Fantastica, 2002.

To the gentlemen who wrote the essay on Machiavelli in the first volume of Vesta

CARL VON Clausewitz, 1780–1831. Prussian general, prominent military theorist and historian, author of the fundamental treatise On War (1832).

Keywords: philosophy of war; theory of war; military history; Carl von Clausewitz; Niccolò Machiavelli; Johann Gottlieb Fichte.

This short article was written in 1809 as an answer to Johann Gottlieb Fichte’s essay On Machiavelli as an Author (1807). Fichte was unsettled by the defeat of the Prussian army at Jena and Auerstedt and tried to find in Niccolò Machiavelli’s works a prescription for restoring national spirit and military victory. Carl von Clausewitz answers Fichte not only as a military specialist emphasizing the role of light infantry and artillery (the efficiency of which has “at the very least doubled” since Macchiavelli’s time) but also as a philosopher who delves into the problems in the modernity of war. He contrasts the revival of “true military spirit” with artificial forms (the phalanxes and legions that are seen by Machiavelli and subsequently by Fichte as the key to the victories of the ancient Greeks and Romans).

Clausewitz does not accept the universality of ancient stratagems and instead historicizes war and draws a connection between the military and social orders. Clausewitz claims that efficiency of military means is determined by civil conditions. The latter were radically changed by the French Revolution, which produced a new politics that “proposed other means and other forces and therefore made it possible to conduct war with such energy that it could not be conceived in any other terms” as Clausewitz wrote afterwards (part VIII, chapter 6). Clausewitz’s answer to the threat from France appears therefore to be twofold: a sociopolitical transformation must first create the new forces that then permit the art of war to exploit them effectively. He eagerly agrees with Fichte’s call for rekindling German feelings of nationhood in order to unify the people and achieve revanche because those steps increase the enthusiasm and military spirit which are necessary in modern war — a war that, as it seemed at that time, the German nation had to wage “on its territory for freedom and independence.”

DOI: 10.22394/0869-5377-2019-3-59-65

References

Delbrück H. Istoriia voennogo iskusstva v ramkakh politicheskoi istorii [Geschichte der Kriegskunst: Im Rahmen der politischen Geschichte], Saint Petersburg, Nauka, Iuventa, 1996, vol. 3, pp. 344–416.

Fichte J. G. On Machiavelli, as an Author, and Passages from His Writings. Philosophy Today, 2016, vol. 60, no. 3, pp. 761–788.

Machiavelli N. O voennom iskusstve [Dell‘Arte della Guerra]. Iskusstvo voiny: Antologiia [Art of War: An Anthology], Saint Petersburg, Amfora, 2004.

Machiavelli N. Razsuzhdeniia na pervyia tri knigi Tita Liviia [Discorsi sopra la prima deca di Tito Livio], Saint Petersburg, Russkaia knizhnaia torgovlia, 1869.

Von Clausewitz C. Ein ungenannter Militär an Fichte, als den Verfasser des Aufsatzes über Machiavell im ersten Bande der “Vesta”. In: Fichte J. G. Machiavell. Nebst einem Briefe Carls von Clausewitz an Fichte. Kritische Ausgabe von Hans Schulz, Leipzig, Verlag von Felix Meiner, 1918, S. 59–65.

Von Clausewitz C. O voine: V 2 t. [Vom Kriege: In 2 vols], Moscow, Saint Petersburg, AST, Terra Fantastica, 2002.

---

Современность войны: Карл Клаузевиц и его теория

ЕГОР СОКОЛОВ
Магистрант, программа «История советской цивилизации», Московская высшая школа социальных и экономических наук (МВШСЭН). Адрес: 125009, Москва, Газетный пер., 3-5. E-mail: sokolovgeorg@gmail.com.

Ключевые слова: философия войны; военная теория; Карл фон Клаузевиц; советская история; советская философия; сталинизм.

В статье рассматривается теория войны Карла фон Клаузевица в связи с вопросом о современности войны. Эта связь проблематизируется двояко: через философские источники и эпистемологический статус теории, но также через ее рецепцию в советской «военной философии». Первая часть статьи посвящена вопросу о влиянии на Клаузевица «немецкого идеализма». Во второй части анализируется оригинальный способ построения теории, необходимый для работы с войной, понятой как сложный, изменчивый, не поддающийся исчерпывающей концептуализации объект. Клаузевиц предлагает новый способ теоретизирования: релятивистский (противостоящий абстрактному или «абсолютному» мышлению), исторический (противостоящий самотождественности логических категорий) и прагматический (противостоящий философской «незаинтересованности»).

В заключение реконструируется место Клаузевица в советской военной теории. В 1920–1930-е годы Клаузевиц — признанный классик; в конце 1940-х Сталин разоблачает его как «прусского реакционера», писавшего о «мануфактурном периоде войны»; в 1960–1980-е, несмотря на завершение борьбы с «низкопоклонством перед Западом», исторические или теоретические исследования Клаузевица не возобновляются, от него остается только упоминаемое по случаю имя и формула «Война есть продолжение политики другими средствами». Автор рассматривает это «поражение Клаузевица» как победу сталинизма, результат воспроизводства смысловых и силовых отношений, ментальных и профессиональных структур, сложившихся в позднесталинское время. Милитаризованный режим сталинской науки отчасти сохраняется в военно-научных структурах до сих пор. «Военные философы» воспроизводят устойчивые схематизмы в символическом пространстве, определяемом борьбой за «наследие Великой Победы».

---

Карл фон Клаузевиц дает точку отсчета в разговоре о современности войны. Не потому, разумеется, что его книга «О войне», опубликованная в 1832 году, содержит «секреты военного искусства», которыми можно было бы воспользоваться сегодня. Клаузевиц предлагает способ теоретизирования, способ концептуализации войны — релятивистский, исторический и прагматический. И хотя тезис о том, что мы живем в «постклаузевицевскую» эпоху, можно более или менее убедительно обосновать [1], сама необходимость снова и снова — вот уже полтора века — ставить вопрос, «не устарел ли Клаузевиц», свидетельствует о том, что наше мышление все еще зависит от этого способа.

Клаузевиц объясняет необходимость теории исторической трансформацией знания о/на войне, связанной с формированием штабных структур: великие полководцы прошлого руководствовались практическим чувством, «тактом суждения», однако

…когда стоит вопрос не о единоличных действиях, а о том, чтобы на совещании убедить других, тогда необходимы ясность представления и способность усмотреть внутреннюю связь рассматриваемых явлений [2].

Таким образом, его теория определена как институционализирующаяся инструментальная рациональность и с самого начала связана с вопросом о современности войны. Здесь я хотел бы проблематизировать эту связь: 1) проследив источники теории Клаузевица, 2) проанализировав ее эпистемологический статус и 3) реконструировав историю советской рецепции Клаузевица — историю, пожалуй, даже слишком современную.

Источники теории

Клаузевиц получил прекрасное военное образование: в 1801–1803 годах он учился в берлинском Институте для молодых офицеров, окончил его лучшим на своем курсе, причем директор учебного заведения Герхард фон Шарнхорст специально отметил в выпускной оценке Клаузевица аналитические способности, знание математики и военной науки [3]. Между 1795 и 1805 годами он читает преимущественно военно-историческую и военно-теоретическую литературу: Раймунда Монтекукколи, Морица Саксонского, шевалье де Фоляра, Жака Антуана де Гибера, Лансело Тюрпена де Криссе, Жака Франсуа де Пюисегюра, Генри Ллойда, Дитриха Генриха фон Бюлова и многих других [4].

Философские предпочтения Клаузевица известны. Это прежде всего Макиавелли, с которым он удивительно совпадает эмоционально: во-первых, в своей «раздвоенности» [5], в неудовлетворенном стремлении к практической реализации своих идей, к «первым ролям», а во-вторых, в пафосе, в том специфическом романтически-прагматическом понимании политики, где «разум может стать основой героических решений» [6]. «Никакое чтение, — пишет он в 1807 году, — не принесет такой пользы, как чтение Макиавелли» [7]. Также это Монтескьё, единственный философ, на которого Клаузевиц прямо ссылается в труде «О войне», вернее, в заметке, которую его жена и издатель Мария приводит в предисловии:

В записанных здесь положениях затронуты, по моему мнению, главные начала, которые составляют то, что называется стратегией. <…> Сначала я намеревался, не думая ни о какой системе или строгой последовательности, записать в кратких, точных и сжатых положениях те из важнейших пунктов по этому предмету, относительно которых я пришел к определенному выводу. При этом мне смутно рисовалась форма, в которой Монтескьё обработал свой материал. <…> Однако моя природа всегда вела меня к систематизации и логическому развитию мысли; в конце концов она и в данном случае одержала верх [8].

Влияние «немецкого идеализма» оценить сложнее: одни считают Клаузевица едва ли не гегельянцем [9], другие говорят о кантианских мотивах [10]. Известно, что в Военной академии он слушал курс Иоганна Кизеветтера, популяризатора Канта, преподававшего офицерам в 1801 году этику, а в 1802 году — эстетику [11]. Очевидно, что Клаузевиц не разделяет представления о том, что вечный мир — это «цель, которую человеку вменяет в долг его собственный разум» [12]. Его описания «моральных величин» — и в книге «О войне», и в исторических работах — также не нуждаются в понятии долга или любых других категориях кантовской этики. Однако вполне вероятно, что тот способ, которым Клаузевиц пытается решить проблему отношений «теории» и «действительности», инспирирован теоретической философией Канта. Конечно, это школьный и тривиализированный Кант [13], но именно такой Кант нужен, чтобы установить соответствие между «теоретической истиной» и «действительными событиями», как Клаузевиц делает в начале главы 5 части II. «Исторического расследования» недостаточно, говорит он, эмпирическая дескрипция должна быть дополнена критикой в двух смыслах:

1.Вывод следствий из причин. Это и есть подлинное критическое исследование. Оно для теории необходимо, ибо все, что в теории может быть установлено, или подтверждено, или хотя бы пояснено опытом, достигается лишь таким путем.

2.Оценка целесообразности применявшихся средств. Это критика в собственном смысле, содержащая в себе похвалу и порицание. Здесь уже теория служит истории или, скорее, тому поучению, которое можно почерпнуть из истории [14].

Схема, которую предлагает Клаузевиц, состоит, таким образом, из пяти элементов: история — критика-1 — теория — критика-2 — практика. Критика-1 («подлинная критика», возможно заимствованная из кантианской традиции) оказывается здесь звеном, с помощью которого монтируются «идеи» и «действительность», а критика-2 (критика в «собственном» или обычном смысле) позволяет переходить к действию и обосновывает его [15].

Влияние Гегеля некоторые исследователи считают значительным [16], хотя после «Клаузевица» Раймона Арона большинство из них согласны, что диалектика Клаузевица не гегелевская. Дело не только в том, что противоречия у него не снимаются в синтезе [17]; ему чужда гегелевская онтология, идеи тождества субъекта и объекта, саморазвития понятия и т. д. Клаузевиц любит работать с триадами (политика — стратегия — тактика, правительство — армия — народ и т. д.) и подчеркивать противоречия, однако разрыв между субъектом и объектом, теорией и практикой, разумом и волей всегда остается для него проблематичным (и в этом смысле он, скорее, «кантианец»). Стоит учитывать, кроме того, пренебрежение Клаузевица к «туманным системам» [18] — в его стиле, скорее, было бы сказать: «Тем хуже для теории». Андрей Снесарев приводит отрывок из письма (от 15 апреля 1808 года), где Клаузевиц пишет об Иоганне Готтлибе Фихте [19]:

Все не более, как чистая абстракция… Не очень жизненно (praktish) и мало связано с историей и опытным миром [20].

Понятно, что к гегелевским текстам это суждение можно было бы отнести с бо́льшим основанием.

Исторические аргументы в пользу гегелевского влияния ненадежны. Клаузевиц никогда не ссылался на Гегеля ни в опубликованных работах, ни в переписке и, по-видимому, никогда не встречался с ним. Влияние, соответственно, приходится устанавливать косвенным образом, например через Густава фон Грисхайма [21], студента Гегеля, конспектами которого мы пользуемся до сих пор. Однако даже если предположить, что после 1818 года (когда Гегель становится профессором философии в Берлинском университете, а Клаузевиц — директором Прусской военной академии) Клаузевиц знакомится с философией Гегеля, «влиять на него, — как справедливо замечает Снесарев, — да еще „глубоко“, было уже поздно» [22]. Ряд ключевых положений его теории (в том числе «диалектика» стратегии/тактики) в более или менее развернутом виде содержится в работах, опубликованных даже до выхода в 1807 году «Феноменологии духа», в частности в первой его значительной работе, направленной против Бюлова, статье «Заметки о чистой и прикладной стратегии господина фон Бюлова, или критика содержащихся в ней взглядов», опубликованной в 1805 году в журнале Neue Bellona [23]. Впоследствии Клаузевиц занимается военной историей, пытается понять причины катастрофы 1806 года, в 1810–1811 годах преподает в Военной академии курс «малой войны» и одновременно читает стратегию 15-летнему кронпринцу (будущему Фридриху Вильгельму IV). Эти лекции лягут в основу написанных в 1812 году «Важнейших принципов войны», в которых уже разработаны некоторые понятия «О войне» (политическая цель, трение и т. д.). Преемственность настолько очевидна, что это короткое эссе, как с сожалением замечает Кристофер Бассфорд, известный военный историк, редактор The Clausewitz Homepage [24], «часто рассматривается как итог зрелой теории Клаузевица» [25]. Это, разумеется, неверно, но показательно: Клаузевиц похож на себя самого, его основные сюжеты развиваются годами и даже десятилетиями, но не переопределяются внешним влиянием.

Речь, скорее, должна идти о пересекающихся социальных кругах. В 1807–1808 годах в Берлине и Кенигсберге Клаузевиц находится в центре интеллектуальной жизни Германии. Он исполнен ненависти к французам и настаивает на продолжении борьбы с Наполеоном, пусть даже самоубийственной. Он становится помощником своего учителя и друга генерала Шарнхорста, возглавившего Комиссию по военной реорганизации, и сближается с группой офицеров-реформаторов: Августом фон Гнейзенау, Германом фон Бойеном и Карлом фон Грольманом. Но он также проникается духом романтизма, становится другом Фридриха фон Шлегеля [26] и Эрнста Морица Арндта [27], знакомится с Ахимом фон Арнимом [28]. В переписке с женой Марией, урожденной графиней фон Брюль (исповедником которой, кстати, был Фридрих Шлейермахер [29]), он обсуждает Шиллера, Фихте, Гете и Стерна; сам пишет ей стихи [30]. И даже пытается написать работу по теории искусства [31].

В 1809 году Клаузевиц пишет анонимный ответ на статью Фихте «О Макиавелли как писателе» (1807), в котором первым делом возражает против преуменьшения значения артиллерии — на основании как работ Макиавелли («со времен Макиавелли эффективность артиллерии по меньшей мере удвоилась» [32]), так и вообще любой теории («Здесь, как и в других случаях, только опыт может привести нас к истине» [33]). Очень характерный пункт: Макиавелли, столь независимый в своих суждениях о политике, слишком доверился «древним» в военных вопросах. Однако война изменилась — это, как я пытался показать [34], совсем не тривиальная констатация, и для Фихте еще не очевидно. С точки зрения Клаузевица, Фихте ошибается, пытаясь следовать Макиавелли, который, в свою очередь, пытался следовать римлянам. Преодолеть современный кризис можно, руководствуясь не формой, а духом [35]. «Истинный дух войны состоит в том, чтобы задействовать силы всякого солдата настолько, насколько это возможно, и пробуждать в нем воинственные чувства, так чтобы огонь войны воспламенял каждый элемент армии» [36]. Противопоставляя «отжившим формам ведения войны» (фаланги и легионы, как и военные «машины» XVIII века, кажутся ему «искусственными») дух, энтузиазм и энергию, Клаузевиц решает частный вопрос — предлагает увеличить количество легкой пехоты [37] и одновременно определяет современность войны через субъекта: «Современное военное искусство должно стремиться… к тому, чтобы оживить индивидуальные силы, насколько это позволяет природа оружия» [38]. После Французской революции, после поражения от порожденных ею сил «техническое» решение (и Макиавелли, и Бюлова) невозможно. Решение Клаузевица центрировано на фигуре патриота, доблестного и энергичного, «сражающегося на своей земле за свободу и независимость». Формирование этого субъекта связано с определенными «гражданскими условиями, делом политического порядка и воспитания» [39] — тезис, предваряющий новаторское, «социологизирующее» прочтение военной истории в главе 3 части VIII [40]. За правильное же его использование на полях сражений отвечает искусство войны.

Статус теории

Итак, Клаузевиц сообщает, что начинал работу,

…намереваясь, не думая ни о какой системе или строгой последовательности, записать в кратких, точных и сжатых положениях… важнейшие выводы [41].

Этот тип письма («a la Монтескьё»), характерный для «Учения о бое» (1811) и «Важнейших принципов войны» (1812), сменяется в «О войне» построением теории. Более того, систематическое теоретизирование становится в главной работе Клаузевица самостоятельной ставкой. Наибольший интерес представляет здесь, конечно, часть II, посвященная вопросу о том, как возможна теория войны.

Клаузевиц проблематизирует возможность познания войны, предлагая эскиз гносеологии, задача которой состоит в установлении связей между сложным объектом и познавательными способностями субъекта. Война — это сложный объект, «подлинный хамелеон, в каждом конкретном случае несколько меняющий свою природу» [42], изменчивый, текучий, не поддающийся исчерпывающей концептуализации. Клаузевиц — «философ войны» — не только не претендует на звание философа [43], но и весьма скептически оценивает эвристический потенциал философии в отношении такого рода объектов. Философский анализ понятия войны и его логических следствий он предпринимает на нескольких первых страницах («теория абсолютной войны»), завершая его следующим показательным рассуждением:

Витая в области отвлеченных понятий, рассудок нигде не находит пределов и доходит до последних крайностей. И это вполне естественно, так как он имеет дело с крайностью — с абстрактным конфликтом сил, предоставленных самим себе и не подчиненных никаким иным законам, кроме тех, которые в них самих заложены. Поэтому если бы мы захотели взять отвлеченное понятие войны как единственную отправную точку для определения целей, которые мы будем выдвигать, и средств, которые мы будем применять, то мы непременно при наличии постоянного взаимодействия между враждующими сторонами попали бы в крайности, представляющие лишь игру понятий, выведенных при помощи едва заметной нити хитроумных логических построений. Если, строго придерживаясь абсолютного понимания войны, разрешать одним росчерком пера все затруднения и с логической последовательностью придерживаться того взгляда, что необходимо быть всегда готовым встретить крайнее сопротивление и самим развивать крайние усилия, то такой росчерк пера являлся бы чисто книжной выдумкой, не имеющей никакого отношения к действительности [44].

Клаузевиц, таким образом, отказывается от философии, понимаемой как работа с «чистыми» понятиями, как анализ, эксплицирующий имманентную им логику, и, наконец, как «абсолютное» мышление, то есть мышление об объекте как таковом, самом по себе. Клаузевиц пишет не философию войны; его проект в некотором смысле более амбициозный — он хочет построить теорию, в которой философское суждение о сущности монтировалось бы с историей (всегда предпочитая историческое логическому [45]). Более того, он предлагает другой тип теоретизирования, разрывающий с философским в нескольких ключевых пунктах.

1. Абстрактному, или «абсолютному», мышлению Клаузевиц противопоставляет мышление относительное: война должна быть понята не как таковая, не как сущность, но как (социальное) отношение, как принципиальная гетерономия. Война, помысленная философски, предполагает крайнюю эскалацию: поскольку (по определению)

…цель войны — навязать противнику нашу волю, [то] мы… стремимся достичь перевеса… но к тому же стремится и наш противник; отсюда возникает соревнование, заключающее в самом своем понятии устремление к крайности [46].

Однако

…действительная война… не является крайностью [47], [она] исходит из общественного состояния государств и их взаимоотношений, ими она обусловливается, ими она ограничивается и умеряется [48].

Война представляет собой взаимодействие, коммуникативный акт, она генетически определена политикой [49] и социально-экономической структурой. Философия раскрывает логику понятия; теория, о которой пишет Клаузевиц, должна иметь возможность работать с исторически изменчивыми связями, отношениями и гетерономиями.

2. Философия, говорит Клаузевиц, имеет дело не с реальностью, а с понятиями [50], она связана с рассудком и логикой, со стремлением к ясности и отчетливости, с необходимым, а не случайным [51]. Однако война — это игра, область случайного и недостоверного [52], она не может стать предметом точного знания (образцом которого выступает для Клаузевица математика, он дважды упоминает Ньютона и Эйлера [53]). Научной рациональности — математической, логической или философской — Клаузевиц противопоставляет иной тип интеллектуальной практики. Если научные суждения рациональны, логически последовательны и связаны между собой необходимым образом, то суждения о войне (и, что важнее, на войне) ограниченно рациональны: они касаются «живых людей и моральных сил» [54], соединяют «множество величин, оценка значительной части которых может быть произведена только по законам вероятности» [55], основываются на опыте и интуиции (и, следовательно, исторически определены [56]). Клаузевиц делает еще один шаг, связывая модус суждения с познавательными способностями субъекта: если рассудок стремится к ясности и определенности, то дух «привлекается неведомым», «предпочитает пребывать в царстве случая и счастья» [57]. Таким образом, теория войны Клаузевица дважды преступает границы строго рационального знания, одновременно проблематизируя «духовные силы» и опираясь на них.

3. Отказ от философской «незаинтересованности» связан с прагматикой: Клаузевиц пишет теорию для войны. Его задача — не познание войны sub specie aeternitatis, но также и не перечень «стратагем», почерпнутых из опыта (или из трудов римских историков), и не «положительное учение», то есть набор принципов и правил, представляющих собой непосредственное руководство к действию (в главе 2 части II Клаузевиц, не называя имен, критикует Бюлова и Жомини за попытку создать такого рода учение, «однобокое» и «исключительно геометрическое» [58]). Переход от краткого изложения «важнейших выводов» к систематическому теоретизированию [59] — это изменение не только формы, но и всей логики работы: не компендиум, не свод знаний и наставлений, а теория, понятая как «рассмотрение», то есть интеллектуальная практика, критическое исследование, установление связей и отношений, оценка. Цель теории как интеллектуальной практики заключается в трансформации субъекта познания, «воспитании суждения», «переходе из объективной формы знания в субъективную форму умения» [60]. Но необходимость такой теории определяет объект: изменчивость и неопределенность войны, с одной стороны, и трение, с другой стороны, обусловливают двойной отказ от универсальности.

Во-первых, это отказ от базовой для новоевропейской философии пресуппозиции — об универсальности познавательной способности. Если, как это формулирует Гоббс, «все люди рассуждают от природы одинаково и хорошо, когда у них хорошие принципы» [61], задача только в том, чтобы сформулировать «правила для руководства ума» или обнаружить границы познания. Клаузевиц же использует понятие «трения», чтобы ввести различие между теоретическим и практическим суждениями («Трение — это единственное понятие, которое отличает действительную войну от бумажной» [62]) и продемонстрировать зависимость познания от «среды», или условий, в которых оно осуществляется. Способность суждения о/на войне [63] определяется рядом эмпирических обстоятельств: конкретной ситуацией, но также и «военным габитусом», системой приобретенных диспозиций, порождающей и организующей практики мышления:

Как такт, почти обратившийся в привычку, всегда заставляет светского человека действовать, говорить и двигаться корректно, так же и военный опыт позволит обладающему им офицеру всегда в больших и малых делах, при каждом… ударе пульса войны распорядиться правильно и кстати [64].

Во-вторых, отказ от универсальности принципа тождества. Основанная на картезианских аксиомах, одна из которых — «немыслимо одновременно быть и не быть одним и тем же» [65], новоевропейская философия «стабилизирует» объект познания, постулирует его самотождественность. Клаузевиц, напротив, говорит о том, что война — это «подлинный хамелеон», изменчивый и сложный объект [66]. Война «изменяет свою природу» и не поддается исчерпывающей концептуализации. В теории, которая претендует стать основанием практики, объект должен быть задан нередукционистски, то есть как принципиальное множество. Клаузевиц делает это с помощью серии определений («война есть расширенное единоборство», «акт насилия», «продолжение политики другими средствами», «игра», «акт человеческого общения», «деятельность воли», «столкновение противоположных сил» и т. д.), но прежде всего — вписывая войну в эмпирические ряды, понимая ее как социальное отношение, реконструируя исторически изменчивые связи.

Итак, Клаузевиц предпочитает относительное абсолютному, историческое — логическому, прагматическое — философскому. Он пишет теорию для войны и хочет, чтобы она использовалась.

Для меня было вопросом честолюбия написать такую книгу, которую не забыли бы через 2–3 года, — говорит он, — которую интересующиеся делом могли бы взять в руки не один только раз [67].

Можно ли сомневаться в том, что даже его обостренное честолюбие было бы удовлетворено? Впрочем, несомненно и то, что Клаузевиц сильно удивился бы, узнав, как сложилась судьба его теории.

Судьба теории. Сталин vs Клаузевиц [68]

Марксистская рецепция Клаузевица начинается еще в середине XIX века, но долгое время остается поверхностной и фрагментарной. В письме от 7 января 1858 года Фридрих Энгельс сообщает Марксу:

Читаю сейчас, между прочим, Клаузевица «О войне». Манера философствовать странная, но по существу очень хорошо. На вопрос, следует ли употреблять название — военное искусство или военная наука, — ответ гласит, что война больше всего похожа на торговлю. Сражение на войне — то же, что платеж наличными в торговле: как ни редко в действительности приходится прибегать к нему, тем не менее все к нему устремлено, и в конце концов рано или поздно он должен произойти и решить дело [69].

Энгельс, которого марксисты считали «прекрасным знатоком военного дела» и даже называли в шутку «Генералом» [70], высоко оценивал Клаузевица, называл его «звездой первой величины» [71], однако не работал с его теорией [72], не ссылался на «О войне» ни в одном из своих многочисленных военных сочинений [73].

Владимир Ленин читал Клаузевица, по-видимому, в 1915 году. Во всяком случае летом этого года он цитирует формулу о войне как продолжении политики в «Крахе II Интернационала» [74], а затем в «Социализме и войне» [75], используя ее против «социал-шовинистов» Плеханова и Каутского. Борьбу против оппортунистов, «проповедующих буржуазный шовинизм под названием патриотизма и защиты отечества… ограничивающихся в борьбе с милитаризмом сентиментально-мещанской точкой зрения вместо признания необходимости революционной войны пролетариев всех стран против буржуазии всех стран» [76], Ленин вел, как известно, с самого начала Первой мировой войны. Появление ссылок на Клаузевица в его статьях никак не сказывается на аргументации, которая остается, по существу, неизменной с Базельского манифеста 1912 года [77]. Эти ссылки — не более чем полемический argumentum ad verecundiam. Еще раз Ленин использует Клаузевица подобным образом в 1918 году — в фракционной борьбе с «левыми коммунистами», выступающими против Брестского мира [78]. Результатом этого, вполне конъюнктурного, использования «О войне» становится, однако, легитимация Клаузевица в военно-теоретических исследованиях [79], которыми в 1920–1930-е годы занимались офицеры Генерального штаба РККА, бывшие выпускники Николаевской академии Генерального штаба.

В 1920–1930-е годы Клаузевиц — признанный классик, работы которого необходимо исследовать и комментировать. В 1924 году под редакцией Александра Свечина выходит перевод «Основ стратегического решения», а Андрей Снесарев пишет «Жизнь и труды Клаузевица» (впервые изданы в 2001 году), в 1928 году публикуется «XII Ленинский сборник» с комментариями Ленина к «О войне», в 1934 году выходит русский перевод opus magnum Клаузевица (первый перевод Карла Войде 1902 года специалисты считали неудовлетворительным [80]), в 1935-м — «Клаузевиц» Свечина (в серии ЖЗЛ), в 1937-м — перевод «1812». В этот период Клаузевиц (скорректированный по Ленину [81]) — одна из центральных фигур военной теории, которую можно использовать даже, как сделал Борис Шапошников, против Хельмута Мольтке и Альфреда фон Шлиффена [82] (тогда как Сталин, напротив, поместит их в один ряд). Исследованиям кладут конец репрессии: Снесарев арестован в 1930 году, приговорен к расстрелу, по указанию Сталина расстрел заменен на 10 лет лагерей; Свечин арестован в 1937 году, расстрелян в 1938-м.

Важной вехой становится 1938 год, когда выходит «Краткий курс истории ВКП(б)», на который советские философы будут ссылаться десятилетием позже, в решающий момент реинституализации дисциплины. Например, в программной передовой статье «Наши задачи», опубликованной во втором номере журнала «Вопросы философии» (1947):

…впервые в истории философии диалектический материализм изложен систематически, путем выделения и раскрытия его основных черт в последовательном виде. <…> Не менее крупный вклад внес товарищ Сталин и в теорию исторического материализма [83].

Сталин описывается здесь одновременно как новатор и систематизатор, тот, кто «развивает» (учение Ленина) и «обогащает» (диалектический и исторический материализм), но в то же время — тот, кто закладывает основы и «учит работать» [84]. Эта схема действует и в военной теории — с несколькими симптоматичными дополнительными деталями.

Второй номер «Вопросов философии» за 1949 год, посвященный 70-летнему юбилею Сталина, открывается поздравлением ЦК и Совмина, в котором перечисляются заслуги «великого вождя и учителя, продолжателя бессмертного дела Ленина» и, в частности, говорится: «…великий полководец и организатор победы, ты, товарищ Сталин, создал передовую советскую военную науку» [85]. «Сталин — организатор Победы» — это распространенный троп и сегодня [86]. Важно, однако, обратить внимание на два момента:

1) «победа» в тексте 1949 года пишется с маленькой буквы — она еще не стала гражданской религией, и культ Победы не сосуществует с культом Сталина, а приходит ему на смену;

2) «сталинские удары» оказываются одновременно и актом учреждения науки, сталинское руководство сражениями становится парадигмальным образцом, его действия являют также и научное знание. Впечатляющая иллюстрация тезиса о единстве теории и практики.

В действительности этот тезис нуждается лишь в небольшом уточнении: политическая практика сталинизма определяет способ теоретизирования. Рецепция Клаузевица в советской военной теории или «военной философии» может служить здесь характерным примером.

Сталин пишет о Клаузевице небольшую статью «Ответ товарищу Разину», опубликованную в журнале «Большевик» [87]. Это ответ на «Письмо товарищу Сталину» (30.01.1946) полковника Евгения Разина, военного историка, который просит разъяснить: «Как надо относиться к военно-теоретическому наследству Клаузевица?» Здесь, как и в знаменитой дискуссии о третьем томе «Истории философии» (1944, 1947), проблема заключалась в оценке наследия немецкого классика, благословенного Лениным. Разин выступает против «ревизии ленинской оценки», возражая подполковнику Мещерякову, опубликовавшему в «руководящем» журнале «Военная мысль» (№ 6–7, 1945) статью «Клаузевиц и немецкая военная идеология». Он дает отпор этой «антиленинской вылазке» и, вероятно, не сомневается, что может рассчитывать на официальную поддержку. Однако Сталин, как и в случае с Гегелем, поддерживает разоблачение реакционного характера немецкой классики:

Мы обязаны с точки зрения интересов нашего дела и военной науки нашего времени раскритиковать не только Клаузевица, но и Мольтке, Шлиффена, Людендорфа, Кейтеля и других носителей военной идеологии в Германии [88].

Клаузевиц устарел, говорит Сталин, он писал о мануфактурном периоде войны, а мы живем в машинном.

Клаузевиц несовременен, но что делать с Лениным? Ленин, объясняет Сталин, «подходил к трудам Клаузевица не как военный, а как политик», он вообще «не считал себя знатоком военного дела» [89]. Эгзегетически противопоставляя Ленину Ленина же, Сталин настаивает на том, чтобы «не руководствоваться отдельными положениями и высказываниями классиков», а заниматься «самостоятельной разработкой теории Маркса» [90]. Фактически «самостоятельная разработка» означала признание Сталина главным военным авторитетом. В конце статьи он советует обратить внимание на контрнаступление: парфяне, «загубившие» легионы Красса, Кутузов, «загубивший» Наполеона, и… зияющее пустое место, в котором может находиться только Сталин, «загубивший» Гитлера. Олег Хлевнюк пишет об этом:

Конечно, Сталин напрямую не сопоставлял эти исторические прецеденты с событиями 1941–1942 годов. Однако необходимый намек был сделан. Поражения начального этапа Великой Отечественной войны фактически представлялись как вполне управляемая фаза подготовки контрнаступления, как «законная форма борьбы», а не как катастрофа, вызванная ошибками верховного командования и утратой управления войсками [91].

История эта плохо кончилась и для Разина, попавшего в тюрьму [92], и для Клаузевица, «прусского реакционера», с «незаслуженным уважением» к которому, по настоянию Сталина, было покончено [93]. И хотя через несколько лет борьба с «низкопоклонством перед Западом» завершилась, исторические или теоретические исследования Клаузевица в Советском Союзе так и не возобновились.

Культ Победы приходит на смену культу Сталина, но остается тесно связан с ним: через троп «организатора и вдохновителя», но также через легитимацию насилия, через государственную монополию на интерпретацию и культурное наследие войны. Клаузевиц, как и другие представители «немецкой военной идеологии», проиграл, следовательно, ошибался. Как известно, практика — критерий истины. Победители не нуждаются в теории, чтобы снова и снова воспроизводить знание о войне, непосредственная данность и подлинность которого гарантированы правом наследования. Критический анализ войны (а можно ли говорить о войне вообще, не говоря о Великой Отечественной, завершающей и формирующей по своему подобию ряд побед над французами, шведами, поляками, монголами и тевтонцами?), отклоняющийся от лицензированных образцов, вызывает подозрение в предательстве или святотатстве. В конечном счете в этом отказе от теории — и выражение милитаристского национализма, и верность Победе как гражданской религии.

Если в 1920–1930-е годы Клаузевиц — признанный классик, то в 1960–1980-е от него остается только тень, только упоминаемое по случаю имя и формула «Война есть продолжение политики другими средствами». В 1960–1980-х годах общими вопросами военной теории занимаются «военные философы» Дмитрий Волкогонов (1928 г. р.), Владимир Серебрянников (1927 г. р.), Степан Тюшкевич (1917 г. р.), Евгений Рыбкин (1924 г. р.), Василий Шеляг (1918 г. р.) и др. Авторы книг о «марксистско-ленинском учении о войне и армии», «социальной сущности войн современной эпохи» или «критике современной буржуазной апологетики империалистической войны», все они — офицеры, окончившие Военно-политическую академию имени В. И. Ленина и адъюнктуру при ней, служившие в политических отделах и/или занимавшиеся научно-педагогической деятельностью в военных вузах, ставшие в 1960–1970-е годы докторами философских наук и профессорами. Их волнуют замыслы империалистов, фальсификация истории (особенно попытки «исказить политику СССР, направленную на обуздание фашистских агрессоров» [94]), типология современных войн, многочисленных угроз и опасностей, а впоследствии также «социология национальной безопасности» и «воспитание молодого поколения в духе патриотизма».

Клаузевица они знают как

…последователя философии Гегеля… сочетавшего прогрессивные буржуазные идеи с прусским национализмом… сформулировавшего положение о войне как продолжении политики, высоко оцененное классиками марксизма-ленинизма [95].

Неявное (и, возможно, неосознаваемое) соединение ленинского и сталинского определений дает симптоматичный пример компромисса, конститутивного для позднесоветского академического дискурса. Александр Бикбов описывает:

Продукт [этой] мыслительной и языковой ситуации — признанный официальным ученый комментарий, призванный блюсти чистоту использования первоисточников, — на деле таким же привычным образом объединяет и ретуширует самые разрозненные тематические контексты из различных периодов функционирования официального высказывания [96].

Теоретическое место Клаузевица задается в советской «военной философии» с помощью двух лицензированных жестов: «экзегетического» и «критического».

1. Ленинские определения нуждаются в комментарии, уточняющем отношение «классиков марксизма-ленинизма» к Клаузевицу: они

…высоко ценили его как выдающегося военного мыслителя, [однако] было бы глубоким заблуждением думать, что марксистско-ленинское понимание сущности войны тождественно точке зрения Клаузевица [97].

Клаузевиц «понимал войну идеалистически» [98],

…под политикой понимал лишь внешнюю политику… совершенно не представлял обусловленности самой политики более глубокими причинами, коренящимися в экономическом строе общества [99].

Таким образом, проводятся границы, фиксируются иерархии, чистое отделяется от нечистого, предшественники — от классиков. Место Клаузевица в этом отношении гомологично гегелевскому, которое также определяется в позднесоветской философии через парадигматическую формулу компромисса «с одной стороны, с другой стороны» [100]. Эта гомология, подобие мест в структуре советского знания, совпадение логики анализа (разумеется, неполное), мыслится как преемственность. Иначе говоря, прагматическое сходство, сходство способа использования фигур Гегеля и Клаузевица в академическом дискурсе, дано в этом дискурсе как сходство теоретическое, как связь самих фигур:

К определению сущности войны Клаузевиц применил философский метод Гегеля. Этот метод содержал в себе, с одной стороны, приближение к научному, диалектическому пониманию предмета, а с другой — обладал достаточной исторической ограниченностью, чтобы лечь в основу буржуазной военной науки и военной идеологии второй половины XIX, а отчасти и XX века, быстро развивавшихся в реакционную сторону. Вследствие такой противоречивости за теоретическое наследие Клаузевица (как и Гегеля) по сей день идет весьма острая борьба [101].

2. «Борьба за наследие» разворачивается в рамках «критики буржуазных учений». Этот жанр с начала 1990-х годов нередко описывается как способ держать фигу в кармане [102], но на деле, даже в случае производителей, делающих ставку на интеллектуальные достижения, оказывается гораздо более сложной игрой по переопределению и переприсвоению догмата [103]. Игрой, в которой, как показывает пример «военной философии», «чисто научное обсуждение» может сочетаться с реактивацией сталинской логики. Например, Евгений Рыбкин пишет:

Идея «абсолютной войны» в последующем была широко использована идеологами германского милитаризма — от Людендорфа до Гитлера. Мысль Клаузевица о том, что ведение войны с предельным напряжением сил есть ее своеобразный идеал, послужила для германского фашизма оправданием так называемой «тотальной войны» [104].

На следующем шаге Клаузевиц становится орудием «идеологов реакционной буржуазии, особенно тесно связанных с верхушкой агрессивного блока НАТО», «охотно использующих в своих корыстных целях его ошибочные положения» [105].

Таким образом, теория Клаузевица в позднесоветской «военной философии» редуцируется к проблеме соотношения войны и политики, которая ставится как генеалогическая, фактически сводится к тому, чтобы определить отношение Клаузевица, с одной стороны, к классикам марксизма-ленинизма, а с другой — к германским милитаристам и наследующим им американским империалистам. Его теория больше не имеет значения как таковая, о ней стоит говорить лишь постольку, поскольку она может быть неправильно понята или злонамеренно использована.

Я полагаю, что этот тип рецепции связан с особенностями дискурса советской «военной философии» (который благодаря своей меньшей эвфемизированности позволяет зафиксировать некоторые особенности советской философии «в чистом виде»). Я хотел бы в заключение остановиться на трех характерных чертах этого дискурса.

Милитаризованный режим сталинской науки отчасти сохраняется в военно-научных структурах, ригидных и централизованных, не обладающих даже той очень ограниченной автономией, которую получают с середины 1950-х годов академические институции. Оригинальность исследования здесь практически полностью исключена, претендующие на научный статус тексты соединяют логику учебника и листка политинформации, лицензированные движения мысли и классификации вновь и вновь повторяются на протяжении 1960–1980-х годов. «Военная философия» — это:

1. Знание воспроизводимое — вечное возвращение одних и тех же схоластических дистинкций и концептуальных схем, «диалектических» (форма и содержание, общее и частное) и «исторических» (причины и предпосылки войны, внутренние и внешние функции армии), ведет к формированию замкнутой дискурсивной системы, в которой повторение подтверждает истинность повторяемого.

2. Знание асимметричное; социалистические и капиталистические агенты описываются различным образом, их действия должны объясняться с помощью разных типов причин:

Первое требование состоит в том, чтобы при анализе и систематизации причин каких-либо войн… «замыкать» их на коренную причину — источник войн. <…> В настоящее время существует основное противоречие эпохи — между империализмом и социализмом. Анализируя его с точки зрения причин военной опасности, нельзя причины войн делить на две части, равномерно раскладывая их на обе стороны противоречия. Конкретные, непосредственные причины войн вырастают из источника войн, коренящегося в одной из сторон противоречия — империализма [106].

3. Знание воинствующее, причем в методологическом смысле, — во-первых, партийное [107]; во-вторых, прагматическое и «воспитательно-патриотическое» [108]; в-третьих, разворачивающееся в пространстве, размеченном фигурами врага и Победы. Фигура врага всегда принимается в расчет — он обличается («вероломное нападение фашистской Германии») или разоблачается. Даже помогая СССР, «реакционные круги этих государств [Англии и США] ни не минуту не забывали о своей главной классовой цели — уничтожении или ослаблении Советского Союза» [109]. Фигура Победы, обладающая в (пост)советском символическом контексте предельной легитимностью, задает горизонт теоретической работы — потому, что канонические описания Великой Отечественной войны оказываются основным историческим материалом, но также и потому, что «военные философы» стремятся назначить распорядителями наследия Победы самих себя.

Итак, Клаузевиц в позднесоветской «военной философии» перестает быть классиком, тексты которого требуют постоянного комментирования и реактуализации. Он оказывается, скорее, фигурой-формулой, устойчивой, как дефиниция из учебника (Фалес — вода, Платон — идеи, а Клаузевиц — война как продолжение политики), и описываемой через деконтекстуализирующий компромисс между ленинским и сталинским определениями. Сегодня необходимость смахнуть пыль с русского перевода «О войне» кажется очевидной, однако возможность почерпнуть из этой книги что-то стимулирующее интеллектуальную работу зависит от нашей способности построить генеалогию собственного мышления, увидеть, в какой степени советские академические институты все еще определяют мысль о современности.

Библиография

Бикбов А. Т. Грамматика порядка: Историческая социология понятий, который меняют нашу реальность. М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2014.

Ван Кревельд М. Трансформация войны. М.: Альпина Бизнес Букс, 2005.

Гоббс Т. Левиафан. М.: Мысль, 2001.

Декарт Р. Первоначала философии // Соч.: В 2 т. М.: Мысль, 1989. Т. 1.

И. В. Сталин — великий продолжатель бессмертного дела В. И. Ленина // Вопросы философии. 1949. № 2.

Калдор М. Новые и старые войны: организованное насилие в глобальную эпоху. М.: Издательство Института Гайдара, 2015.

Кант И. К вечному миру // Собр. соч.: В 8 т. М.: Чоро, 1994. Т. 7.

Клаузевиц // Военный энциклопедический словарь. М.: Воениздат, 1983.

Клейн Л. Муки науки: ученый и власть, ученый и деньги, ученый и мораль. М.: НЛО, 2017.

Краткий очерк истории философии / Под ред. М. Т. Иовчука, Т. И. Ойзермана, И. Я. Щипанова. М.: Мысль, 1971.

Ленин В. И. Война и российская социал-демократия // Первая мировая война в оценке современников: власть и российское общество. 1914–1918: В 4 т. М.: РОССПЭН, 2014. Т. 4.

Ленин В. И. Доклад на II Всероссийском съезде коммунистических организаций народов Востока // Полн. собр. соч. 5-е изд. М.: Политиздат, 1970. Т. 39.

Ленин В. И. Крах II Интернационала // Полн. собр. соч. 5-е изд. М.: Политиздат, 1969. Т. 26.

Ленин В. И. О «левом» ребячестве и мелкобуржуазности // Полн. собр. соч. 5-е изд. М.: Политиздат, 1974. Т. 36.

Ленин В. И. Оппортунизм и крах II Интернационала // Полн. собр. соч. 5-е изд. М.: Политиздат, 1969. Т. 27. С. 99–103.

Ленин В. И. Социализм и война // Полн. собр. соч. 5-е изд. М.: Политиздат, 1969. Т. 26.

Либкнехт В. Воспоминания об Энгельсе // Воспоминания о Марксе и Энгельсе. М.: Госполитиздат, 1956.

Лукавый талмудизм: 12 приемов, которые помогали советским ученым обойти цензуру // Theory and Practice. 01.02.2107. URL: http://theoryandpractice.ru/posts/15743-imitatsiya-marksizma-12-priemov-kotorye-pomogali-sovetskim-uchenym-oboyti-tsenzuru.

Марксизм-ленинизм о войне и армии / Под ред. С. А. Тюшкевича, Н. Я. Сушко, Я. С. Дзюбы. М.: Воениздат, 1968.

Медведев Ж., Медведев Р. Неизвестный Сталин. М.: АСТ; Харьков: Фолио, 2002.

Наши задачи // Вопросы философии. 1947. № 2.

Ржешевский О. А. Война и история (Буржуазная историография США о Второй мировой войне). М.: Мысль, 1976.

Рыбкин Е. И. Критика буржуазных учений о причинах и роли войн в истории. М.: Наука, 1979.

Свечин А. А. Клаузевиц. М.: Журнально-газетное объединение, 1935.

Снесарев А. Е. Жизнь и труды Клаузевица. М.; Жуковский: Кучково поле, 2007.

Соколов Е. С. Рождение современной войны // Вопросы философии. 2015. № 10. С. 175–186.

Соколов Е. С. Философия передовиц. Мераб Мамардашвили как советский философ // Логос. 2017. Т. 26. № 6. С. 1–22.

Сталин И. В. Ответ товарищу Разину // Большевик. 1947. № 3.

Товарищу Сталину — великому вождю и учителю, продолжателю бессмертного дела Ленина // Вопросы философии. 1949. № 2.

Тюшкевич С. А. Война и современность. М.: Наука, 1986.

Тюшкевич С. А. Философия и военная теория. М.: Наука, 1975.

Фон Клаузевиц К. О войне: В 2 т. М.: АСТ; СПб.: Terra Fantastica, 2002.

Хлевнюк О. Сталин: Жизнь одного вождя. М.: АСТ; Corpus, 2015.

Шапошников Б. М. Мозг армии. М.: Военгиз, 1927–1929. Т. 1.

Энгельс — Марксу, 7 января // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. М.: Госполитиздат, 1962. Т. 29.

Энгельс Ф. Бои во Франции // Он же. Избр. воен. произв. М.: Воениздат, 1958.

Энгельс Ф. Из введения к брошюре Боркгейма «На память Ура-патриотам 1806–1807 гг.» // Он же. Избр. воен. произв. М.: Воениздат, 1958.

Aron R. Penser la guerre, Clausewitz. P.: Gallimard, 1976.

Bassford C. Introduction // Von Clausewitz C. Principles of War. URL: http://clausewitz.com/readings/Principles/index.htm.

Bentley L. W. Clausewitz and German Idealism: The Influence of G. W. F. Hegel on “On War”. Master of Military Art and Science (MMAS) Thesis, USACGSC, Fort Leavenworth, Kansas, June 1988. URL: http://dtic.mil/dtic/tr/fulltext/u2/a198493.pdf.

Bouton C. Deux penseurs de la guerre: Hegel et Clausewitz // Cahiers philosophiques. 2007. № 110. P. 31–44.

Camon H. Clausewitz. P.: R. Chapelot, 1911.

Cormier Y. Hegel and Clausewitz: Convergence on Method, Divergence on Ethics // International History Review. 2014. Vol. 36. № 3. P. 419–442.

Creuzinger P. Hegels Einfluss auf Clausewitz. B.: Verlag von Eisenschmidt, 1911. URL: http://ia600407.us.archive.org/30/items/hegelseinflussau00creu/hegelseinflussau00creu.pdf#zoom=100.

Echevarria II A. J. Clausewitz and Contemporary War. N.Y.: Oxford University Press, 2007.

Gat A. Clausewitz and the Marxists: Yet Another Look // Journal of Contemporary History. 1992. Vol. 27. № 2. P. 363–370.

Herberg-Rothe A. Clausewitz und Hegel: Ein Heuristischer Vergleich // Forschungen zur Brandenburgischen und Preußischen Geschichte. 2000. Vol. 10. № 1. P. 49–84.

Howard M. Clausewitz: A Very Short Introduction. N.Y.: Oxford University Press, 2002.

Kaldor M. Elaborating the “New War” Thesis // Rethinking the Nature of War / I. Duyvesteyn, J. Angstrom (eds). L.; N.Y.: Frank Cass, 2005.

Stoker D. Clausewitz. His Life and Work. N.Y.: Oxford University Press, 2014.

Strachan H. Clausewitz and the Dialectics of War // Clausewitz in the Twenty-First Century. N.Y.: Oxford University Press, 2007.

Strachan H. Clausewitz’s On War: A Biography. N.Y.: Atlantic Monthly Press, 2007.

Modernity of War: Carl von Clausewitz and His Theory

EGOR SOKOLOV. MA student, “The History of Soviet Civilization” Program, sokolovgeorg@gmail.com. Moscow School of Social and Economic Sciences (MSSES), 3-5 Gazetny ln, 125009 Moscow, Russia.

Keywords: philosophy of war; war theory; Carl von Clausewitz; Soviet history; Soviet philosophy; Stalinism.

This article discusses Сarl von Clausewitz’s theory of war in relation to war’s modernity. This relation is analyzed in two ways: by tracing its philosophical sources and the epistemological status of the theory, but also by following how it was received in Soviet “military philosophy.” The first part of the article looks into the influence of German idealism on Clausewitz. In the second part, it analyzes his original way of constructing a theory of war, which understands war as a thing that is complex, changeable, and not amenable to comprehensive conceptualization. Clausewitz offers a new way of theorizing: relativistic (as opposed to abstract or absolute modes of thinking), historical (as opposed to the invariance of logical categories) and pragmatic (as opposed to philosophically disinterested).

In conclusion the author reconstructs Clausewitz’s place in Soviet military theory. In the 1920s-1930s Clausewitz was a regarded as an authoritative thinker; in the late 1940s, Stalin denounced him as a “Prussian reactionary” who wrote about the outdated “manufacturing period of war” rather than its modern machine age. In the 1960s-1980s even though the struggle against “kneeling before the West” was over, historical or theoretical studies of Clausewitz were not resumed. Only his name and his famous aphorism that “war is a continuation of politics by other means” were occasionally mentioned. The author considers this “overthrow of Clausewitz” as a victory for Stalinism, the result of ta replication of semantic and power relations and of mental and professional structures that were formed in late Stalinism. The militarized regime of Stalinist science has been perpetuated to some extent in current military-scientific institutions. “Military philosophers” tend to reproduce the same symbolic schemes of thought which are determined by their struggle over the “legacy of the Great Victory.”

DOI: 10.22394/0869-5377-2019-3-67-94

References

Aron R. Penser la guerre, Clausewitz, Paris, Gallimard, 1976.

Bassford C. Introduction. In: Von Clausewitz C. Principles of War. Available at: http://clausewitz.com/readings/Principles/index.htm.

Bentley L. W. Clausewitz and German Idealism: The Influence of G. W. F. Hegel on “On War”. Master of Military Art and Science (MMAS) Thesis, USACGSC, Fort Leavenworth, Kansas, June 1988. Available at: http://dtic.mil/dtic/tr/fulltext/u2/a198493.pdf.

Bikbov A. T. Grammatika poriadka: Istoricheskaia sotsiologiia poniatii, kotoryi meniaiut nashu real’nost’ [The Grammar of Order: A Historical Sociology of the Concepts That Change Our Reality], Moscow, Izdatel’skii dom Vysshei shkoly ekonomiki, 2014.

Bouton C. Deux penseurs de la guerre: Hegel et Clausewitz. Cahiers philosophiques, 2007, no. 110, pp. 31–44.

Camon H. Clausewitz, Paris, R. Chapelot, 1911.

Cormier Y. Hegel and Clausewitz: Convergence on Method, Divergence on Ethics. International History Review, 2014, vol. 36, no. 3, pp. 419–442.

Creuzinger P. Hegels Einfluss auf Clausewitz, Berlin, Verlag von Eisenschmidt, 1911. Available at: http://ia600407.us.archive.org/30/items/hegelseinflussau00creu/hegelseinflussau00creu.pdf#zoom=100.

Descartes R. Pervonachala filosofii [Principia Philosophiæ]. Soch.: V 2 t. [Works: In 2 vols], Moscow, Mysl’, 1989, vol. 1.

Echevarria II A. J. Clausewitz and Contemporary War, New York, Oxford University Press, 2007.

Engel’s — Marksu, 7 ianvaria [Engels to Marx, January 7]. In: Marx K., Engels F. Soch. 2-e izd. [Works. 2nd ed.], Moscow, Gospolitizdat, 1962, vol. 29.

Engels F. Boi vo Frantsii [Battles in France]. Izbr. voen. proizv. [Selected Military Works], Moscow, Voenizdat, 1958.

Engels F. Iz vvedeniia k broshiure Borkgeima “Na pamiat’ Ura-patriotam 1806–1807 gg.” [From the Introduction to Borkheim’s “Zur Erinnerung fur die deutschen Mordspatrioten. 1806–1807”]. Izbr. voen. proizv. [Selected Military Works], Moscow, Voenizdat, 1958.

Gat A. Clausewitz and the Marxists: Yet Another Look. Journal of Contemporary History, 1992, vol. 27, no. 2, pp. 363–370.

Herberg-Rothe A. Clausewitz und Hegel: Ein Heuristischer Vergleich. Forschungen zur Brandenburgischen und Preußischen Geschichte, 2000, vol. 10, no. 1, pp. 49–84.

Hobbes T. Leviafan [Leviathan], Moscow, Mysl’, 2001.

Howard M. Clausewitz: A Very Short Introduction, New York, Oxford University Press, 2002.

I. V. Stalin — velikii prodolzhatel’ bessmertnogo dela V. I. Lenina [J. V. Stalin — Great Successor of V. I. Lenin’s Immortal Affair]. Voprosy filosofii [Questions of Philosophy], 1949, no. 2.

Kaldor M. Elaborating the “New War” Thesis. Rethinking the Nature of War (eds I. Duyvesteyn, J. Angstrom), London, New York, Frank Cass, 2005.

Kaldor M. Novye i starye voiny. Organizovannoe nasilie v global’nuiu epokhu [New and Old Wars: Organised Violence in a Global Era], Moscow, Izdatel’stvo Instituta Gaidara, 2015.

Kant I. K vechnomu miru [Zum ewigen Frieden]. Sobr. soch.: V 8 t. [Collected Works: In 8 vols], Moscow, Choro, 1994, vol. 7.

Khlevniuk O. Stalin: Zhizn’ odnogo vozhdia [Stalin: The Life of One Ruler], Moscow, AST, Corpus, 2015.

Klauzevits [Clausewitz]. Voennyi entsiklopedicheskii slovar’ [Military Encyclopedic Dictionary], Moscow, Voenizdat, 1983.

Klein L. Muki nauki: uchenyi i vlast’, uchenyi i den’gi, uchenyi i moral’ [The Agonies of Science: Scientist and Power, Scientist and Money, Scientist and Morals], Moscow, New Literary Observer, 2017.

Kratkii ocherk istorii filosofii [Epitome of the History of Philosophy] (eds M. T. Iovchuk, T. I. Oizerman, I. Ia. Shchipanov), Moscow, Mysl’, 1971.

Lenin V. I. Doklad na II Vserossiiskom s”ezde kommunisticheskikh organizatsii narodov Vostoka [Address to the Second All-Russia Congress of Communist Organisations of the Peoples of the East]. Poln. sobr. soch. 5-e izd. [Complete Works. 5th ed.], Moscow, Politizdat, 1970, vol. 39.

Lenin V. I. Krakh II Internatsionala [The Collapse of the Second International]. Poln. sobr. soch. 5-e izd. [Complete Works. 5th ed.], Moscow, Politizdat, 1969, vol. 26.

Lenin V. I. O “levom” rebiachestve i melkoburzhuaznosti [“Left-Wing” Childishness and the Petty-Bourgeois Mentality]. Poln. sobr. soch. 5-e izd. [Complete Works. 5th ed.], Moscow, Politizdat, 1974, vol. 36.

Lenin V. I. Opportunizm i krakh II Internatsionala [Opportunism, and the Collapse of the Second International]. Poln. sobr. soch. 5-e izd. [Complete Works. 5th ed.], Moscow, Politizdat, 1969, vol. 27. S. 99–103.

Lenin V. I. Sotsializm i voina [Socialism and War]. Poln. sobr. soch. 5-e izd. [Complete Works. 5th ed.], Moscow, Politizdat, 1969, vol. 26.

Lenin V. I. Voina i rossiiskaia sotsial-demokratiia [War and Russian Social Democracy]. Pervaia mirovaia voina v otsenke sovremennikov: vlast’ i rossiiskoe obshchestvo. 1914–1918: V 4 t. [World War I in the Eyes of Contemporaries: Power and Russian Society. 1914–1918: In 4 vols], Moscow, ROSSPEN, 2014, vol. 4.

Libknekht V. Vospominaniia ob Engel’se [Memoirs of Engels]. Vospominaniia o Markse i Engel’se [Memoirs of Marx and Engels], Moscow, Gospolitizdat, 1956.

Lukavyi talmudizm: 12 priemov, kotorye pomogali sovetskim uchenym oboiti tsenzuru [Crafty Talmudism: 12 tricks Which Helped Soviet Scientists to Circumvent Censorship]. Theory and Practice, February 1, 2017. Available at: http://theoryandpractice.ru/posts/15743-imitatsiya-marksizma-12-priemov-kotorye-pomogali-sovetskim-uchenym-oboyti-tsenzuru.

Marksizm-leninizm o voine i armii [Marxism-Leninism on War and Army] (ed. S. A. Tiushkevich, N. Ia. Sushko, Ia. S. Dziuba), Moscow, Voenizdat, 1968.

Medvedev Zh., Medvedev R. Neizvestnyi Stalin [Unknown Stalin], Moscow, Kharkiv, AST, Folio, 2002.

Nashi zadachi [Our Tasks]. Voprosy filosofii [Questions of Philosophy], 1947, no. 2.

Rybkin E. I. Kritika burzhuaznykh uchenii o prichinakh i roli voin v istorii [Critique of Bourgeois Doctrines Concerning Causes and Role of Wars in History], Moscow, Nauka, 1979.

Rzheshevskii O. A. Voina i istoriia (Burzhuaznaia istoriografiia SShA o Vtoroi mirovoi voine) [War and History (US Bourgeois Historiography on World War II)], Moscow, Mysl’, 1976.

Shaposhnikov B. M. Mozg armii [Army’s Brain], Moscow, Voengiz, 1927–1929, vol. 1.

Snesarev A. E. Zhizn’ i trudy Klauzevitsa [Life and Works of Clausewitz], Moscow, Zhukovsky, Kuchkovo pole, 2007.

Sokolov E. S. Filosofiia peredovits. Merab Mamardashvili kak sovetskii filosof [The Philosophy of Editorials. Merab Mamardashvili as a Soviet Philosopher]. Logos. Filosofsko-literaturnyi zhurnal [Logos. Philosophical and Literary Journal], 2017, vol. 26, no. 6, pp. 1–22.

Sokolov E. S. Rozhdenie sovremennoi voiny [The Birth of Modern War]. Voprosy filosofii [Questions of Philosophy], 2015, no. 10, pp. 175–186.

Stalin I. V. Otvet tovarishchu Razinu [A Reply to Comrade Razin]. Bolshevik, 1947, no. 3.

Stoker D. Clausewitz. His Life and Work, New York, Oxford University Press, 2014.

Strachan H. Clausewitz and the Dialectics of War. Clausewitz in the Twenty-First Century, New York, Oxford University Press, 2007.

Strachan H. Clausewitz’s On War: A Biography, New York, Atlantic Monthly Press, 2007.

Svechin A. A. Klauzevits [Clausewitz], Moscow, Zhurnal’no-gazetnoe ob”edinenie, 1935.

Tiushkevich S. A. Filosofiia i voennaia teoriia [Philosophy and Military Theory], Moscow, Nauka, 1975.

Tiushkevich S. A. Voina i sovremennost’ [War and Contemporaneity], Moscow, Nauka, 1986.

Tovarishchu Stalinu — velikomu vozhdiu i uchiteliu, prodolzhateliu bessmertnogo dela Lenina [To Comrade Stalin — the Great Ruler and Teacher, the Successor of Lenin’s Immortal Affair]. Voprosy filosofii [Questions of Philosophy], 1949, no. 2.

Van Creveld M. Transformatsiia voiny [The Transformation of War], Moscow, Al’pina Biznes Buks, 2005.

Von Clausewitz C. O voine: V 2 t. [Vom Kriege: In 2 vols], Moscow, Saint Petersburg, AST, Terra Fantastica, 2002.

---

Философия войны: краткий очерк истории

АРСЕНИЙ КУМАНЬКОВ
Старший преподаватель, Школа философии, факультет гуманитарных наук, Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики» (НИУ ВШЭ). Адрес: 105066, Москва, ул. Старая Басманная, 21/4. E-mail: akumankov@hse.ru.

Ключевые слова: война; право народов; теория справедливой войны; политический реализм; Блаженный Августин; Гуго Гроций; Майкл Уолцер.

Статья представляет собой краткий обзор истории осмысления войны в европейской мысли. Рассматривается хронология трансформации восприятия войны как социально-политического феномена, в частности, с позиции этики и политической теории. Автор останавливается на основных подходах античной философии к решению ключевых вопросов, связанных с моральной оценкой войны. В сочинениях Платона и Аристотеля закрепляется двойственность отношения к войне в зависимости от того, в какой мере конфликт соответствует природной справедливости. В дальнейшем, в сочинениях христианских авторов, основанием этой дихотомии станет представление о Боге как источнике справедливости.

Парадигма пунитивной, наказательной войны станет ядром христианского учения о справедливой войне. В новое время происходит постепенный процесс секуляризации философского восприятия войны. Теологическое рассмотрение вооруженных конфликтов сменяется юридическим. В статье рассматривается влияние, которое оказал Гуго Гроций и его последователи на процесс замены пунитивной парадигмы справедливой войны легалистской парадигмой. На примере Иммануила Канта отмечается закрепление в философской повестке представлений о необходимости отказа от войн и появление проектов вечного мира. Далее автор обращается к наследию Карла фон Клаузевица для того, чтобы определить основные особенности модерных взглядов на войну как практику, строго закрепленную за государством. Завершается статья сравнительным обзором подходов к определению войны, характерных для политического реализма и современной теории справедливой войны.

---

Что такое война?

Можно согласиться с определением канадского философа Брайана Оренда: война — это широкомасштабный вооруженный конфликт между политическими сообществами; конфликт, фактически имеющий место и начатый умышленно [1]. В этой формуле фиксируется политическая (в конфликт вовлечены государственные и/или негосударственные субъекты) и насильственная (использование вооруженной силы) природа войны. Еще делается акцент на том, что боевые столкновения происходят в действительности, — война представляет собой череду наступательных и оборонительных операций. Это определение позволяет отделить от войны действия в сферах дипломатии или экономики, также агрессивные или даже составляющие ее причину, но причислять их к войне означало бы утрату ею собственного специфического смысла.

Здесь я собираюсь рассматривать войну в первую очередь как предмет политической философии и этики. Мы познакомимся с тем, как в западной философской мысли воспринималась война, какие оценки давались участию в войне и способу ее ведения, как менялось само понимание этого феномена.

Античная философия о войне

Война находилась в центре внимания философов с момента появления философии. Гераклит в 53-м и 80-м фрагментах говорит о войне (πόλεμος) как об общем законе мироздания: «все возникает через вражду и заимообразно» [2], «одних она объявляет богами, других — людьми, одних творит рабами, других — свободными» [3]. Полемос определяет становление сущности вещей, значение войны-полемоса для греческого понимания бытия хорошо объяснено Хайдеггером [4].

Уже в Античности война выступает предметом этической рефлексии. В сочинениях Платона и Аристотеля были поставлены вопросы, ставшие парадигмой моральной оценки войны: в каких случаях война считается нравственно оправданной и необходимой? что означает справедливость на войне? как дóлжно действовать на поле боя?

Платон и Аристотель различают войну (πόλεμος) и распрю (στάσις). Слово πόλεμος используется для обозначения борьбы эллинов и варваров. Война с варварами всегда оправданна; более того, в ней реализуется природная справедливость, поскольку она позволяет пленить и поработить «тех людей, которые, будучи от природы предназначенными к подчинению, не желают подчиняться» [5]. Через понятие раздора или распри, στάσις, описываются конфликты между греческими полисами. Они сравниваются с хворью, поразившей Элладу. Избавиться от этой хвори невозможно и даже опасно — изнеженные отсутствием войны полисы ослабевают и теряют независимость [6], — но следует сделать борьбу греков между собой менее жестокой, то есть подчинить ее определенным нормам. Так в европейскую философию входит идея нравственного ограничения войны.

На следующем этапе ее концептуализации, в Древнем Риме, дискуссия о войне будет помещена в юридический контекст. Сочинения Марка Туллия Цицерона (106–43 до н. э.) хорошо демонстрируют, как нормы гражданского права, например теория договорных отношений, переносились на сферу войны, представлявшую собой не что иное, как средство решения правовых коллизий. Сторона, чье право оказалось ущемлено, может обратиться к военному насилию ради восстановления этого права. Справедливыми причинами войны Цицерон называет возвращение собственности, возмещение морального ущерба, поддержание славы государства, установление господства, войну на уничтожение против народа, соседство с которым невозможно, и помощь союзникам [7]. Однако к войне следует обращаться в последнюю очередь, она всегда менее предпочтительна, нежели переговоры: «Так как существует два способа разрешать споры, один — путем обсуждения, другой — силой, причем первый свойствен человеку, второй — диким зверям, то ко второму надо обращаться тогда, когда воспользоваться первым невозможно» [8]. Саму же войну до́лжно вести сдержанно, отказавшись от чрезмерного насилия, а «после победы надо сохранять жизнь тем, кто во время войны не был ни жесток, ни свиреп» [9].

Христианская доктрина справедливой войны

Раннехристианские авторы занимали преимущественно пацифистские позиции. В сочинениях ряда Отцов Церкви (Ориген, Тертуллиан) делается акцент на этике ненасилия, характерной для Евангелия. В трактате «Об идолопоклонстве» Тертуллиан подчеркивает запрет на участие в войне как непозволительном деле для христиан: «…хоть к Иоанну и приходили солдаты, и приняли они некую форму благочестия, а центурион так даже уверовал, но всю последующую воинскую службу Господь упразднил, разоружив Петра» [10]. После того как в IV веке христианство стало государственной религией Римской империи, позиции Церкви относительно пацифизма и ненасилия были пересмотрены. Амвросий Медиоланский (340–397) и Аврелий Августин (354–430) создали христианскую доктрину справедливой войны (bellum justum), объяснявшую, когда и по каким причинам христиане могут обращаться к военной силе и каким образом следует ее применять. Миланский епископ вводит идею войны, санкционированной Богом. Примером для него служит царь Давид, который «не начинал войны иначе, как по испрошении совета (II Цар. V:19 и сл.) от Господа» [11]. Именно такая война, ведущаяся с благословления Бога и буквально руководимая им, приемлема для христиан. Насилие не осуждается, когда оно становится средством служения другим, способом обеспечения жизни политического сообщества, к которому принадлежат христиане [12]. На войне, однако, не все дозволено: «атлет Христов» получает венец «только в том случае, если он сражается законно» [13]. Военная прагматика должна соотноситься с христианской моралью. Милосердие, кротость и умеренность не менее важны, чем храбрость.

Ученик Амвросия епископ Гиппонский, Аврелий Августин, сыграл наиболее важную роль в формировании христианского учения о войне. Он исходит из невозможности обретения вечного мира на земле. Насилие неизменно будет спутником земной жизни, однако с его помощью можно бороться с грехами; война может стать средством воздаяния за прегрешение. В этом можно увидеть сходство с античным, римским представлением о войне. Принципиальное отличие заключается в том, что Августин и другие христианские авторы воспринимают справедливую войну как дело, непосредственно порученное им Богом, — мысль абсолютно чуждая римской правовой традиции понимания войны. По мнению Августина, война санкционируется Богом и в первую очередь является отмщением за грехи. Важно не только восстановить справедливость (как в Античности), но и наказать, а в дальнейшем исправить грешника. Война-наказание (bellum punitivum) на долгое время становится главенствующей парадигмой осмысления этого явления.

Войну следует рассматривать как одну из духовных обязанностей правителей, а ее участники идут на жертвенное мученичество, причем не только ради себя, но и ради своего врага, через борьбу приводя его к спасению. Среди непосредственных справедливых причин войны (causa justa) Августин выделяет наказание грешников, возвращение захваченной собственности и самооборону. Как и Цицерон, Августин называет войну крайним средством, к которому обращаются, когда все иные, мирные способы решения конфликта исчерпаны и не остается иного выбора, кроме как применить силу. Вслед за Амвросием он утверждает, что милосердие определяет способ поведения на войне. Христианским воинам следует действовать без любви к насилию, мстительной жестокости, необузданной и непримиримой враждебности, исступленной ненависти, жажды власти.

Именно в сочинениях Амвросия и Августина кристаллизуется основная теоретическая рамка нравственного взгляда на войну: справедлива война, которая начинается при условии соблюдения ряда моральных правил (впоследствии получивших название jus ad bellum, в переводе с латинского буквально — «право на войну») и ведется сообразно еще одному набору нравственных принципов (jus in bello, буквально — «право во время войны»). Принципы ad bellum определяют условия вступления в войну. Они нужны для четкой регламентации и в итоге минимизации числа случаев, когда война становится допустимым способом разрешения конфликтов. Принципы in bello определяют допустимые способы ведения войны, запрещая применение тех или иных средств и ограничивая круг лиц, на которых можно нападать. Они призваны снизить степень ожесточенности войны и сократить количество ее жертв.

Фома Аквинский (1225–1274) систематизировал и дополнил августинианское учение о войне. Оправдывая ее обоснованность, Фома вводит метафору врачебной операции по отсечению какого-либо органа — это действие является необходимым злом, способствующим оздоровлению всего организма [14]. В равной степени и справедливая война оздоровляет общественный организм. Иными словами, она выступает как средство обеспечения общего блага.

К принципу правого дела (наличие веской причины для войны) добавляется четко артикулированный принцип легитимной власти, или «полномочности правителя» (auctoritas principis). По-настоящему оригинальным стало учение Аквината о добрых намерениях. Он оправдывает военное насилие при условии, что оно служит наказанию грешников, борьбе с тиранией, самозащите и борьбе с еретиками и отступниками. Этими причинами ограничиваются и дозволенные цели войны, иначе «случается так, что война объявляется законной властью и по справедливой причине, но, тем не менее, является несправедливой в силу злого намерения» [15]. Иными словами, запрещается отступать от изначальной благой цели ведения войны. Для Фомы значимо, что справедливый воин-миротворец и остается им, даже когда начинает войну. Миротворчество в данном случае связано с очищением несправедливого противника от греха — поражение оказывается благом для грешника.

Новым этапом развития христианской доктрины справедливой войны стала концепция, предложенная в лекциях и трактатах докторов Саламанкской школы: Франсиско де Витории (1486–1546), Луиса Молины (1535–1600), Франсиско Суареса (1548–1617). Первый из них отказывается от концепта пунитивной войны, доказывая, что единственной обоснованной причиной войны может быть только серьезное ущемление права, то есть правонарушение или несправедливость (iniuria) [16]. Это уже строго правовой подход к войне. Витория опирается на учение о праве народов (jus gentium), что позволяет ему универсализировать свои выводы. Среди действий, нарушающих право народов, он особо выделяет агрессивное нападение. Также законным поводом для войны он называет ограничение свобод передвижения, общения, коммерции, проповеди и распространения христианской веры, нарушение закона гостеприимства, обеспечение безопасности беззащитных перед лицом нечестивых обычаев (человеческие жертвы, каннибализм), помощь союзникам. В этом списке явно просматривается апологетика права европейцев на завоевания в Новом Свете, однако идея справедливого приобретения земель здесь присутствует лишь опосредованно [17]. Примечательна также идея частичной справедливости обеих сторон конфликта: в затяжных войнах зачастую сложно однозначно выявить правонарушителя и его жертву. Противники могут приводить убедительные доводы в пользу справедливости своего участия в войне. Решение этой коллизии Витория находит в перемещении акцента с обсуждения оснований для войны на обсуждение того, как именно борются стороны. Витория готов признать войну справедливой, если она ведется с помощью сдержанного насилия и без обращения к запрещенным методам. В этом случае нормы jus ad bellum обладают меньшим значением, нежели принципы jus in bello. Он допускает, однако, и обратную ситуацию. Если одна из сторон однозначно справедлива, то для нее почти не существует ограничений в средствах ведения войны (помимо желательной сдержанности и христианского смирения) [18].

Во многом труды Франсиско де Витории, Луиса Молины, Франсиско Суареса определили последующие трансформации доктрины справедливой войны. С опорой на их работы Гуго Гроций совершает своеобразную революцию, секуляризовав учение о войне.

Новое время: секуляризация этики войны

Нидерландский юрист Гуго Гроций (1583–1645) опубликовал в 1625 году объемный труд «О праве войны и мира. Три книги, в которых объясняются естественное право и право народов, а также принципы публичного права» (De jure belli ac pacis libri tres) [19]. Гроций использует основные положения учения о войне Саламанкской школы, но помещает их в контекст теории естественного права (jus naturale) и, что еще важнее для него, теории права народов (jus gentium). Таким образом, вопрос о нормативном статусе войны переносится Гроцием в сферу права, которое установлено между суверенными государствами. Появление этого права он связывает с их стремлением жить в безопасности и вести благую жизнь. Ключевая обязанность, способствующая этому, — соблюдение государствами договоров, заключенных между собой. Нарушителя договоров, угрожающего всеобщей безопасности, можно карать с помощью военной силы, поскольку не существует суда для решения споров в межгосударственных отношениях: «война ведется против тех, кого невозможно принудить к чему-нибудь в судебном порядке» [20].

Правонарушение — справедливая причина для начала войны. Целью справедливой, то есть получившей правовую легитимацию, войны может быть защита себя или союзника (defensio), возвращение имущества (recuperatio rerum) и наказание преступника (punitio). Обоснование права государств на вынужденное применение насилия (ветхозаветное по своей природе, как доказывает Рубен Апресян) Гроций совмещает с христианской моралью и миролюбием. Он замечает, что «благочестивее и правильнее не воспользоваться» [21] своим правом на применение насилия. Война для него — крайнее средство.

Гроций вводит еще одно положение, ограничивающее право государей начинать войну. Еще до боевых действий необходимо оценить собственные силы и шансы победить в войне. На современном языке теории справедливой войны это называется принципом вероятности успеха.

Примечательно также, что Гроций порицает участие в несправедливой войне даже по принуждению. Ранние авторы, как правило, не осуждали подчинение власти, вынуждающей участвовать человека в войне. Гроций повышает планку личной ответственности, заявляя, что «Богу следует повиноваться более, чем людям» [22]. Требование объявлять войну публично и объяснять причины ее начала должно дать будущим ее участникам шанс оценить характер конфликта и принять решение о допустимости участия.

В том, что касается способа ведения войны, он повторяет идею ограничения насилия нуждами «необходимой обороны» [23]. Жертвы и ущерб должны быть соразмерны причиненному вреду. Однако Гроций оправдывает косвенные последствия вреда, причиняемого ведущим справедливую войну: ответственность за непреднамеренный или непредсказуемый ущерб снимается с него. Такая позиция делает Гроция одним из ранних апологетов доктрины двойного эффекта.

В интеллектуальном плане ему наследовала целая группа крайне сильных авторов, споря с ним или уточняя различные положения его теории права войны и мира: Самуэль фон Пуфендорф, Христиан Вольф, Фрэнсис Хатчесон, Эмер де Ваттель.

В XVII–XVIII веках становится популярным еще один род литературы, проблематизирующий войну, — трактаты о вечном мире. Наиболее известен трактат Иммануила Канта, хотя он не был ни первым, ни наиболее оригинальным автором в этой сфере. До него работы схожей тематики публиковали аббат Шарль Сен-Пьер [24] и Жан-Жак Руссо [25]. Тем не менее текст Канта показателен. Это не просто нравственная критика войны — таких радикально пацифистских работ было немало и в Древнем Востоке, Китае (Мо-Цзы), и в средневековой Европе (Эразм Роттердамский).

Кант признает, что для его эпохи война остается одним из необходимых элементов взаимодействия государств между собой. Испорченность человеческой природы, по его мысли, заставляет людей прибегать к насилию. Однако человеку по природе присуще также стремление к жизни без страха и опасения быть убитым. Ради выполнения этого естественного требования необходимо путем постепенного реформирования перейти в состояние вечного мира, что Кант признает высшим политическим благом [26]. Можно говорить и об определенном прагматическом аргументе Канта против войны. Немецкий философ ощущает высокую степень международной интеграции, которая делает конфликты невыгодными даже для государств, не участвующих в них: «…тесное общение между народами земли развилось всюду настолько, что нарушение права в одном месте чувствуется во всех других» [27]. Итак, состояние мира без войны можно помыслить, его следует использовать в качестве морального идеала, и Кант дает ряд рекомендаций относительно того, как со временем можно было бы избавиться от вооруженных конфликтов.

Кант полагает, что государства могут выйти из состояния постоянной явной или скрытой враждебности, если заключат между собой договор, состоящий из шести прелиминарных, трех дефинитивных статей и одной тайной. Все они призваны обеспечить такое изменение в отношениях между государствами, которое сделало бы войну бессмысленной и абсолютно неприемлемой. Наиболее важны дефинитивные, или окончательные, статьи:

1) гражданское устройство в каждом государстве должно быть республиканским;

2) международное право должно быть основано на федерализме свободных государств;

3) право всемирного гражданства должно быть ограничено условиями всеобщего гостеприимства.

Реализация идеала вечного мира связана с построением глобальной федерации республиканских государств, граждане которых руководствуются принципом всеобщего гостеприимства, то есть невраждебного отношения к чужестранцу. До появления такого союза народов Кант предлагает начинать войны и вести их, придерживаясь строгих ограничений. В этом отношении он оказывается близок к теоретикам справедливой войны. Существенный его вклад в теорию состоит в определении особых норм и правил действий на финальной стадии войны — уже после заключения мира. Кант запрещает контрибуции и наказания для побежденных, считает недопустимым лишать население поверженной страны гражданских прав и свобод. Все эти меры должны служить прекращению враждебности, а в наше время в литературе их выделяют в качестве третьего компонента теории справедливой войны — принципов jus post bellum («право после войны»).

Философия войны Клаузевица и формирование системы права войны и мира

Сочинения Канта, а также Иоганна Готлиба Фихте повлияли на автора, за которым закрепилась слава «философа войны», — Карла фон Клаузевица (1780–1831). В незаконченном сочинении «О войне», опираясь на собственный опыт участия в наполеоновских войнах, Клаузевиц не только дает конкретные рекомендации по ведению боевых действий, но и рассуждает о войне как таковой в ее абстрактной, чистой форме. В результате его труд подробно характеризует войну эпохи модерна.

Клаузевиц определил войну как «акт насилия, имеющий целью заставить противника выполнить нашу волю» [28]. Это определение указывает на ключевую характеристику войны — ее насильственную природу. Однако подобная дефиниция не позволяет нам отличить от войны акт домашнего насилия, столкновение криминальных групп или действия полицейского по отношению к правонарушителю. Такое широкое понимание войны долгое время было типичным. С Античности и как минимум до Нового времени авторы выделяли публичные и частные войны: первые велись политическими сообществами, вторые — частными лицами. Однако сейчас, если о войне говорится в прямом смысле слова, подразумевается в первую очередь столкновение политических субъектов.

Клаузевиц наиболее известен тезисом «Война есть продолжение политики, только иными средствами», и этот тезис иллюстративен. Две сферы целеполагания — политическая и военная — разводятся, и последняя подчиняется первой. Политические цели, из которых рождается война, определяются правительством. Военные цели прежде всего имеют своим объектом вооруженные силы, территорию и волю противника, поскольку, как видно из приведенного выше определения, война предполагает принуждение противника исполнить нашу волю с помощью силы. На первый план выдвинута не военная (лишить противника возможности сопротивляться), но политическая цель, и состоит она в навязывании противнику собственной воли. Достижение же этой цели лежит в области насилия. На фоне действия политических задач и целей война становится всего-навсего орудием, инструментом, с помощью которого эти цели достигаются, и только в абстрактной, идеальной форме политическая и военная цели совпадают.

Совершенно естественным для Клаузевица становится понимание того, что война находится исключительно в ведении государства, но не частного лица, что отличает его, например, от Гроция, который называл столкновения между отдельными людьми частными войнами. Только конфликт политических субъектов признается войной, и все акторы политической жизни государства — народ, армия и правительство — становятся полноправными участниками войны.

Неверно было бы утверждать, что в этой триаде преимущество отдается армии как наиболее важному элементу системы. Коль скоро цель войны состоит в принуждении противника к исполнению нашей воли, то победа не обязательно определяется через сумму успешно проведенных армейских операций. Клаузевиц акцентирует внимание на психологических и социальных аспектах войны. Генеральные сражения, напрягающие все силы армии, важны, однако успешное ведение и понимание войны требует не только анализа действий армий, но и внимательного исследования моральных, экономических и политических сил каждого из участников противоборства. А победа в войне предполагает не только необходимость уничтожения армии противника, но и возможность реализации собственной власти на завоеванной территории в долгосрочной перспективе. Клаузевицу удалось дать обобщающую характеристику тому типу войны, который был актуален вплоть до наступления эпохи тотальных войн, однако в некоторых частях его учение релевантно и сейчас.

XIX век представляет собой значимый рубеж, поскольку в это время закладываются основы современной кодификации международного права. Проводятся мирные конференции в Женеве, Гааге, Санкт-Петербурге. Принятые на них конвенции определяют правила ведения войны, обязанности и права участников вооруженных конфликтов и их жертв. Войну пытаются не только осудить морально, но и обозначить юридическую ответственность за чрезмерную агрессивность или жестокость. Первые женевские конвенции касались участи раненых и больных военных. Гаагские декларации запрещали применение некоторых видов оружия (снаряды с удушающими газами, метание взрывчатых веществ с воздуха, разрывные пули), а гаагские конвенции определяли правила ведения различных видов войны и статус их участников. После Первой и Второй мировых войн деятельность по развитию системы международного гуманитарного права продолжилась созданием Организации Объединенных Наций и принятием женевских конвенций 1949 года. Была запрещена агрессивная война, зафиксировано различие статусов комбатантов и некомбатантов, определена мера ответственности за военные преступления. Международное гуманитарное право не решает всех проблем, связанных с ведением войны, однако сама деятельность по установлению ограничительных мер и защите жертв войны крайне важна.

Политический реализм и новая парадигма теории справедливой войны

В середине XX века одной из наиболее влиятельных теорий политики и войны становится концепция политического реализма, получившая признание не только ученых, но и политиков и дипломатов. Она приходит из политической науки, из теории международных отношений, однако имеет в том числе и философскую составляющую. Важным элементом концепции оказываются исторические и философские сочинения Фукидида, Никколо Макиавелли и Томаса Гоббса. Принимая во внимание их представления о человеке, морали и политике, такие теоретики, как Эдвард Карр (1892–1982), Ханс Моргентау (1904–1980) и Райнхолд Нибур (1892–1971), развивают доктрину классического реализма, которая во второй половине XX века была обновлена Кеннетом Уолтцем (1924–2013).

Сфера международных отношений понимается реалистами как пространство борьбы за свои интересы между государствами, выступающими с монополией на применение насилия. Они обеспокоены, с одной стороны, жаждой власти, с другой — стремлением обезопасить себя. Сочетание этих амбиций и желаний заставляет искать состояния равновесия или баланса сил, когда ни одно государство не является достаточно сильным, чтобы суметь подчинить себе все остальные. Это стремление продиктовано эгоистическим благоразумием и не связано с необходимостью исполнения какого-либо морального закона или норм международного права. Этика если и не исключается в абсолютной степени политическими реалистами из области мировой политики, то получает инструментальное преломление.

Как видно, мир политики, по мнению реалистов, полемичен по своей сути. Государства находятся в гоббсовом естественном состоянии и не могут выйти из него. Война оказывается одним из целого ряда средств ведения политики, и обращаются к ней в ситуации, когда другие средства перестают служить делу поддержания баланса сил.

В полемике с реализмом в 1960–1970-е годы возрождается теория справедливой войны. Знаковым событием стала публикация в 1977 году книги Майкла Уолцера «Справедливые и несправедливые войны: нравственный аргумент с историческими иллюстрациями» [29]. В наше время эта теория превратилась в одну из самых разработанных философских концепций войны. В ее концептуализации участвуют, помимо самого Уолцера, множество авторов по обе стороны Атлантики: Джефф Макмаан, Брайан Оренд, Николас Фоушин, Дэвид Родин, Майкл Игнатьефф, Мартин Кук, Хенрик Сисе, Хелен Фроу.

Обновление теории справедливой войны связано с серьезной переоценкой ее исходных положений. Если в прошлом базовым элементом была доктрина войны как наказания или войны за безопасность суверенного государства, то сейчас фокус теории перемещается на доктрину борьбы за права человека. Война признается формой защиты прав допустимыми силовыми методами.

Теоретики справедливой войны исходят из того, что основным принципом международных отношений должен быть принцип невмешательства, но «война иногда необходима» [30], если она может быть оправдана с точки зрения этики. Моральный компонент дискуссии о войне представляется определяющим, поскольку, принимая во внимание все опасности и пороки войны, начало войны и ее ход всегда подлежат рассмотрению с точки зрения этики. При этом моральное обоснование дается не войне как таковой (она остается злом), но необходимости участия в ней и способу ее ведения. Дать подобную моральную оценку войне можно с помощью ряда принципов jus ad bellum, jus in bello и jus post bellum. Если ведущее войну политическое сообщество соблюдает эти принципы, то война признается справедливой.

Нормы jus ad bellum действуют на этапе принятия решения о войне. Их цель — ограничить ситуации, когда обращение к военному насилию может считаться обоснованным. К ним обычно относят следующие принципы:

• правое дело — должна существовать действительно веская причина, чтобы участие в войне было признано морально необходимым. Как правило, такими причинами являются: самооборона в случае агрессии и помощь жертве агрессии, то есть союзническая помощь; борьба за национальное освобождение; необходимость защитить граждан другого государства от порабощения или уничтожения, то есть гуманитарная интервенция;
• легитимная власть — решение о войне должно приниматься только лицом или лицами, законным образом наделенными подобными полномочиями;
• вероятность успеха — необходимо оценить шансы на победу в войне и при сомнениях в будущем успехе отказаться от участия в ней;
• пропорциональность — война должна быть уместной мерой ответа на совершенное беззаконие. Только действительно серьезные нарушения прав политических сообществ или людей могут санкционировать войну. Кроме того, польза от будущей кампании должна значительно превосходить все грядущие потери;
• добрые намерения — государство, вступая в войну, в соответствии с принципом правого дела отвечает на некое серьезное нарушение права. Необходимо ограничить цели войны мерами, которые прекратят это нарушение. Справедливая война не может служить тайным агрессивным или эксплуататорским целям государства, которое ее ведет;
• крайнее средство — перед тем, как обратиться к военному насилию, необходимо испробовать все прочие способы урегулирования конфликтов: переговоры, экономические и политические санкции, выдвижение ультиматумов.

Принципы jus in bello регулируют способ ведения войны. Они должны снизить жестокость конфликта и минимизировать потери. Традиционно выделяются два таких принципа:

• пропорциональность — при конкретной военной операции или акции необходимо соблюсти баланс пользы и вреда; недопустимо использовать излишнее насилие для достижения целей, которые требуют меньшей меры насилия;
• различение (дискриминация) — участники войны должны проводить различение между легитимными и нелегитимными целями, между комбатантами и гражданским населением; нападение на гражданское население всегда запрещено и преступно, в некоторых случаях недопустимо атаковать и комбатантов.

В последние годы активно обсуждаются нормы, которыми следует руководствоваться при заключении мирного соглашения. Они получили названия принципов jus post bellum, а смысл их заключается в определении условий послевоенного восстановления мирных отношений с несправедливым противником. Пока что не существует единого списка этих принципов, как в случае с принципами jus ad bellum и in bello. Но, опираясь на работы Брайана Оренда, можно выделить ряд значимых положений:

• пропорциональность — требования в отношении проигравшего врага должны соответствовать мере ущерба, который причинили его агрессивные действия;
• восстановление прав — не может оспариваться право противника на суверенитет и территориальную целостность;
• наказание для политического руководства и военных — необходимо наказать обозначенные группы пропорционально тому ущербу, который принесли их решения или действия;
• компенсации — агрессор обязан возместить убытки потерпевшей справедливой стороне;
• реконструкция — необходимо провести реформу политического и военного аппарата противника с тем, чтобы не допустить повторения агрессивных действий с его стороны.

Теория справедливой войны не существует в виде школы с единым каноном. Ее сторонников объединяет убеждение, что участие в войне при определенных условиях может быть морально оправданным, то есть она может быть названа справедливой. Но в конкретных деталях принципов, делающих войну справедливой, приверженцы этой теории могут сильно расходиться. В узком смысле можно говорить о теории справедливой войны как об инструменте определения степени моральной обоснованности вооруженного конфликта — необходимо только обратиться к списку норм jus ad bellum, in bello и post bellum. Однако представляется, что значение теории справедливой войны несколько больше — она во многом определяет способы обсуждения войны, которые приняты как в мире политики, так и на обыденном уровне.

Библиография

Амвросий Медиоланский. Об обязанностях священнослужителей. М.; Рига: Благовест, 1995.

Аристотель. Политика // Соч.: В 4 т. М.: Мысль, 1983. Т. 4.

Гераклит. Фрагменты // Фрагменты ранних греческих философов / Сост. и пер. А. В. Лебедев. М.: Наука, 1989. Ч. 1.

Гроций Г. О праве войны и мира. М.: Ладомир, 1956.

Кант И. К вечному миру // Собр. соч.: В 8 т. М.: Чоро, 1994. Т. 7.

Кант И. Метафизика нравов в двух частях // Собр. соч.: В 8 т. М.: Чоро, 1994. Т. 6.

Платон. Политик // Собр. соч.: В 4 т. М.: Мысль, 1994. Т. 4.

Руссо Ж.-Ж. Суждение о вечном мире // Трактаты о вечном мире. СПб.: Алетейя, 2003. С. 162–172.

Сен-Пьер Ш. Избранные места из проекта вечного мира (в изложении Ж.-Ж. Руссо, 1760) // Трактаты о вечном мире. СПб.: Алетейя, 2003. С. 136–161.

Тертуллиан. Об идолопоклонстве // Избр. соч. М.: Прогресс, 1994.

Фома Аквинский. Сумма теологии. Часть II–II. Киев: Ника-Центр, 2013.

Фон Клаузевиц К. О войне. М.: Эксмо; СПб.: Мидгард, 2007.

Хайдеггер М. Введение в метафизику. СПб.: Высшая религиозно-философская школа, 1998.

Цицерон. О государстве // Он же. Диалоги. М.: Ладомир, 1994.

Цицерон. Об обязанностях // Он же. О старости. О дружбе. Об обязанностях. М.: Наука, 1993.

Шмитт К. Номос земли в международном праве jus publicum Europaeum. СПб.: Владимир Даль, 2008.

Johnson J. T. Ethics and the Use of Force: Just War in Historical Perspective. Surrey: Ashgate, 2011.

Orend B. The Morality of War. N.Y.: Broadview Press, 2006.

Vitoria F. De iure belli // Relectiones theologicae. Matriti, 1725.

Walzer M. Just and Unjust Wars: A Moral Argument with Historical Illustrations. N.Y.: Basic Books, 2015.

Philosophy of War: A Brief History

ARSENIY KUMANKOV. Senior Lecturer, School of Philosophy, Faculty of Humanities, akumankov@hse.ru. National Research University Higher School of Economics (HSE), 21/4 Staraya Basmannaya str., 105066 Moscow, Russia.

Keywords: war; law of nations; just war theory; political realism; Saint Augustine; Hugo Grotius; Michael Walzer.

The article provides a brief historical overview of the understanding of war in European thought. It provides a chronological account of the transformation in the perception of war as a socio-political phenomenon, particularly from the standpoint of ethics and political theory. The author examines the main approaches that ancient philosophy applied to the moral assessment of war. Plato and Aristotle are ambivalent toward war, maintaining that judgment of a war depends on its compatibility with natural justice. In the works of Christian authors, the basis of this uncertainty rests on the idea that God is the source of justice.

The paradigm of punitive war became the core of the Christian doctrine of just war. In the modern era, the philosophical perception of war came to be secularized. Theological evaluation of armed conflicts was replaced by a legalistic appraisal. The article considers the influence of Grotius and his followers on the process of replacing the punitive paradigm of just war with a legalistic paradigm. However, by the eighteenth century renunciation of war and yearning for perpetual peace had become a popular line of thinking exemplified in Kant’s comments on that matter. The author then invokes the legacy of Clausewitz in order to explain the main features of modern views on war as a function reserved exclusively for the state. The article concludes with a comparative review of approaches to the evaluation of war by political realists and contemporary just war theorists.

DOI: 10.22394/0869-5377-2019-3-99-114

References

Ambrosius Mediolanensis. Ob obiazannostiakh sviashchennosluzhitelei [De officiis ministrorum], Moscow, Riga, Blagovest, 1995.

Aristotle. Politika [Politics]. Soch.: V 4 t. [Collected Works: In 4 vols], Moscow, Mysl’, 1983, vol. 4.

Cicero. O gosudarstve [On State]. Dialogi [Dialogues], Moscow, Ladomir, 1994.

Cicero. Ob obiazannostiakh [On Duties]. O starosti. O druzhbe. Ob obiazannostiakh [On Old Age. On Friendship. On Duties], Moscow, Nauka, 1993.

Grotius H. O prave voiny i mira [De Jure Belli ac Pacis], Moscow, Ladomir, 1956.

Heidegger M. Vvedenie v metafiziku [Einführung in die Metaphysik], Saint Petersburg, Vysshaia religiozno-filosofskaia shkola, 1998.

Heraclitus. Fragmenty [Fragments]. Fragmenty rannikh grecheskikh filosofov [Fragments of Early Greek Philosophers] (ed., trans. A. V. Lebedev), Moscow, Nauka, 1989, pt. 1.

Johnson J. T. Ethics and the Use of Force: Just War in Historical Perspective, Surrey, Ashgate, 2011.

Kant I. K vechnomu miru [Zum ewigen Frieden]. Sobr. soch.: V 8 t. [Collected Works: In 8 vols], Moscow, Choro, 1994, vol. 7.

Kant I. Metafizika nravov v dvukh chastiakh [Metaphysik der Sitten]. Sobr. soch.: V 8 t. [Collected Works: In 8 vols], Moscow, Choro, 1994, vol. 6.

Orend B. The Morality of War, New York, Broadview Press, 2006.

Plato. Politik [Politician]. Sobr. soch.: V 4 t. [Collected Works: In 4 vols], Moscow, Mysl’, 1994, vol. 4.

Rousseau J.-J. Suzhdenie o vechnom mire [Judgment of Perpetual Peace]. Traktaty o vechnom mire [Treatises on Perpetual Peace], Saint Petersburg, Aleteiia, 2003, pp. 162–172.

Saint-Pierre Ch. Izbrannye mesta iz proekta vechnogo mira (v izlozhenii Zh.-Zh. Russo, 1760) [Selected Fragments from the Perpetual Peace Project (as Expounded by J.-J. Rousseau)]. Traktaty o vechnom mire [Treatises on Perpetual Peace], Saint Petersburg, Aleteiia, 2003, pp. 136–161.

Schmitt C. Nomos zemli v mezhdunarodnom prave jus publicum Europaeum [Der Nomos der Erde im Völkerrecht des Jus Publicum Europaeum], Saint Petersburg, Vladimir Dal’, 2008.

Tertullianus. Ob idolopoklonstve [On Idolatry]. Izbr. soch. [Selected Works], Moscow, Progress, 1994.

Thomas Aquinas. Summa teologii. Chast’ II–II [Summa theologiae. II–II], Kiev, Nika-Tsentr, 2013.

Vitoria F. De iure belli. Relectiones theologicae, Matriti, 1725.

Von Clausewitz C. O voine [Vom Kriege], Moscow, Saint Petersburg, Eksmo, Midgard, 2007.

Walzer M. Just and Unjust Wars: A Moral Argument with Historical Illustrations, New York, Basic Books, 2015.

---

Триумф теории справедливой войны (и опасности успеха)

МАЙКЛ УОЛЦЕР
Почетный профессор, Школа социальных наук, Институт высших исследований (IAS, Принстон). Адрес: 1 Einstein dr., 08540 Princeton, USA. E-mail: walzer@ias.edu.

Ключевые слова: теория справедливой войны; гуманитарная интервенция; jus in bello; jus post bellum; военные преступления; политический реализм; справедливость; пропорциональность; война во Вьетнаме.

Статья рассматривает критический потенциал теории справедливой войны для современных военных конфликтов и ставит вопрос о ее будущем развитии. Предлагая исторический экскурс в историю применения принципов справедливой войны, автор указывает на роль этой теории в формировании языка описания ведения войны. Он отмечает несовместимость нравственных принципов справедливой войны с политическим реализмом, господствовавшим в академических и политических кругах в 1950–1960-е годы и решающее влияние войны во Вьетнаме на изменение парадигмы мышления об этическом характере боевых действий. Практика во вьетнамском конфликте предшествовала теоретическому переосмыслению, которое в конечном итоге привело к актуализации ряда понятий: агрессии, интервенции, справедливости, пропорциональности, военных преступлений.

Война во Вьетнаме оказалась первой войной, способы ведения которой определили результаты конфликта, а практическая ценность jus in bello стала очевидной. Для поддержки войны оказывается важной моральная забота о подвергающемся риску населении. Автор называет это «полезностью нравственности», значение которой возрастает по мере роста масштабов освещения конфликтов в средствах массовой информации. Этот факт меняет статус теории справедливой войны, наделяя ее особой значимостью, поскольку соблюдение ее принципов связано не только с нравственностью, но и с успехом военного предприятия, зависящего от поддержки гражданского населения. Потребность в определении нравственных принципов боевых действий порождает вопросы, связанные с анализом гуманитарных интервенций, наиболее важными среди которых становятся цель безрискового ведения войны и проблема завершения конфликтов. Для решения этих задач автор предлагает модифицировать теорию справедливой войны, основываясь на опыте реальных гуманитарных интервенций.

---

I

Некоторые политические теории умирают и возносятся на небеса; некоторые, я надеюсь, умирают и отправляются в ад. Но некоторые долго живут в этом мире, чаще всего — на службе у властей предержащих, но иногда и пребывая в оппозиции. Теория справедливой войны началась со служения властям. По крайней мере, так я интерпретирую свершение Августина — замену радикального отказа христианских пацифистов от воинской службы на идею активной миссии христианского воина. Теперь благочестивые христиане могли воевать за град земной, ради имперского мира (в данном случае — буквально pax Romana); но они должны были воевать справедливо, только во имя мира и всегда, как настаивал Августин, с печалью, без гнева или страсти [1]. С точки зрения первоначального христианства такая трактовка справедливой войны была всего лишь оправданием, способом сделать войну нравственно и религиозно возможной. И функция этой теории была именно такой. Но ее сторонники сказали бы — и я склонен с ними согласиться, — что она делала возможной войну в том мире, где война иногда необходима.

С самого начала у теории справедливой войны была и критическая сторона: предполагалось, что солдаты (или, по крайней мере, их офицеры) должны отказываться сражаться в завоевательных войнах и противодействовать обычным военным практикам насилия и грабежа после победы в битве или воздерживаться от них. Но теория справедливой войны была мирской теорией во всех смыслах этого слова [2], и она продолжала служить мирским интересам, вопреки христианскому радикализму. Однако важно отметить, что у христианского радикализма было более одной версии: он мог выражаться и в пацифистском отказе от войны, и в самой войне — крестовом походе по религиозным основаниям. Августин был противником первого; средневековые схоласты, следуя по стопам Аквината, противостояли второму. Классическая формулировка принадлежит Франсиско де Витории: «Различие в религии не может быть основанием для справедливой войны». В течение веков, со времен крестовых походов до религиозных войн в годы Реформации, многие из священников и проповедников христианской Европы, многие лорды и бароны (и даже несколько королей) поддерживали правомерность применения военной силы против неверных: у них была своя версия джихада. Витория, напротив, утверждал, что «единственное и единственно справедливое основание для ведения войны имеется тогда, когда был причинен вред» [3]. Идея справедливой войны была формой аргументации религиозного центра против пацифистов, с одной стороны, и сторонников священной войны — с другой. Хотя ее приверженцы были богословами, но из-за своих противников эта идея приняла вид светской теории — что есть попросту другой способ указать на ее мирской характер.

Так что правители мира сего приняли эту теорию и не вели ни единой войны, не представив ее как войну за мир и справедливость (или нанимали интеллектуалов, дабы те представили ее таковой). Конечно, чаще всего подобная подача была лицемерием — данью, которую порок платит добродетели. Но необходимость выплачивать эту дань открывает тех, кто ее платит, для критики со стороны добродетельных, то есть смелых и добродетельных, каковых совсем немного (однако можно сказать — хотя бы немного). Я хочу сослаться на один героический момент из истории академического мира: где-то около 1520 года преподаватели Университета Саламанки провели торжественное собрание и приняли путем голосования заявление о том, что испанское завоевание Центральной Америки является нарушением естественного права и несправедливой войной [4]. Мне не удалось ничего узнать о дальнейшей судьбе этих достойных преподавателей. Конечно, моментов, подобных этому, было немного, но то, что произошло в Саламанке, говорит о том, что идея справедливой войны никогда не теряла своей критической направленности. Эта теория формулировала мирские основания для ведения войны, но их число было ограничено — и они должны были быть мирскими. Обращение ацтеков в христианство не было справедливой причиной для войны; не были таковыми ни захват золота Америк, ни порабощение ее обитателей.

Такие авторы, как Гроций и Пуфендорф, инкорпорировали теорию справедливой войны в международное право, но возникновение современного государства и юридического (и философского) признания государственного суверенитета оттеснили ее на задний план. Теперь политическая авансцена была занята людьми, подобными описываемым Макиавелли государям, жесткими мужчинами (а иногда и женщинами), которые руководствовались «государственными соображениями» и делали (по их словам) то, что должны были делать. Мирская предусмотрительность восторжествовала над мирской справедливостью; реализм — над тем, что все более третировалось как «наивный идеализм». Правители этого мира продолжали отстаивать свои войны, используя язык международного права, который также был — по крайней мере, отчасти — языком справедливой войны. Но эти оправдания были несущественны, и я подозреваю, что их выдвигали самые малозначительные из интеллектуалов государства. Государства притязали на право воевать тогда, когда посчитают нужным их правители, а правители понимали под суверенной властью то, что никто не вправе осуждать их решения. Они не только воевали когда хотели; они воевали как хотели, возвращаясь к старому римскому принципу, по которому война является беззаконной деятельностью: inter arma silent leges [5]. Он понимался так, что нет закона превыше или вне распоряжений государства; обычные ограничения на ведение боевых действий всегда могли быть отвергнуты ради победы [6]. Аргументы относительно справедливости рассматривались как некая форма морализирования, неуместная в анархических условиях международной ситуации. Для того мира справедливая война была недостаточно мирской.

В 1950-е и в начале 1960-х годов, когда я учился в аспирантуре, реализм был господствующей доктриной в области «международных отношений». Обычными были указания не на справедливость, но на интересы участников ситуации. Нравственная аргументация противоречила правилам этой дисциплины, хотя несколько авторов и отстаивали «интересы» в качестве новой морали [7]. Многие политологи гордились тем, что они — Макиавелли современности, и мечтали шептать на ухо государю; и некоторые из них — достаточно много, чтобы возбудить амбиции остальных, — действительно добились этого. Они придерживались холодности и отсутствия сентиментальности; они учили государей (которых не всегда требовалось этому учить), как достигать результатов расчетливым применением силы. Результаты понимались в перспективе «национальных интересов», рассматриваемых как объективно детерминированная совокупность власти и богатства здесь и сейчас плюс вероятность будущих власти и богатства. Почти всегда считалось, что чем больше и того и другого, тем лучше. Лишь немногие авторы выступали за благоразумные ограничения; моральные ограничения, насколько я помню эти годы, никогда не обсуждались. Теория справедливой войны была сослана на кафедры религиоведения, в богословские семинарии и несколько католических университетов. И даже там, как бы ни были такие места изолированы от мира политики, ее подталкивали к принятию позиций реализма; возможно, в целях самосохранения сторонники теории частично отказались от ее критицизма.

Все это изменил Вьетнам. Хотя потребовалось немало времени, чтобы перемены зафиксировались на уровне теории. То, что произошло, поначалу проявилось в сфере практики. Война стала предметом политических дискуссий; ей противились многие, в основном люди левых убеждений. Они находились под сильным влиянием марксизма; они также говорили на языке «интересов»; они разделяли с государями и преподавателями курсов американской политики презрение к морализированию. И все же опыт войны подталкивал их к нравственной аргументации. Конечно, война в их глазах была крайне неблагоразумной; ее невозможно было выиграть; ее издержки, даже если американцы думали только о себе, были слишком уж высоки; это была империалистическая авантюра, неблагоразумная даже для самих империалистов; она противопоставляла Соединенные Штаты делу национального освобождения, что вызывало отчуждение третьего мира (и значительных частей первого). Но эти утверждения совершенно не могли выразить чувства большинства противников войны, чувства, связанные с тем, что вьетнамские мирные жители систематически подвергались насилию со стороны ведущих войну американцев. Почти против своей воли левые «впали в мораль». Все мы в антивоенном лагере внезапно начали говорить на языке справедливой войны, хотя и не знали, что это именно так называется.

Такие воспоминания о 1960-х годах могут показаться странными, так как сегодня левые, как кажется, слишком поспешны в выдвижении моральных аргументов — и даже абсолютистских моральных аргументов. Но такая характеристика современных левых мне представляется ошибочной. Политизированное, инструментальное и крайне избирательное морализирование действительно распространяется все шире среди левых авторов, но это не серьезная моральная аргументация. Это не то, чему мы научились или должны были научиться за годы вьетнамской войны. Тогда произошло следующее: люди на левой стороне политического спектра, да и многие другие, искали общий моральный язык. И наиболее доступным был язык справедливой войны. Мы все были в несколько «запущенном состоянии», не привыкли говорить о морали публично. Господство реализма лишило нас тех самых слов, в которых мы нуждались и которые медленно осваивали: агрессия, интервенция, справедливое дело, самооборона, неприкосновенность мирного населения, пропорциональность, военнопленные, гражданские лица, двойной эффект [8], терроризм, военные преступления. И мы пришли к пониманию того, что у этих слов есть смысл. Конечно, они могли использоваться инструментально; это всегда верно в отношении политических и моральных понятий. Но если мы уделяли внимание их смыслу, то обнаруживали, что участвуем в дискуссии, которая имеет свою собственную структуру. Как герои романа, понятия теории формируют нарратив или аргументацию, в которой фигурируют.

Когда война закончилась, справедливая война стала одной из теоретических учебных дисциплин; теперь политологи и философы обнаружили эту концепцию; о ней писали в научных журналах, ее преподавали в университетах, а также в военных академиях и военных колледжах (американских). Небольшая группа ветеранов вьетнамской войны сыграла главную роль в том, чтобы этика заняла важное место в учебных программах военных образовательных учреждений [9]. У них были плохие воспоминания. Они приветствовали теорию справедливой войны именно потому, что она в их глазах была критической теорией. На самом деле она была дважды критической: по отношению к поводам для войны и к ее ведению. Я подозреваю, что для ветеранов самым важным было второе. Они не только хотели избежать чего-либо подобного резне в Сонгми (Май Лай) в будущих войнах; они хотели, как и все профессиональные солдаты, провести грань между своей профессией и кровавой бойней. И благодаря своему вьетнамскому опыту они считали, что это должно быть сделано систематически; это требовало не только кодекса поведения, но и теории. Когда-то давным-давно аристократическая честь, как я полагаю, была основой кодекса поведения на войне; в более демократический и эгалитарный век этот кодекс должен подкрепляться аргументами.

И поэтому мы выдвигали аргументы и спорили. Дискуссии и дебаты охватывали широкий круг участников, хотя после завершения войны проходили по большей части в академической среде. Легко упустить из виду, насколько велик академический мир в Соединенных Штатах: это миллионы студентов и десятки тысяч преподавателей. Так что в дискуссиях участвовало множество людей, будущих граждан и армейских офицеров, и теория по большей части преподносилась (хотя это тоже оспаривалось) как руководство к критике происходившего во время войны. Наши кейсы и примеры брались из истории войны во Вьетнаме и формулировались так, чтобы стимулировать критику (в дебатах о ядерном сдерживании также отчасти использовалась терминология справедливой войны, но это были очень специализированные дискуссии, которые занимали намного меньше людей, чем Вьетнам). Это была война, которую нам не следовало вести и в которой мы воевали плохо, жестоко, так, как будто моральных ограничений не существует. Поэтому ретроспективно она стала поводом провести разграничительную линию — и предаться нравственной казуистике, необходимой для определения точного местонахождения этой линии. Со времен блистательного осуждения Паскалем «казуистика» является ругательным словом у философов, занимающихся проблемами этики; она обычно воспринимается как нечто чрезмерно снисходительное, не столько применение, сколько смягчение моральных норм. Однако, когда мы оглядывались в прошлое на случаи из истории вьетнамской войны, мы были более склонны отказать в разрешении, чем дать его, настаивая снова и снова, что совершенное тогда не должно было быть совершено.

Но имеется и еще одна характеристика вьетнамского опыта, которая придавала особую силу нравственной критике войны: это была война, которую мы проиграли; и жестокость, с которой мы вели войну, почти наверняка способствовала нашему поражению. В войне за «умы и сердца», а не за землю и ресурсы справедливость оказывается ключом к победе. Так что теория справедливой войны снова выглядела мирской, практичной доктриной, каковой она и является. И здесь, как я полагаю, кроется глубочайшая причина ее современного триумфа: ныне имеются государственные соображения в пользу того, чтобы воевать справедливо. Можно сказать, что справедливость стала практически военной необходимостью.

Вероятно, и раньше случались войны, в которых намеренное убийство мирных жителей, а также обычное при ведении военных действий легкомысленное отношение к их гибели оказывались контрпродуктивными. Возможный пример — Англо-бурская война. Но для нас Вьетнам оказался первой войной, в которой практическая ценность jus in bello [10] стала очевидной. Конечно, «вьетнамский синдром» обычно воспринимается как отражение иного урока: мы не должны вести войны, непопулярные в нашей стране, на которые мы не склонны выделять необходимые для победы ресурсы. Но на самом деле был еще один урок, связанный с этим «синдромом», но не тождественный ему: мы не должны вести войны, в справедливости которых сомневаемся, а, ввязавшись в войну, должны воевать справедливо, чтобы не вызвать враждебность у гражданского населения, чья политическая поддержка необходима для победы. Во Вьетнаме это были сами вьетнамцы; мы проиграли войну, когда потеряли их «сердца и умы». Но эта идея о необходимости поддержки гражданского населения оказалась и вариативной, и продуктивной: современные боевые действия требуют поддержки различных гражданских лиц, помимо тех, кто непосредственно подвергается риску. Но моральная забота о подвергающемся риску населении по-прежнему крайне важна для обеспечения большей поддержки войны… любой современной войны. Я буду называть это полезностью нравственности. Ее широкое признание есть нечто радикально новое в военной истории.

Отсюда странное зрелище Джорджа Буша — старшего во время войны в Персидском заливе, рассуждающего как теоретик справедливой войны [11]. Вообще-то не вполне, ибо речи и пресс-конференции Буша демонстрировали старую американскую тенденцию (унаследованную его сыном) путать справедливые войны с крестовыми походами, как если бы война могла быть справедливой только тогда, когда силы добра выстроились против сил зла. Но Буш также, по-видимому, понимал — и это было постоянной темой выступлений представителей американской армии, — что войне следует быть войной армий, сражениями бойцов, от которых нужно защитить гражданское население. Я не считаю, что бомбардировки Ирака в 1991 году соответствовали стандартам справедливой войны: защита гражданского населения, несомненно, исключала бы разрушение электроэнергетических сетей и водоочистных станций. Городская инфраструктура, даже необходимая для ведения современной войны, также необходима для существования гражданского населения в современном городе, и в нравственном отношении она определяется этой второй характеристикой [12]. Все же американская стратегия во время войны в Персидском заливе была результатом компромисса между требованиями справедливости и неограниченными бомбардировками предыдущих войн; в принципе выбор целей был намного более ограниченным и селективным, чем, например, в Корее или Вьетнаме. Причины этих ограничений были сложны: отчасти они отражали приверженность интересам народа Ирака (оказавшуюся не очень сильной), надежду на то, что иракцы не примут войну и свергнут начавший ее режим; отчасти же они отражали политические нужды коалиции, которая сделала войну возможной. Эти нужды, в свою очередь, были сформированы освещением войны в средствах массовой информации, то есть непосредственным доступом СМИ к полю битвы, а людей по всему миру — к СМИ. Буш и его генералы считали, что эти люди не проявят терпимости к массовым убийствам мирных жителей, и они, вероятно, были правы (но что для них значила нетерпимость к чему-либо, было и остается совершенно неясным). Вследствие этого, — хотя многие из стран, чья поддержка была крайне важна для успеха в войне, не были демократиями, — политика бомбардировок в важных отношениях диктовалась демосом.

И это по-прежнему верно: средства массовой информации вездесущи, и весь мир наблюдает за происходящим. В этих условиях война должна быть иной. Но означает ли это, что она должна быть более справедливой или лишь должна выглядеть более справедливой, что ее надо описывать — несколько убедительнее, чем в прошлом, — языком справедливости? Триумф теории справедливой войны вполне очевиден. Поразительно, насколько охотно представители армии использовали ее категории в ходе войн в Косово и Афганистане: излагали причинно-следственную цепочку, оправдывавшую войну, и описывали битвы, подчеркивая сдержанность в применении боевых средств. В прошлом аргументы (и объяснения) очень отличались: обычно они исходили не из армии, не от генералов, а от священнослужителей, юристов и профессоров, и им обычно недоставало конкретики и деталей. Но что означает использование этих категорий, этих справедливых и моральных слов?

Возможно, это несколько наивно, но я склонен думать, что во всех западных странах справедливость стала одним из тестов, которые должна пройти любая предлагаемая военная стратегия или тактика, — только одним, и не самым важным, но это все же дает теории справедливой войны место и статус, которыми раньше она никогда не обладала. Теперь легче, чем когда-либо, представить себе генерала, заявляющего: «Нет, мы не можем делать этого; это вызовет слишком много жертв среди гражданского населения; нужно найти иные пути». Я не уверен, что таких генералов много, но представьте себе на мгновение, что они есть; представьте себе, что стратегии оцениваются не только с военной точки зрения, но и с моральной; что жертвы среди гражданского населения сводятся к минимуму; что разрабатываются новые технологии, чтобы избежать побочного ущерба или ограничить его, и что эти технологии действительно эффективны в достижении заявленных целей. Моральная теория инкорпорирована в ведение войны как реальное ограничение в отношении того, когда и как воевать. Помните, что это воображаемая картина, но она также отчасти верна; и она способствует намного более интересной аргументации, чем более стандартное утверждение, что триумф справедливой войны есть чистое лицемерие. Триумф реален, но тогда что остается делать теоретикам и философам?

Этот вопрос в достаточной степени присутствует в нашем сознании, чтобы появились люди, пытающиеся на него ответить. Имеются два ответа, которые я хочу описать и подвергнуть критике. Первый исходит от тех, кого можно было бы назвать постмодернистскими левыми. Они не заявляют, что утверждения о справедливости лицемерны, поскольку лицемерие подразумевает стандарты; они, скорее, говорят о том, что нет никаких стандартов, никакого возможного объективного применения категорий теории справедливой войны [13]. Политики и генералы, которые принимают эти категории, занимаются самообманом — хотя и не в большей мере, чем те теоретики, которые первоначально разработали эти категории. Возможно, новые технологии убивают меньше людей, но не имеет смысла спорить о том, кто эти люди и оправданно их убийство или нет. Невозможно никакое согласие по поводу справедливости или вины и невиновности. Эта позиция резюмируется одной строкой касательно нашей сегодняшней ситуации: «Террорист для одних — это борец за свободу для других». С этой точки зрения теоретикам и философам ничего не остается, кроме как выбрать, на чью сторону встать, и нет никакой теории или принципа, которыми они могли бы руководствоваться в своем выборе. Но это неприемлемая позиция, ибо, согласно ей, мы не можем распознать убийство невинных людей, осудить его и активно противодействовать ему.

Второй ответ — очень серьезно принять нравственную необходимость распознавать, осуждать и противодействовать, а затем поднять теоретические ставки, а именно усилить ограничения, налагаемые идеей справедливости на ведение боевых действий. Для теоретиков, которые кичатся тем, что живут, так сказать, на передовых критических позициях, это очевидная и понятная реакция. Долгие годы мы использовали теорию справедливой войны для критики американских военных действий, а сейчас она присвоена генералами и применяется для объяснения и оправдания этих действий. Понятно, что мы должны сопротивляться. Самый легкий способ сопротивления — делать неприкосновенность мирных жителей все более и более сильным правилом, до тех пор пока оно не превратится в нечто вроде абсолютного правила: всякое убийство гражданских лиц есть преднамеренное убийство (или нечто близкое к этому); следовательно, любая война, которая ведет к убийству мирных жителей, несправедлива; следовательно, каждая война несправедлива. Так пацифизм вновь восстает из самого сердца теории, которая первоначально предназначалась для того, чтобы прийти ему на смену. Такова стратегия, принятая в самое недавнее время многими противниками войны в Афганистане. Протестные демонстрации в кампусах американских университетов проходили под лозунгами «Прекратите бомбардировки!», и аргументация в пользу их прекращения была очень проста (и очевидно верна): бомбардировки ставят под угрозу и убивают мирных жителей. Демонстранты, по-видимому, не ощущали, что стоит сказать что-то еще.

Поскольку я полагаю, что война по-прежнему иногда необходима, это представляется мне плохим аргументом и, в более общем плане, плохим ответом на триумф теории справедливой войны. Он сохраняет критическую роль теории по отношению к войне в целом, но лишает ее той критической роли, на которую она всегда претендовала: внутренней роли по отношению к ведению войны, требующей от критиков пристального внимания к тому, что солдаты пытаются делать, а что пытаются не делать. Отказ проводить такие разграничения, обращать внимание на акты стратегического и тактического выбора говорит о том, что это доктрина радикальной подозрительности. Это радикализм людей, не ожидающих, что им когда-либо придется осуществлять власть или применять силу, и не готовых выносить суждения, которых требуют эти действия. Напротив, теория справедливой войны, даже когда она требует резкой критики конкретных действий в военное время, является доктриной людей, действительно ожидающих, что им придется осуществлять власть и применять силу. Мы можем мыслить ее как доктрину радикальной ответственности, потому что она делает политических и военных руководителей ответственными: прежде всего за благополучие своего народа, но также и за благополучие невинных мужчин и женщин на другой стороне. Ее сторонники восстают против тех, кто не мыслит реалистически оборону своей страны, а также против тех, кто отказывается видеть людей в противниках. Они настаивают, что есть вещи, которые нравственно недопустимо совершать даже в отношении врага. Они, однако, также настаивают, что сами по себе боевые действия не могут быть нравственно недопустимыми. Справедливая война считается — и должна быть — войной, которую можно вести.

Но есть и другая опасность, порожденная триумфом теории справедливой войны, — не радикальный релятивизм и почти абсолютизм, только что описанный мной, но, скорее, некоторое смягчение критичности, перемирие между теоретиками и солдатами. Если интеллектуалов часто приводят в благоговейное молчание политические лидеры, приглашающие их на ужин, то насколько сильнее это относится к генералам, говорящим на их языке? И если генералы действительно ведут справедливые войны, если inter arma законы говорят, то какой смысл во всем, что мы можем сказать? Однако на самом деле наша роль изменилась не настолько сильно. Мы по-прежнему должны настаивать на том, что война — это нравственно сомнительная и трудная деятельность. Даже если мы (на Западе) вели справедливые войны в Персидском заливе, в Косово и Афганистане, это не дает гарантий и даже не является практическим показателем того, что следующая война будет справедливой. И даже если признание неприкосновенности мирных жителей стало военной необходимостью, оно все равно входит в противоречие с другими, более острыми потребностями. Справедливость по-прежнему необходимо защищать; решения о том, когда и как воевать, требуют постоянного и тщательного изучения, как и всегда.

В то же время нам необходимо расширить наше понимание «когда и как», чтобы оно включало новые стратегии, новые технологии и новую политику глобальной эры. Старые идеи могут не соответствовать возникающей реальности: «война против терроризма», если взять наиболее современный пример, требует такого международного сотрудничества, которое крайне плохо разработано как в теории, так и на практике. Нам следует приветствовать участие офицеров в теоретических дискуссиях; это лучше, чем ситуация, когда никто, кроме профессоров, не проявляет интереса к этим спорам. Но нам не следует предоставлять военным монополию на аргументацию. Как гласит старое изречение, война — слишком серьезное дело, чтобы доверять ее военным; это еще более верно в отношении справедливой войны. Постоянная критика ведения войны — крайне важная для демократии деятельность.

II

Позвольте мне тогда предложить два вопроса, порождаемые нашими самыми последними войнами и требующие критического анализа в аспекте справедливости.

Во-первых, это безрисковое ведение войны. Я слышал, как говорят, что это необходимая характеристика гуманитарных интервенций, подобных войне в Косово: солдаты, защищающие человечность, в противоположность солдатам, защищающим свою страну и сограждан, не будут рисковать своими жизнями; или же их политические руководители не осмелятся потребовать, чтобы они рисковали своими жизнями. Поэтому спасение людей, находящихся в отчаянном положении, подвергающихся массовым убийствам или этническим чисткам, возможно только в том случае, если возможна безрисковая война [14]. Но очевидно, что она возможна: войны ведутся на большом расстоянии, с помощью бомб и ракет, очень точно нацеливаемых (в сравнении с крайней неточностью таких вооружений всего лишь несколько десятилетий назад) на силы, осуществляющие убийства и депортации. И технические специалисты или солдаты, нацеливающие это оружие, в наше время в значительной степени неуязвимы для контратак. Нет никакого принципа в теории справедливой войны, который запрещает такого рода боевые действия. До тех пор пока они могут точно нацеливаться на военные цели, солдаты имеют полное право воевать на безопасном расстоянии. И какой командир, заботящийся о своих солдатах, не предпочтет воевать таким образом, когда это только возможно? В ходе своих размышлений о бунте Альбер Камю утверждает, что никто не может убивать, если он не готов сам умереть [15]. Но этот аргумент не кажется применимым к солдатам в сражении, когда весь смысл в том, чтобы убивать, избегая того, чтобы быть убитым. И тем не менее в некотором более широком смысле Камю прав.

Теоретики справедливой войны, насколько мне известно, не обсуждали этот вопрос, но нам явно необходимо это сделать. Массовые убийства и этнические чистки обычно происходят на земле. Эта ужасная работа может быть проделана и с помощью бомб и отравляющих газов с воздуха, но в Боснии, Косово, Руанде, Восточном Тиморе и Сьерра-Леоне использовались такие виды вооружений, как винтовки, мачете и дубинки; убийства и терроризирование населения осуществлялись с близкого расстояния. И безрисковое вмешательство, предпринятое издалека, — особенно если оно в долгосрочной перспективе обещает быть эффективным, — с большой вероятностью вызовет немедленное ускорение убийственных действий на местности. Они могут быть остановлены, только если сама интервенция сместится на землю, и этот сдвиг представляется мне нравственно необходимым. Целью интервенции, в конце концов, является спасение попавших в беду людей, и наземные боевые действия в описанном мной случае и есть то, что требуется для спасения. Но тогда они более не являются безрисковыми. Почему тогда кто-либо будет их предпринимать?

В действительности риски такого рода обычны для jus in bello; хотя есть много примеров того, как солдаты не желают идти на них, есть также много случаев их принятия. Принцип таков: когда именно наше действие, пусть и оправданное, создает риски для невинных людей, мы обязаны делать все возможное для уменьшения этих рисков, даже если это связано с рисками для наших солдат. Если мы в ходе справедливой войны бомбардируем военные цели и имеется гражданское население, проживающее поблизости от этих целей, то нам необходимо внести коррективы в политику бомбардировок — допустим, снизив высоту полетов, — чтобы минимизировать те риски, которые мы создаем для гражданских лиц. Конечно, правомерно балансировать эти риски; мы не можем требовать от наших пилотов вылетать в самоубийственные миссии. Они должны быть, как пишет Камю, готовы умереть, но это совместимо с тем, чтобы предпринять меры по защите их жизней. Как достичь такого баланса, надо отдельно обсуждать в каждом случае. Но мне представляется недопустимым то, что сделало НАТО в ходе войны в Косово, когда руководство альянса заранее объявило, что не пошлет в бой сухопутные силы, что бы ни происходило в Косово после начала воздушной войны. Ответственность за усиление сербской кампании против гражданского населения Косова, ставшее прямым следствием войны с воздуха, несомненно, лежит на сербских властях и армии. Виноваты были они. Но в то же время такой результат наших действий вполне можно было предвидеть, и, поскольку мы ничего не сделали, чтобы приготовиться к этому результату или предпринять какие-то действия в связи с ним, вина лежит также и на нас. Мы навлекли риски на других и отказались принять их сами, даже когда это принятие было необходимо, чтобы помочь другим [16].

Второй вопрос касается завершения войн. Со стандартной точки зрения справедливая война (именно потому, что это не крестовый поход) должна завершаться реставрацией предшествовавшего положения дел. Образцовым примером здесь является агрессивная война, которая заканчивается справедливо тогда, когда агрессору нанесено поражение, его атака отбита и старые границы восстановлены. Возможно, этого не вполне достаточно для ее справедливого завершения: государство — жертва нападения может заслуживать репараций со стороны агрессора для возмещения ущерба, нанесенного его войсками, — более расширенное понимание реставрации, но все же реставрации. И возможно, мирный договор должен включать новые механизмы безопасности, не существовавшие до войны, чтобы статус-кво в дальнейшем был более стабилен. Но это касается прав жертв; теория в обычном ее понимании не распространялась на какое-либо радикальное переустройство враждебного государства, и международное право с его исходными постулатами о суверенитете рассматривало бы любое навязанное изменение режима как новый акт агрессии. То, что произошло после Второй мировой войны в Германии и Японии, было чем-то совершенно новым в истории войн, и легитимность оккупации и политической реконструкции в них по-прежнему является предметом дискуссий, даже среди тех теоретиков и юристов, которые рассматривают обращение с нацистским режимом минимум как оправданное. Поэтому, когда война в Персидском заливе подходила к концу в 1991 году, имелось мало готовности к маршу на Багдад и свержению власти Саддама Хусейна, несмотря на обличения этой власти как нацистской по характеру во время приготовлений к войне. Конечно, были и военные, и геополитические аргументы против продолжения войны после того, как нападение на Кувейт было отбито, но был также и аргумент о справедливости: о том, что даже если Ирак и «нуждался» в новой власти, то данная потребность могла быть удовлетворена только самим иракским народом. Власть, навязанная иностранными армиями, никогда не была бы принята как результат его самоопределения или будущий фактор такого самоопределения [17].

Примеры, связанные со Второй мировой войной, однако, свидетельствуют против этого утверждения. Если навязанная власть является демократической и быстро движется в направлении открытости политического пространства и организации выборов, она может стереть память о том, что была навязана (отсюда разница между западным и восточным режимами в послевоенной Германии). В любом случае гуманитарная интервенция радикально меняет аргументацию по поводу завершения войн, поскольку теперь война с самого начала является усилием по изменению режима, ответственного за бесчеловечные действия. Это можно осуществить через поддержку сецессии, как это сделали индийцы на той территории современной Бангладеш; или через изгнание диктатора, как танзанийцы поступили с Иди Амином; или путем создания новой власти, как это сделали вьетнамцы в Камбодже. В Восточном Тиморе сравнительно недавно ООН организовала референдум по вопросу о сецессии и затем работала над созданием нового государства. Если бы имела место, как следовало бы, гуманитарная интервенция в Руанде, ее целью, несомненно, было бы смещение правящего режима хуту. Справедливость потребовала бы этого смещения. Но какого рода эта справедливость? Кто ее действующие силы и какими правилами они руководствуются в своих действиях?

Как свидетельствует пример Руанды, большинство государств не хотят брать на себя такого рода ответственность; когда они ее все же принимают в силу каких-либо политических причин, то не хотят подчиняться некоторым моральным правилам. В Камбодже вьетнамцы закрыли места массовых расстрелов, — что, несомненно, хорошо, — но затем поставили у власти своих сателлитов, настроенных на служение интересам Вьетнама, и это правительство никогда не смогло обрести легитимность в Камбодже или за ее пределами и не положило конец внутренним конфликтам в стране. Легитимность и прекращение таких конфликтов — это два критерия оценки завершения войн. Оба они, вероятно, требуют почти во всех случаях гуманитарной интервенции чего-то большего, чем восстановление предшествовавшего положения дел, которое, в конце концов, и вызвало кризис, подтолкнувший к интервенции. Однако тесты на легитимность и прекращение пройти трудно. Возникающие здесь проблемы отчасти связаны со стратегическими интересами, как это было во вьетнамско-камбоджийском случае. Но также важную роль играют и материальные интересы. Перестройка властных структур — дело дорогое; она требует выделения значительных ресурсов, а выгоды от этого по большей части умозрительны и нематериальны. Но все же можно указать на пользу морали в таких случаях. Успешная и широкомасштабная интервенция приносит важные блага: не только благодарность и дружбу, но и увеличение мира и стабильности в мире, где нехватка того и другого обходится дорого — и не только для непосредственных жертв этой интервенции. Но все же у любой конкретной страны всегда будут хорошие основания отказаться нести издержки, необходимые для получения этих выгод; или же она возьмет на себя это бремя, а затем найдет основания плохо выполнять соответствующие функции. Поэтому мы по-прежнему нуждаемся в остро критичном взгляде справедливости.

Аргумент по поводу завершения войн аналогичен аргументу о риске: после того, как мы предприняли действия, влекущие существенные негативные последствия для других людей (даже если имеются также и позитивные последствия), мы не можем просто уйти. Представьте себе гуманитарную интервенцию, которая заканчивается остановкой массовых убийств и свержением кровавого режима, — но страна опустошена, экономика лежит в руинах, люди голодны и напуганы; нет ни закона, ни сколько-либо эффективной власти. Силы, осуществившие вмешательство, хорошо поработали, но эта работа не завершена. Как такое может быть? Что же, за то, что ты действовал хорошо, тебе придется расплачиваться приобретением обязанностей опять действовать хорошо… и так снова и снова? Работа добродетельных никогда не заканчивается. Это не кажется справедливым. Но в реальном мире, в мире не только международной политики, но и обычной морали, именно так все и происходит (хотя добродетель, конечно, никогда не является столь незамысловатой). Возьмем афганско-советскую войну. Американское правительство осуществило масштабное вмешательство, воюя руками других, и в конечном счете одержало большую победу: СССР пришлось вывести войска. Это была последняя битва холодной войны. Американское вмешательство, несомненно, имело геополитические и стратегические мотивы; убежденность в том, что борьба в Афганистане является национально-освободительной войной против репрессивного режима, возможно, сыграла какую-то роль в мотивировании тех, кто это вмешательство осуществлял, но союзники, обнаруженные ими в Афганистане, имели очень ограниченные представления об освобождении [18]. После завершения войны Афганистан оставили в состоянии анархии и разрухи. В этот момент американцы удалились и были в этом явно неправы, политически и морально; русские же ушли, и правильно сделали. Мы действовали (относительно) хорошо, то есть в поддержку, вероятно, подавляющего большинства афганского народа, но все же мы были обязаны продолжать действовать хорошо; русские действовали плохо и избежали ответственности: даже если они и были обязаны оказать афганскому народу материальную помощь (выплатить репарации), никто не хотел, чтобы они снова участвовали в афганских делах. Это кажется чем-то аномальным, однако я полагаю, что это точное описание распределения ответственности. Но нам необходимо лучше понимать, как это работает и почему это работает именно так: нужна теория справедливости в завершении войн, использующая реальный опыт гуманитарных (и иных) интервенций, чтобы страны, ведущие подобные войны, знали, каковы будут их обязанности в случае победы. Было бы также полезно, если бы имелась международная организация, которая могла бы определять эти обязанности и даже принуждать к их выполнению (а пока такой нет).

Эта теория справедливости в завершении войн должна будет включать описания легитимных оккупаций, перемены режимов и протекторатов, а также, очевидно, и описание нелегитимных и аморальных действий во всех этих сферах. Это сочетание — именно то, чем всегда являлась теория справедливой войны: она делает морально проблематичные действия и операции возможными, ограничивая случаи их совершения и регулируя их проведение. Когда эти ограничения принимаются, действия и операции оправданны, и теоретик справедливой войны должен сказать это, даже если это звучит как апологетика властей предержащих. Когда они не принимаются, когда жестокости в ходе войны или после нее не ограничены, то он должен сказать это, даже если его назовут предателем и врагом народа.

Важно не застрять ни в режиме оправдания, ни в режиме критики. В действительности теория справедливой войны требует, чтобы мы одновременно сохраняли приверженность обоим режимам. В этом смысле справедливая война подобна хорошему правительству: имеется глубокая и постоянная напряженность между этим прилагательным и существительным, но не обязательно противоречие. Когда реформаторы приходят к власти и улучшают правительство (к примеру, делают его менее коррумпированным), мы должны быть способны признать это улучшение. А когда они слишком долго цепляются за власть и уподобляются своим предшественникам, мы должны быть готовы критиковать их поведение. Теория справедливой войны не является ни апологией той или иной конкретной войны, ни отречением от войны как таковой. Она разрабатывается так, чтобы выдерживать тщательную проверку и внутреннюю критику. Мы по-прежнему нуждаемся в этом, даже когда генералы говорят как теоретики, и, я уверен, всегда будем нуждаться.

Библиография

Камю А. Бунтующий человек. М.: Издательство политической литературы, 1990.

Augustine. The Political Writings of St. Augustine / H. Paolucci (ed.). Chicago: Henry Regnery Company, 1962.

Borovik A. The Hidden War: A Russian Journalist’s Account of the Soviet War in Afghanistan. L.: Faber and Faber, 1990.

Boswell J. Life of Samuel Johnson L.L.D. Great Books of the Western World. Vol. 44 / R. M. Hutchins (ed.). Chicago: Encyclopedia Britannica, 1952.

Buckley W. J. Kosovo: Contending Voices on Balkan Interventions. Grand Rapids: William B. Eerdmans Publishing Company, 2000.

Camus A. The Just Assassins // Idem. Caligula and Three Other Plays. N.Y.: Vintage, 1958.

De Vitoria F. Political Writings / A. Pagden, J. Lawrance (eds). Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Dean H. A. The Political and Social Ideas of St. Augustine. N.Y.: Columbia University Press, 1963.

Fish S. Condemnation Without Absolutes // The New York Times. 15.10.2001. URL: http://nytimes.com/2001/10/15/opinion/condemnation-without-absolutes.html.

Goodson L. P. Afghanistan’s Endless War: State Failure, Regional Politics, and the Rise of the Taliban. Seattle: University of Washington Press, 2001.

Hartle A. Moral Issues in Military Decision Making. Lawrence: University Press of Kansas, 1989.

Johnson J. T. Ideology, Reason, and the Limitation of War: Religious and Secular Concepts, 1200–1740. Princeton: Princeton University Press, 1975.

Smith M. J. Realist Thought from Weber to Kissinger. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1986.

The Gulf War: History, Documents, Opinions / M. L. Sifry, C. Cerf (eds). N.Y.: Times Books, 1991.

Walzer M. Just and Unjust Wars. N.Y.: Basic Books, 1977.

Walzer M. Justice and Injustice in the Gulf War // But Was It Just? Reflections on the Morality of the Persian Gulf War / D. E. DeCosse (ed.). N.Y.: Doubleday, 1992. P. 1–17.

Walzer M. The Triumph of Just War Theory (and the Dangers of Success) // Social Research. 2002. Vol. 69. № 4: International Justice, War Crimes, and Terrorism: The U.S. Record. P. 925–944.

The Triumph of Just War Theory (and the Dangers of Success)

MICHAEL WALZER. Professor Emeritus, School of Social Science, walzer@ias.edu. Institute for Advanced Study (IAS), 1 Einstein dr., 08540 Princeton NJ, USA.

Keywords: just war theory; humanitarian intervention; jus in bello; jus post bellum; war crimes; political realism; justice; proportionality; Vietnam War.

The article considers the potential of just war theory for critiquing contemporary military conflicts and attempts to project its future development. The author provides a historical account of the application of the principles of the just war and indicates the role it played in forming the language used to describe warfare. He notes the incompatibility of the moral principles of just war theory with the political realism that prevailed in academic and political circles through the 1950s and 1960s and traces the decisive influence that the Vietnam War had in changing the paradigm for thinking about how to conduct ethical warfare. The practices applied in the Vietnam conflict preceded the theoretical rethinking which ultimately led to the actualization of a number of concepts: aggression, intervention, justice, proportionality, and war crimes.

The Vietnam War became the first in which the ways of conducting warfare determined the outcome of the conflict, and it made the practical value of jus in bello obvious. Moral concern for the population at risk became essential to support for the war. The author refers to this as “the usefulness of morality,” and its importance has increased with the expanding coverage of conflicts in the media. This shift changes the status of just war theory and reinforces its special significance because following the principles of a just war not only serves morality, but also is required for the success of military enterprises that depend on the support of the civilian population. The need to define the moral principles that apply to combat brings up issues related to the analysis of humanitarian interventions, the most important of which are the desire to wage risk-free war and the problem of how to end a war. To solve these problems, the author proposes a modification of the just war theory based on the experience of actual humanitarian interventions.

DOI: 10.22394/0869-5377-2019-3-117-136

References

Augustine. The Political Writings of St. Augustine (ed. H. Paolucci), Chicago, Henry Regnery Company, 1962.

Borovik A. The Hidden War: A Russian Journalist’s Account of the Soviet War in Afghanistan, London, Faber and Faber, 1990.

Boswell J. Life of Samuel Johnson L.L.D. Great Books of the Western World. Vol. 44 (ed. R. M. Hutchins), Chicago, Encyclopedia Britannica, 1952.

Buckley W. J. Kosovo: Contending Voices on Balkan Interventions, Grand Rapids, William B. Eerdmans Publishing Company, 2000.

Camus A. Buntuiushchii chelovek [L’Homme révolté], Moscow, Izdatel’stvo politicheskoi literatury, 1990.

Camus A. The Just Assassins. Caligula and Three Other Plays, New York, Vintage, 1958.

De Vitoria F. Political Writings (eds A. Pagden, J. Lawrance), Cambridge, Cambridge University Press, 1991.

Dean H. A. The Political and Social Ideas of St. Augustine, New York, Columbia University Press, 1963.

Fish S. Condemnation Without Absolutes. The New York Times, October 15, 2001. Available at: http://nytimes.com/2001/10/15/opinion/condemnation-without-absolutes.html.

Goodson L. P. Afghanistan’s Endless War: State Failure, Regional Politics, and the Rise of the Taliban, Seattle, University of Washington Press, 2001.

Hartle A. Moral Issues in Military Decision Making, Lawrence, University Press of Kansas, 1989.

Johnson J. T. Ideology, Reason, and the Limitation of War: Religious and Secular Concepts, 1200–1740, Princeton, Princeton University Press, 1975.

Smith M. J. Realist Thought from Weber to Kissinger, Baton Rouge, Louisiana State University Press, 1986.

The Gulf War: History, Documents, Opinions (eds M. L. Sifry, C. Cerf), New York, Times Books, 1991.

Walzer M. Just and Unjust Wars, New York, Basic Books, 1977.

Walzer M. Justice and Injustice in the Gulf War. But Was It Just? Reflections on the Morality of the Persian Gulf War (ed. D. E. DeCosse), New York, Doubleday, 1992, pp. 1–17.

Walzer M. The Triumph of Just War Theory (and the Dangers of Success). Social Research, 2002, vol. 69, no. 4: International Justice, War Crimes, and Terrorism: The U.S. Record, pp. 925–944.

---

Переосмысляя «справедливую войну»

ДЖЕФФ МАКМААН
Именная профессура Томаса Уайта по моральной философии, факультет философии, Оксфордский университет. Адрес: Corpus Christi College, OX1 4JF Oxford, United Kingdom. E-mail: jeff.mcmahan@philosophy.ox.ac.uk.

Ключевые слова: теория справедливой войны; современная этика; аналитическая этика; «новые войны»; ревизионистская теория справедливой войны; справедливость; международное право; некомбатанты; самозащита.

Статья предлагает ретроспективный анализ генезиса теории справедливой войны, анализирует причины разногласий, возникших вокруг понятия в современной этической мысли. Обращаясь к развитию теории справедливой войны, автор подчеркивает, что на протяжении истории, начиная с Августина, общий подход в этом вопросе оставался единообразным, укорененным в общих этических представлениях эпох. В период с XVII и до конца XX века теория развивалась в тесной связи с международным правом. Это привело к тому, что теория справедливой войны на содержательном уровне стала смыкаться с уставом ООН и женевскими конвенциями.

И в профессиональной военной среде, и при необходимости дать нравственную оценку тому или иному конфликту точкой отсчета выступает именно теория справедливой войны. Тем не менее определяющий статус этого комплекса этических воззрений все чаще ставится под сомнение. В первую очередь это связывается с практическими трансформациями самой войны. Изменение действующих акторов в военных конфликтах ставит вопрос об адекватности возложения ответственности на государства, а не на отдельных комбатантов. Предметом самой теории также является не закон, но нравственность, что часто упускается из виду при практическом применении идей. Традиционная теория справедливой войны оказывается ограниченно применимой, если рассматривать феномен войны с позиций все более широкого включения в боевые действия гражданского населения. В ней скрывается целый ряд противоречий, укорененных в желании создать набор кодифицированных правил ведения конфликтов, исключив при этом вопрос о справедливости самой войны. Все это в конечном счете приводит к попыткам создать ревизионистскую теорию справедливой войны, которая будет избавлена от указанных автором недостатков.

Перевод с английского Марины Бендет. Статья представляет собой переработанный вариант одноименного текста, вышедшего в двух частях в блоге Opinionator газеты The New York Times (McMahan J. Rethinking the “Just War”, Part 1 // Opinionator. 11.11.2012. URL: https://opinionator.blogs.nytimes.com/2012/11/11/rethinking-the-just-war-part-1; Idem. Rethinking the “Just War”, Part 2 // Opinionator. 12.11.2012. URL: https://opinionator.blogs.nytimes.com/2012/11/12/rethinking-the-just-war-part-2).

---

Если говорить о нравственности, то едва ли найдется хоть несколько вопросов, по которым все в мире придерживаются одного мнения. Представления о нравственности в различных обществах удивительно вариативны, на что нам с удовольствием указывают моральные релятивисты. Помимо этого, внутри каждого отдельно взятого сообщества тоже существуют фундаментальные разногласия, касающиеся нравственной сферы. К примеру, в Соединенных Штатах Америки люди высказывают радикально противоположные взгляды, когда речь заходит о допустимости абортов, сексуальных отношениях, справедливом распределении благ и многом другом. Такие разногласия начинаются с частных вопросов и заканчиваются более общими, поскольку в сфере морали почти не существует общепризнанных норм, на которые люди могли бы сослаться в спорной ситуации. В то же время на протяжении веков и религиозные, и светские мыслители придерживались одних и тех же нравственных позиций в связи с конкретным вопросом морали. Это вопрос о войне; связанные с ним принципы принято объединять в так называемую теорию справедливой войны.

Теория справедливой войны — одновременно и философская традиция, и учение, возникшее на ее основе; у него нет единого канонического изложения, однако в бесчисленных книгах и статьях, посвященных этике войны в целом или нравственности отдельных войн, приводится основной набор составляющих его принципов. В последние десятилетия наиболее весомым аргументом в поддержку философской основы традиционной теории стала классическая книга Майкла Уолцера «Справедливые и несправедливые войны», в которой также исследуется влияние теории на некоторые вопросы — о превентивной войне, гуманитарной интервенции, терроризме или политике ядерного сдерживания.

Традиционная теория справедливой войны, повлиявшая на развитие правил ведения войны и потому тесно с ними связанная, на протяжении по крайней мере нескольких веков не вызывала никаких разногласий. Однако наконец они стали возникать; ниже я расскажу о причинах этого. В своем эссе я кратко опишу развитие традиционной теории справедливой войны, а затем приведу аргументы, которые помогут мне продемонстрировать ее несостоятельность.

Развитие теории

Принято считать, что теория справедливой войны берет начало от сочинений блаженного Августина, хотя многие ее элементы сложились лишь много позже, в ее «классический» период — с начала XVI до середины XVII века. В те времена основные положения теории воспринимались как часть единой системы объективных нравственных принципов, регулирующих все сферы жизни человека. Принципы справедливой войны, подобно принципам, действовавшим в отношении честности, торговли, сексуальных отношений и т. д., применялись в качестве ориентира и при оценке действий отдельных людей. Однако позже, после образования независимых государств и появления у людей четкого представления о том, гражданами какой страны они являются, связанные с войной вопросы стали все более эффективно решаться посредством договоров между странами: тогда же теория стала рассматривать войну как взаимодействие государств, а отдельных солдат — как инструменты, посредством которых действуют государства.

В период с XVII и до конца XX века теория справедливой войны развивалась параллельно с международным правом. Но если поначалу она определяла, как именно развивается право, то к XIX веку и в особенности на протяжении XX столетия право приобрело такое практическое значение, что его теоретики стали инициаторами наиболее значительных изменений в нормативных представлениях о войне, а разработчики теории справедливой войны лишь послушно с ними соглашались.

После окончания Второй мировой войны постепенно сложилось представление о том, что нравственные принципы войны точно выражены в системе принципов справедливой войны, которая, в свою очередь, практически идентична законам, вошедшим в устав ООН и женевские конвенции.

И теория справедливой войны, и международное право разделяют право на вступление в войну (jus ad bellum) и правила ведения войны (jus in bello). Большинство вариантов теории справедливой войны включает шесть принципов jus ad bellum c собственными названиями: морально оправданная цель, легитимность власти, справедливость намерений, необходимость или последнее средство, пропорциональность, наличие разумных шансов на успех. Jus in bello включает три принципа: разделение на военных и гражданское население, необходимость или минимальное применение силы и, опять же, пропорциональность. Система этих принципов дает некоторое представление о нравственности войны, по своей сути практически не изменившееся за последние триста лет. Теория справедливой войны в нынешнем виде значительно отличается от предшествующего, классического варианта этой же теории — прежде всего потому, что она развивалась одновременно с корпусом права, субъектами которого стали не отдельные люди, а государства. Чтобы отличить его от классической основы, некоторые теоретики называют современный вариант традиционной теорией справедливой войны; я же для краткости буду называть его просто Теорией [1].

Важность Теории

Теорию постоянно упоминают в общественных дискуссиях, посвященных конкретным войнам и военной политике. Когда в начале 1980-х годов Епископальная церковь и католические епископы США сделали официальные заявления относительно нравственной составляющей политики ядерного сдерживания, они сравнили эту политику с принципами справедливой войны, которые были подробно изложены и проанализированы католическими епископами. Спустя несколько лет епископы Единой методистской церкви опубликовали книгу, в которой было сказано:

В то время как заявления римских католиков и сторонников епископальной церкви в конечном итоге отсылают к представлениям о справедливой войне, призванным оправдать политику ядерного сдерживания, мы убеждены в том, что логика этой теории полностью дискредитирует приемлемость такой политики с точки зрения нравственности.

Авторы этого труда критиковали ядерное сдерживание с тех же позиций, что и католики, и сторонники Епископальной церкви.

Некоторые профессиональные военные также вполне всерьез относятся к Теории. Ее изучают в основных военных академиях США, причем часто преподающие ее офицеры сами выпускают учебники, призванные пояснить Теорию или продемонстрировать ее применение в деле. (Время от времени военные цинично используют тот или иной принцип Теории. Так, генерал Колин Пауэлл отмечал, что был рад кодовому названию операции по вторжению США в Панаму Just Cause (дословно — «справедливое дело»), поскольку «даже самым ярым нашим критикам придется, обличая нас, произнести эти слова — „справедливое дело“».)

Порой к Теории обращаются и политические лидеры, используя ее в качестве ориентира или для оправдания. За десять дней до вторжения США в Ирак в 2003 году Джимми Картер в газете The New York Times утверждал, что вторжение будет неправильным решением, поскольку нарушит такие принципы справедливой войны, как последнее средство, разделение на военных и гражданских, пропорциональность и легитимность власти, — при этом он, к несчастью, неверно интерпретировал все четыре принципа. В своей благодарственной речи по случаю вручения ему Нобелевской премии мира Барак Обама тоже ссылался на представления о справедливой войне и упомянул такие принципы Теории, как последнее средство, пропорциональность и разделение. Позднее один из помощников Обамы попытался объяснить активное участие президента в актах точечной ликвидации тем, что, прочтя посвященные справедливой войне труды блаженного Августина и Фомы Аквинского, Обама убедил себя в том, что обязан принять личную ответственность за эти действия.

Наступление на традиционную Теорию

Я уже отметил, что в последнее время в связи с Теорией возникает все больше разногласий. Первые трещинки в ее незыблемом фундаменте появились вскоре после публикации в 1977 году «Справедливых и несправедливых войн» Уолцера: тогда несколько философов поставили под вопрос сделанные в книге допущения. Однако за последние пятнадцать лет трещинки превратились в зияющие расщелины. Тому есть две причины.

Первая причина — изменение характера войн. Конфликты последних лет по большей части совершенно не похожи на войны, к которым применима Теория. Сегодня мы часто наблюдаем противостояние не регулярных государственных армий, но регулярной армии и сил, неподконтрольных какому-либо государству. Под это описание подходят основные военные операции США во Вьетнаме, Афганистане и Ираке, а также недавние внутригосударственные конфликты меньших масштабов в Ливии и Сирии. Кроме того, вспомним продолжающееся противостояние между государствами и децентрализованными террористическими организациями, в которые входят представители самых разных стран. Подобные конфликты, особенно с участием боевиков, не поддаются нравственной оценке в рамках государствоцентричной традиционной Теории.

Вторая причина критики, которую сегодня вызывает Теория, в целом не связана с изменениями в практике военных действий. Однако сюда имеет отношение тот факт, что войны во Вьетнаме, Персидском заливе, Югославии и на Ближнем Востоке заставили приверженцев традиции аналитической философии вновь обратиться к теории справедливой войны. При применении Теории для оценки упомянутых войн эти философы столкнулись с трудностями, ранее ускользнувшими от внимания их коллег. Поэтому они попытались разработать более адекватную теорию справедливой войны. Работа над «ревизионистской» интерпретацией еще не завершена, однако в определенных аспектах она является возвратом к классическому варианту, несколько столетий назад уступившему место традиционной теории. К примеру, новая интерпретация возвращается к представлению о том, что в ходе войны гибнут и совершают убийства отдельные люди, а не государства и что именно они, а не их страны несут основную ответственность за участие в войне и военные действия.

Ревизионистский подход получил широкую поддержку у современных теоретиков справедливой войны. Можно с уверенностью утверждать, что существенное большинство авторов или по меньшей мере философов, пишущих об этике войны, сегодня работают в основном в рамках ревизионистского подхода, а не Теории. Однако новость о переменах в отношении к Теории едва ли вышла за пределы малочисленного круга западных профессиональных философов и исследователей, занятых этим вопросом. Будучи сам приверженцем ревизионистского подхода, я полагаю, что всем, кто не входит в эту небольшую группу, тоже важно знать об изменениях в совокупности убеждений, которые на протяжении многих веков определяли нравственные представления о войне и по-прежнему влияют на общественное мнение о ее нравственных принципах.

Ревизионистская теория справедливой войны — не доктрина, но направление научной мысли. Ревизионисты во многом не согласны между собой, однако у них есть преимущества: это и давняя традиция размышлений о нравственности войны, которую они используют в качестве фундамента, и более поздняя традиция четко организованного, кропотливого аналитического обдумывания вопросов морали; у последней они заимствуют, помимо прочего, более широкий, чем у их предшественников, диапазон различий и иных аналитических инструментов. Результатом их усилий должно стать новое представление о справедливой войне, не просто существенно отличающееся от традиционной Теории, но и в целом более приемлемое.

Прежде чем перейти к критике Теории, я дам два пояснения. Во-первых, хотя в целом Теория и соответствует международному праву военных конфликтов, предметом теории справедливой войны остается не закон, но нравственность. Если бы противоречия и несообразности, о которых я буду говорить ниже, можно было свести к праву, они вызывали бы меньшую тревогу. Закон — это артефакт, суть которого вовсе не в том, чтобы поведать истину о реалиях, не зависящих от действий человека. Поэтому закон допускает существенные разночтения. Однако теорию справедливой войны обычно воспринимают как систему принципов, — скорее записанных, чем разработанных с нуля, — которые дают нам объективное представление о нравственной составляющей войны. Если теория справедливой войны больше, чем просто система условностей, и если предложенные мною далее возражения справедливы, нам необходимо отказаться от традиционной Теории справедливой войны.

Во-вторых, термин «война» неоднозначен. В одном из значений «война» — это совокупность всех военных действий, ведущихся всеми сторонами конфликта. В этом значении говорится о Второй мировой войне. Однако «войной» также можно назвать и военные действия одной стороны — возьмем в качестве примера войну, которую Великобритания вела против Германии в рамках Второй мировой. Мои возражения будут касаться в основном войн во втором значении, поскольку лишь таковые могут быть справедливыми или несправедливыми. Так, хотя война Великобритании против Германии была справедливой, Вторая мировая война в целом не была ни справедливой, ни несправедливой.

Вопрос о допустимых действиях и несправедливой войне

Я перехожу к критике Теории. Как я уже отметил выше, теория справедливой войны различает принципы jus ad bellum (право на вступление в войну) и принципы jus in bello (правила ведения войны). Согласно Теории, последние не зависят от первых в том смысле, что допустимость действий воюющих не зависит от того, справедлива или несправедлива война, в которой они участвуют. Все действия, допустимые для тех, кто борется за справедливые цели («справедливые участники войны»), допустимы и для тех, кто борется за несправедливые цели («несправедливые участники войны»). Участники военных действий с обеих сторон имеют одни и те же права, полномочия и обязанности: это так называемое нравственное равенство воюющих сторон, означающее, что, если мы признаем право справедливых комбатантов на участие в военных действиях, мы должны также признать это право и за несправедливыми участниками войны. И те и другие действуют недопустимо лишь в том случае, если нарушают правила jus in bello, то есть воюют недопустимым образом.

У этой идеи есть одно непосредственное парадоксальное следствие: если несправедливые участники войны воюют, не нарушая правил ведения войны, все их действия по отдельности считаются допустимыми; в то же время в совокупности эти действия образуют несправедливую, а значит, недопустимую войну. Но как последовательность отдельных допустимых действий может быть недопустимой в целом?

Разрешая этот парадокс, Теория утверждает, что принципы jus ad bellum применимы только к государству или к представляющему его правительству. А значит, если государство ведет несправедливую войну, то недопустимо действуют лишь члены правительства, ответственные за решение о вступлении в эту войну. Предположим, к примеру, что армия страны Агрессинии несправедливо вторглась в соседнюю страну Миролюбию и захватила ее. Солдаты агрессинской армии не нарушали принципов jus in bello. Однако для того, чтобы разбить армию противника, им пришлось убить более миллиона солдат Миролюбии, причем большинство этих солдат в начале вторжения были гражданскими лицами, которые отправились на фронт добровольцами или были призваны на военную службу лишь для того, чтобы защитить страну от Агрессинии. Если следовать Теории, то единственные люди, поступившие неправильно в связи с этим чудовищным кровопролитием, — это кучка агрессинских политических лидеров, которые всю войну просидели в своих кабинетах и никого даже пальцем не тронули.

Такая точка зрения несовместима с нашими представлениями об убийстве в иных контекстах. Принято считать, что человек, непосредственно совершивший убийство, отвечает за смерть жертвы по меньшей мере в той же степени, что и его сообщник, заплативший ему или заставивший его совершить убийство. В то же время Теория утверждает, что ответственность за несправедливую войну, которая ведется по правилам jus in bello, несут лишь соисполнители, спровоцировавшие убийство (политические лидеры) и, таким образом, поступившие несправедливо; при этом собственно исполнители (несправедливые участники войны) не несут никакой ответственности и не поступают несправедливо.

Однако как несправедливые участники войны могут действовать допустимо в случае, если — и это признает Теория — их цели несправедливы, применяемые ими средства включают намеренное убийство людей, которые не сделали ничего дурного, а в результате их действий погибает также невинное гражданское население? Конечно, они могут быть оправданы, то есть признаны не заслуживающими осуждения, в том случае, если они ошибочно, в порядке заблуждения полагают, что их война справедлива, или если они воюют по принуждению. Но это совсем не похоже на допустимые действия в объективном смысле слова, хотя именно о них в данном случае говорит Теория.

Убежденность Теории в том, что несправедливые участники войны не делают ничего дурного, если соблюдают правила, предоставляет правительствам больше возможностей для развязывания несправедливых войн. Сама Теория не дает никаких моральных объяснений тому, почему человек не должен участвовать в несправедливой войне, вне зависимости от того, насколько она несправедлива. Если бы в 1939 году молодой немец обратился к Теории за ответом на вопрос, вступать ли ему в ряды вермахта, то узнал бы, что для него допустимо участвовать в нацистских военных операциях при условии, что он будет соблюдать принципы jus in bello (к примеру, не станет намеренно нападать на гражданских лиц). В той мере, в которой Теория определила наши представления о нравственности войны, она также позволила солдатам считать, что допустимо убивать людей, которые просто пытаются защитить себя и окружающих от несправедливой агрессии, при условии что жертвы одеты в военную форму, а убийство совершается по приказу компетентных органов власти.

Нравственные принципы самозащиты

Приверженцы традиционной Теории ищут оправдание своему неслыханному заявлению о том, что солдаты, убивающие людей в ходе несправедливой войны, не делают ничего дурного, если убивают по правилам. Они ссылаются на широко распространенное представление: хотя нападать на невинных людей недопустимо, зато нападать на не-невинных людей и убивать их вполне может быть допустимо. Однако Теория придает этим словам особое значение. «Невинный» означает «не представляющий угрозы»: таким образом, во время войны гражданское население считается невинным, а все солдаты — не-невинными. Как следствие, говоря словами Уолцера, право не подвергаться нападению «утрачивают те, кто носит оружие… поскольку они представляют опасность для других людей». Это верно и для справедливых, и для несправедливых участников войны. «Лишь за участие в войне», делает вывод Уолцер, они теряют «право на жизнь… пусть даже они, в отличие от государств-агрессоров, не совершили ничего дурного» [2]. С такой точки зрения любое насильственное действие, совершаемое ради защиты, оправдывает само себя, при условии что оно необходимо и пропорционально.

Подобная интерпретация прав на защиту никак не учитывает разницы между преступными агрессорами и их жертвами или между справедливыми и несправедливыми участниками войн. Право защищаться имеет любой. Такая точка зрения не имеет никаких оправданий вне военного контекста. К примеру, если полицейский вот-вот застрелит бесчинствующего убийцу, убийца не имеет права убить полицейского ради самозащиты, пусть даже для него это единственный способ спастись. В этой и других подобных ситуациях вне военного контекста нравственность самозащиты становится асимметричной: преступные агрессоры и невинные жертвы (а также третьи лица, пытающиеся их защитить) имеют разные права. Жертва имеет и право не подвергаться нападению, и право защищаться, а агрессор — ни того, ни другого. Такое асимметричное представление о нравственности защиты можно обнаружить даже в традиционном понимании прав jus ad bellum, поскольку Теория согласна, что нравственность защиты в отношениях между государствами асимметрична. Нравственные принципы защиты сохраняют симметрию только в рамках прав jus in bello, применимых к непосредственным участникам войн. А значит, Теория включает две точки зрения на нравственность защиты: асимметричный вариант для государств и симметричный — для непосредственных участников войны.

Самозащита гражданского населения

Согласно второй, симметричной интерпретации, все участники войны могут подвергнуться нападению в порядке защиты просто потому, что представляют угрозу для других. Любопытно, что при этом считается, будто нападать на них могут только другие военные, но не гражданские лица. Почему? Приверженцы традиционной Теории сказали бы, что гражданские лица имеют право на нападение ради защиты только в том случае, если на них намеренно напали, — в подобной ситуации нападающие комбатанты, безусловно, могут подвергнуться нападению со стороны защищающихся гражданских лиц. Однако в действительности есть еще три ситуации, в которых нападение на военных со стороны гражданского населения может считаться защитой:

• гражданские лица могут нападать на участников войны, чтобы не пострадать от непреднамеренных последствий военных действий, то есть чтобы не стать «потерями среди мирного населения»;
• гражданские лица могут нападать на враждебных им участников войны в порядке защиты участников войны, выступающих на их стороне. Не всякая защита есть самозащита;
• гражданские лица могут нападать на участников войны, чтобы не пострадать в результате достижения противником целей войны, к примеру ради защиты собственного имущества или свободы: точно так же солдаты воюют, защищая территории или политическую независимость.

Вопрос о самозащите гражданского населения от военных практически не обсуждался в рамках традиционной теории справедливой войны. Однако, поскольку мне представляется крайне маловероятным, что гражданские лица могут не иметь права на самозащиту от намеренного и несправедливого нападения со стороны военных, я буду считать, что Теория допускает первый вариант защиты.

Кроме того, принято считать, что Теория не допускает последний из четырех типов защиты прежде всего потому, что самозащита при подобных обстоятельствах равносильна тому, что человек участвует в войне, не идентифицируя себя с военными и не проводя никаких различий между участниками войны и теми, кто в ней не участвует. (Второй и третий варианты защиты в рамках традиционной Теории обсуждались так мало, что я не стану о них говорить.) Однако если Теория признает за гражданскими лицами право на защиту от солдат, которые в ином случае намеренно нанесут им физический ущерб, то логично предположить, что она также должна признать за ними право на защиту от солдат, которые в ином случае нанесут им ущерб, вызванный поражением в войне (подчинение чужому правительству, которое может отобрать у них земли и прочее имущество, уничтожить их политические институты, отправить их в тюрьму или казнить за попытки сопротивления). Поскольку последний вид ущерба может быть более длительным, он может оказаться и более значимым, чем ущерб, нанесенный тем же гражданским лицам в результате намеренного, но не летального физического нападения. Разве могут гражданские лица получить право защищаться от меньшего ущерба, но не право противостоять большему ущербу, наносимому им одними и теми же людьми?

Пусть Теория и не запрещает гражданским защищаться от намеренных нападений со стороны военных, она все же снижает их нравственный статус, если они решаются на защиту. Дело в том, что гражданские лица, пытающиеся защититься, уже представляют собой угрозу, а потому удовлетворяют критерию Теории и могут подвергнуться нападению. Самозащита превращает их из невинных людей в законную цель. Неважно, что единственная причина, по которой они представляют угрозу, — это несправедливое нападение, которое вынудило их защищаться. А если по этой причине они не несут ответственности за то, что представляют собой угрозу, то ровно по этой же причине справедливые участники войны также не несут ответственности за то, что защищаются от несправедливого нападения на них самих и на их невинных сограждан.

Защитники Теории, безусловно, придут в ужас от вывода о том, что, намеренно нападая на гражданское население, участники войны, в том числе и несправедливые, могут создать условия, в которых получат законное право убивать то самое гражданское население ради самозащиты. Однако именно к такому заключению приводит нас Теория.

Последствия утверждения, что на всех участников войны можно нападать

Приведенная выше критика основана в том числе и на гипотезах, поскольку Теория никогда не предлагала полностью эксплицитного и определенного взгляда на допустимость защиты от военных для гражданских лиц. В то же время она всегда четко высказывалась о том, что любые участники войны в любой момент войны могут подвергнуться нападению со стороны других участников (предполагается, что раненые, капитулировавшие или планирующие капитулировать солдаты уже не представляют собой угрозы, а значит, более не считаются участниками войны). Важно обсудить два последствия этого заявления: одно противоречивое, другое — лишь отчасти логичное.

Предположим, что несправедливые участники войны принимают участие в непрекращающихся зверствах, таких как уничтожение гражданского населения. В войну вступают справедливые участники: они нападают на несправедливых, стремясь прекратить бойню. Согласно Теории, даже несмотря на то что несправедливым участникам войны недопустимо убивать мирное население, они все же действуют допустимо, убивая тех, кто пытается спасти мирное население. Мне сложно представить себе, что это допустимо с позиций нравственности.

Еще одно — и, вероятно, даже более дискредитирующее — возражение состоит в следующем: проистекающее из Теории утверждение, что все участники войны могут подвергнуться нападению, поскольку представляют опасность, несовместимо с другим утверждением — что они не делают ничего дурного, когда начинают войну с внезапного удара по немобилизованным силам другого государства. Если нападающие участники войны действуют допустимо, причина этого — в том, что они нападают на законные цели, то есть на тех, кто может подвергнуться нападению. Однако в такой ситуации противник в момент нападения не представляет угрозы, а значит, согласно Теории, не может подвергнуться нападению.

Приверженцы Теории могут ответить, что во время войны любой ее участник представляет угрозу и что состояние войны наступает в момент, когда осуществляется первый акт агрессии. Чтобы понять, насколько правомерно такое замечание, поставьте себя на место американского моряка в Перл-Харборе накануне неожиданной атаки японской авиации и флота. Моряк не сделал ничего, что могло бы лишить его права не подвергаться нападению со стороны японцев. США и Япония не находятся в состоянии войны, а значит, этот моряк не представляет угрозы для Японии. Безусловно, он, скорее всего, попытается защищаться в случае нападения, однако это не означает, что прямо сейчас он представляет собой угрозу для кого бы то ни было. Считать его угрозой в подобной ситуации — значит признать, что большинство людей большую часть своей жизни представляют собой угрозу для других людей, поскольку большинство людей будет защищаться, если на них нападут. Итак, получается, что моряк не представляет собой угрозы, а значит, сохраняет право не подвергаться нападению. В то же время, если верить Теории, японские военные, неожиданно атаковавшие Перл-Харбор, действовали допустимо даже несмотря на то, что совершенное ими нападение нарушило правила jus ad bellum. Все дело в том, что эти правила применимы только к правительствам, но не непосредственно к военным.

Однако как можно считать, что японские военные не нарушили принципов jus in bello, если они напали и на этого американского моряка, и на множество других моряков, которые не представляли для них угрозы, а значит, не должны были подвергнуться нападению? Я предполагаю, что ответ, сообразный Теории, будет таким: само по себе нападение японцев уже создало состояние войны, в рамках которого начали действовать нравственные принципы jus in bello. Неожиданное нападение, провоцирующее войну, служит сигналом для применения нравственных принципов, которыми она регулируется. Перед атакой состояния войны не было, так что американский моряк имел право не подвергаться нападению. Однако с началом атаки началось и состояние войны, вследствие чего моряк утратил право не подвергаться нападению со стороны солдат противника. Как именно он его утратил? Теория может дать лишь один ответ на этот вопрос: он утратил его, поскольку на него напали. Однако такой ответ не может быть справедливым по двум очевидным причинам.

Во-первых, как я отметил, он несовместим с разработанным Теорией критерием ответственности, ведь моряк не был угрозой в момент, когда на него напали. Во-вторых, такой ответ предполагает, что несправедливые участники войны, вступившие в войну путем неожиданного нападения на противника, лишают своих жертв права не подвергаться нападению, просто нападая на них. Однако право не подвергаться нападению, исчезающее в момент, когда на его носителя нападают, вообще не может считаться правом.

Действительно ли у войны иные нравственные принципы?

Выше я заметил, что симметричное представление о нравственности защиты имеет право на существование только в контексте войны. Вероятно, сторонники Теории с этим согласны, поскольку они часто говорят о том, что война крайне не похожа на обычную жизнь и потому ею должны управлять не те принципы, что применяются в любой другой ситуации. Таким образом, разработчики теории справедливой войны отчасти согласны с политическими реалистами, которые также заявляют, что во время войны обычные нравственные принципы неприменимы. Разница в следующем: реалисты решительно заявляют о том, что на смену принципам, регулирующим обычную жизнь, не приходят никакие другие нравственные принципы, так что война в целом оказывается за пределами нравственности; тогда как сторонники традиционной теории справедливой войны лишь скромно замечают, что, когда начинается война, обычное асимметричное представление о праве на защиту перестает применяться к участникам войны, и ему на смену приходит симметричное представление, входящее в свод правил jus in bello.

Идея о том, что состояние войны требует применения иного свода нравственных законов, широко распространена, но в корне неправильна. Если бы эта идея была корректна, понятие войны приобрело бы огромное практическое значение. В таком случае решение о том, является ли конкретный конфликт войной, определяло бы, какой именно набор нравственных принципов применим к его участникам. Отдельно взятое убийство могло бы считаться вполне допустимым, если бы конфликт, в рамках которого оно совершено, был признан войной, — или совершенно недопустимым, если бы он не расценивался как война. А значит, разница между войнами и конфликтами, которые ими не являются, должна была бы быть достаточно значимой для того, чтобы объяснить, как одно и то же действие может быть допустимым в одном контексте и недопустимым в другом.

Так какие же критерии позволяют отличить войну от иных конфликтов? В своей недавней колонке в The New York Times Джошуа Голдстейн и Стивен Пинкер отметили, что

…обычно под определение [войны] подпадают вооруженные конфликты, в результате которых в бою гибнет не менее 1000 человек в год [3].

Однако этот критерий свидетельствует лишь о масштабе конфликта. Объединив его с представлением о том, что во время войны действуют иные, симметричные нравственные принципы, мы придем к абсурдным выводам. Предположим, к примеру, что в ходе вооруженного конфликта между двумя большими группами, длившегося почти год, в бою погибло 990 человек. Если до конца года больше никто не погибнет, представители неправой стороны будут считаться виновными в убийстве. Однако если им удастся убить еще хотя бы десятерых представителей правой стороны, конфликт будет признан войной, а совершенные ими убийства станут допустимыми. Такая логика могла бы заложить основу для потрясающих алхимических опытов в области нравственности, хотя сама идея в данном случае совершенно абсурдна.

С точки зрения закона войной считается ситуация, когда одно государство применяет против другого вооруженные силы, вне зависимости от масштабов или длительности конфликта. Когда начинается война, происходит нечто, весьма значимое юридически: отношения между воюющими государствами начинает регулировать законодательство, применяемое во время вооруженных конфликтов. Однако это совершенно обычное явление, не дающее оснований полагать, что причина, приводящая к применению определенного свода законов, автоматически приводит и к применению иного набора нравственных принципов.

Все дело в том, что однозначного представления о войне не существует. Отличать войны от иных форм вооруженных конфликтов позволяют разные критерии, применяемые в разных контекстах и по разным причинам. В этой связи важно отметить, что сторонники традиционной теории справедливой войны не разработали ни единого критерия, который позволил бы предполагать, что с началом войны действие нравственных принципов, применимых к иным формам вооруженных конфликтов, приостанавливается, и им на смену приходят иные принципы.

Ревизионистская альтернатива

Традиционная теория справедливой войны непоследовательна и во многом полна противоречий: здесь приведены лишь отдельные примеры. Однако это еще не означает, что невозможно составить непротиворечивое представление о справедливой войне. Задачей ревизионистов стало не только выявление проблем в самой Теории, но и разработка альтернативной теории. В том, что касается нравственных принципов, ревизионистский подход приравнивает войну к другим формам вооруженных конфликтов и тем самым отметает представление о том, что во время войны действуют другие нравственные законы. Согласно ревизионистскому подходу, принципы jus ad bellum применяются не только к правительствам, но и к отдельным солдатам, которые в целом не должны участвовать в несправедливых войнах. Ревизионисты отрицают, что правила jus in bello могут не зависеть от jus ad bellum, и делают вывод о том, что в целом при участии в несправедливой войне невозможно совершать объективно допустимые действия.

Все эти утверждения позволяют заключить, что в основе ревизионистского представления о jus in bello лежит асимметричное представление о нравственных принципах защиты. Если справедливых участников войны обычно оправдывает то, что они нападают на несправедливого противника, то несправедливые участники войны, в свою очередь, вряд ли могут оправдать свои действия тем, что нападают на справедливого противника. Важное исключение составляют случаи, когда справедливые участники войны действуют недопустимо, к примеру добиваются справедливых целей недопустимыми методами. Однако тот факт, что большинство военных действий, совершаемых несправедливыми участниками войны, объективно недопустимы, не означает, что эти участники достойны порицания или заслуживают наказания. Ревизионисты признают, что участники войны действуют под давлением и не уверены ни в фактической, ни в нравственной подоплеке своих действий. Обычно такие смягчающие обстоятельства уменьшают бремя ответственности за причиненное зло, а порой даже делают некоторые действия полностью объяснимыми, хотя и не оправдывают их в объективном плане. Многие ревизионисты, и я в их числе, полагают, что в современных условиях было бы нечестно и непродуктивно подвергать солдат предусмотренному законом наказанию за одно лишь участие в несправедливой войне.

Как следствие, ревизионисты признают, что по меньшей мере сегодня принципы jus in bello, входящие в законы войны, должны быть симметричны — хотя бы по большей части — как для справедливых, так и для несправедливых участников войны. Иными словами, ревизионисты полагают, что законы войны, применимые к ее участникам, сегодня не должны быть связаны не только с нравственными законами, но и с уголовным законодательством, действующим внутри конкретных стран и закрепляющим асимметричные права на защиту за преступными агрессорами и их потенциальными жертвами. Основная причина этого — в отсутствии общедоступных, надежных с точки зрения как нравственности, так и закона способов отличить справедливые войны от несправедливых, а также в отсутствии беспристрастного, наднационального механизма применения асимметричного свода правил. Ревизионисты возлагают надежду на то, что их работа может стать руководством для создания новых международных институтов, которые сумеют пересмотреть законы вооруженных конфликтов и привести их в большее соответствие с нравственным законом.

Библиография

Goldstein J. S., Pinker S. War Really Is Going Out of Style // The New York Times. 17.12.2011. URL: http://nyti.ms/2Ddg2Bf.

McMahan J. Rethinking the “Just War”, Part 1 // Opinionator. 11.11.2012. URL: http://opinionator.blogs.nytimes.com/2012/11/11/rethinking-the-just-war-part-1.

McMahan J. Rethinking the “Just War”, Part 2 // Opinionator. 12.11.2012. URL: http://opinionator.blogs.nytimes.com/2012/11/12/rethinking-the-just-war-part-2.

Walzer M. Just and Unjust Wars: A Moral Argument with Historical Illustrations. N.Y.: Basic Books, 1977.

Rethinking the Just War

JEFF MCMAHAN. White’s Professor of Moral Philosophy, Faculty of Philosophy, jeff.mcmahan@philosophy.ox.ac.uk. University of Oxford, Corpus Christi College, OX1 4JF Oxford, United Kingdom.

Keywords: just war theory; modern ethics; analytical ethics; new wars; revisionist just war theory; justice; international law; noncombatants; self-defense.

The article offers a retrospective analysis of the genesis of the just war theory and analyzes the reasons behind controversies over the concept in modern ethical thinking. The author emphasizes that the development of the just war theory throughout its history since Augustine was generally governed by a uniform approach rooted in common ethical concepts through each succeeding era. From the nineteenth century to the end of the twentieth, the theory evolved in close coordination with international law; at the conceptual level the just war theory began to merge with the UN Charter and the Geneva Conventions.

Just war theory is now the starting point for both the professional military establishment and also for anyone judging the morality of a conflict. Nevertheless, the definitive status of this set of ethical views is increasingly coming into question. These doubts are to a great extent connected with transformations in the practice of war itself. The changing actors in armed conflicts constitute a challenge to the view that states rather than individual combatants are responsible for them. The true subject of just war theory is not law but morality, a fact often overlooked in the practical application of its ideas. Traditional just war theory has only limited application when the increasing inclusion of civilians in armed conflicts is taken into account. The theory papers over a number of contradictions rooted in the desire to create a set of codified rules for management of conflict while excluding the question of the justice of war itself. All these considerations lead ultimately to a revisionist theory of just war, which will be free from the shortcomings exposed by the author.

DOI: 10.22394/0869-5377-2019-3-139-155

References

Goldstein J. S., Pinker S. War Really Is Going Out of Style. The New York Times, December 17, 2011. Available at: http://nyti.ms/2Ddg2Bf.

McMahan J. Rethinking the “Just War”, Part 1. Opinionator, November 11, 2012. Available at: http://opinionator.blogs.nytimes.com/2012/11/11/rethinking-the-just-war-part-1.

McMahan J. Rethinking the “Just War”, Part 2. Opinionator. November 12, 2012. Available at: http://opinionator.blogs.nytimes.com/2012/11/12/rethinking-the-just-war-part-2.

Walzer M. Just and Unjust Wars: A Moral Argument with Historical Illustrations, New York, Basic Books, 1977.

---