Действие второе

Март 1834 г.

Москва. Зоологический сад. Рядом каток. Солнечный день в самом начале весны. Вдалеке слышен духовой оркестр. На траве расставлены несколько столов и стулья; здесь прислуживает официант, появляющийся из-за сцены. За столом сидят Николай Огарев и Николай Сазонов, обоим 22 года. В одной компании с ними Александр Герцен, 22 года. Герцен стоит несколько в стороне и ест мороженое ложечкой. Четвертый молодой человек, Станкевич, 21 года, лежит на траве, надвинув на глаза шляпу. Он, кажется, спит. Его лицо скрыто, и поэтому пока непонятно, кто он. У Сазонова и Огарева самодельные шейные платки цветов французского триколора. Кроме того, у Сазонова на голове берет.

Любовь и Варвара сопровождают госпожу Беер, зажиточную вдову, примерно 50 лет. Прогуливаясь, они появляются в поле нашего зрения.

Герцен. Что не так на картине?

Варвара. Варенька обручилась с кавалерийским офицером… Николай Дьяков. Такой смирный. Мухи не обидит. Да что там мухи… Он у собственной лошади только что прощенья не просит. В остальном весьма удовлетворителен. К моему изумлению, Варенька согласилась и глазом не моргнула. Ну слава Богу, ее будущее теперь устроено. Не то что у некоторых.

Госпожа Беер (в шутку грозит Любови пальцем). Смотри, так и помрешь старой девой. Надо было за барона держаться.

Варвара. Вот видишь? Слушай, что говорит госпожа Беер. Ну, что сделано, то сделано. Это все Мишель виноват, невозможный мальчишка. Чем скорее он отправится в армию, тем…

Госпожа Беер. Ох уж эти дети!..

Любовь. Смотрите, госпожа Беер, ваша Натали вышла на лед.

Они удаляются в сторону катка.

Герцен. Помните, в детстве были такие картинки-загадки… Вроде бы обыкновенные рисунки, но с ошибками – часы без стрелок; тень падает не в ту сторону; солнце и звезды одновременно на небосводе. И подпись: “Что не так на картине?” Твой сосед по парте исчезает ночью, и никто ничего не знает. Зато в парках подают мороженое на любой вкус. Что не так на картине? Братьев Критских забрали за оскорбление царского портрета; Антоновича с друзьями – за организацию секретного общества, то есть за то, что они собрались у кого-то в комнате и вслух прочитали памфлет, который можно купить в любой парижской лавке. Молодые дамы и господа скользят лебедиными парами по катку. Колонна поляков, бряцая кандалами на ногах, тащится по Владимирской дороге. Что не так на картине? (Друзьям.) Вы слушаете? Вы ведь тоже часть этой картины. С некоторых пор профессор Машленков, подмигивая, пристает к нам с философскими вопросами. “Вы желаете понять природу реальности? Ну-с, а что мы понимаем под реальностью? А под природой? А что мы понимаем под пониманием?” А ведь это философия. Но в Московском университете философию преподавать запрещено. Она представляет угрозу общественному порядку. Профессор Машленков читает курс по физике и агрономии, и лишь центробежная сила относит его от чересполосицы к философии природы Шеллинга… (Оглядываясь.) Кетчер!

Входит Николай Кетчер. Огарев и Сазонов здороваются с ним. Он старше их, ему 28 лет. Он слегка раздражителен и мог бы сойти за дядю собравшимся. Он худ и высок, в очках и черном плаще.

Кетчер (Огареву и Сазонову). Отчего вы нарядились французами?

Входит официант с чаем на подносе, расставляет стаканы на столе.

Сазонов. А, заметил! Это оттого, что Франция являет миру прекрасное лицо цивилизации и дарит ему революцию, которая разбивает это лицо в кровь.

Кетчер (уходящему официанту). Благодарю… (Сазонову, ядовито.) Раз уж ты француз, то хоть в присутствии официанта говорил бы по-французски…

Сазонов. D’accord. Mille pardons[19].

Кетчер. Раньше надо было думать…

Огарев. Сазонов, ты пьян.

Сазонов. Это же ты пел “Марсельезу” перед Малым театром.

Огарев. Я был пьян. Я и теперь еще пьян. (Ударяет кулаком по стакану и разбивает его вдребезги.) Мне уже двадцать один, и ничего не сделано!

Входит Полевой. Ему 38 лет, но кажется, что он на целое поколение старше остальных. Он прогуливается и замечает всю компанию.

Полевой. Господа…

Герцен. А, господин Полевой!.. Доброго вам дня!

Полевой. Добрый день… добрый день… (Приподнимает шляпу, приветствуя всех собравшихся. Затем, заметив спящего Станкевича, слегка приподнимает тому шляпу палкой, чтобы разглядеть лицо.) Прошу вас, не вставайте. А, господин Кетчер!

Я получил вашу статью. Мне она понравилась. Но если вы хотите, чтобы я напечатал ее в “Телеграфе”… примете ли вы дружеский совет? Перед тем как отдать ее в цензуру… надо бы одно или два выражения… некоторые намеки… если вы мне позволите…

Кетчер. Но это статья о переводах Шекспира.

Полевой многозначительно и твердо улыбается, пока Кетчер не сдается.

Полевой. Так вы мне доверяете? Великолепно. Очень рад, что смогу ее напечатать… А что это за хорошенькие шарфики? У вас что, кружок?

Огарев. Кружок.

Огарев начинает напевать “Марсельезу”, Герцен и Сазонов подхватывают.

Полевой (встревожен). Немедленно прекратите – прекратите это! Прошу вас! Такое мальчишество! И в какое положение вы меня ставите?! “Телеграф” играет с огнем – заметьте, слова не мои, а произнесенные в Третьем отделении и переданные мне. Они меня могут закрыть вот эдак (щелкает пальцами) – одно неловкое слово – и в Сибирь.

Сазонов. Скоро ли очередь дойдет до нас?

Кетчер. Полагаю, что теперь это зависит от официанта.

Сазонов, подумав, кладет платок в карман.

Сазонов. По-моему, я протрезвел.

Огарев. Мы сами сделали эти шарфы.

Полевой. Не сомневаюсь, господин Огарев.

Огарев. Вы слышали, что произошло? Пятерых наших арестовали и забрили в солдаты. Мы собрали для них деньги по подписке… Кетчера и меня потащили к жандармскому генералу Лесовскому… Последнее предупреждение, благодаря высочайшему милосердию государя.

Полевой. Слава Богу, что есть его императорское величество! Я удивляюсь вам, господин Кетчер, учитывая ваше положение.

Кетчер. Генерал Лесовский сказал буквально то же самое.

Полевой (ужален). Это несправедливо…

Кетчер. Я врач, а не министр просвещения.

Полевой. Моя позиция всем известна. Все слышат мой одинокий голос в поддержку реформ… Но реформ сверху, а не революции снизу. Чего может добиться горстка студентов? Они погубят себя ни за что. Даже имена их будут забыты.

Огарев. Или, быть может, будут жить вечно.

Герцен (Огареву). Ты пишешь поэму?

Огарев вскакивает, вне себя от смущения, и собирается уходить. Он возвращается, чтобы положить несколько монет на стол, затем снова уходит, но только до следующего стола, где садится, повернувшись ко всем спиной.

Прости! (По секрету.) Он сочиняет стихи… притом хорошие.

Станкевич поднимается, не обращая ни на кого внимания.

Сазонов. Проснулся! Станкевич, смотри, произошло явление чая как феномена.

Кетчер (оборачиваясь). За нами следят, вон там… видите его?

Полевой (нервно). Где?

Кетчер. Давайте уйдем.

Станкевич берет стакан чаю.

Сазонов (Огареву). Ник, мы уходим. (Станкевичу.) Десять абсолютных копеек.

Полевой. Нам нельзя оставаться вместе.

Огарев (Герцену). Саша, ты идешь? (Следует за Сазоновым и Кетчером и исчезает из виду.)

Полевой. Вы же понимаете, Герцен. “Телеграф” могут закрыть вот эдак (щелкает пальцами) – и голос реформ в России замолчит на целое поколение.

Герцен. Господин Полевой, для реформы нашего азиатского деспотизма требуется нечто большее, чем по-азиатски дипломатичный “Телеграф”.

Полевой (ужален). А что вы предлагаете, Герцен, вы и ваш кружок? Социализм? Анархизм? Республиканство?

Герцен. Да. Мы отвергли наше право быть надсмотрщиками в стране узников. Здесь дышать нечем, никакого движения. Слово стало поступком, мысль – действием. За них карают строже, чем за преступление. Мы – революционеры. “Телеграфу” нечего нам сказать.

Полевой глубоко оскорблен.

Полевой. Ах вот как. Что ж, когда-нибудь и с вами произойдет то же самое… Появится некий молодой человек и с улыбкой скажет: “Проваливайте, вы отстали от жизни!..” Что ж, готов оказать вам такую услугу. Примите мое почтение, сударь…

Герцен (сокрушенно). А вы – мое, господин Полевой, искреннее.

Полевой поспешно уходит.

(Оборачиваясь.) Этот по-прежнему там ходит… как волк в засаде, голодный волк… Ему не помешало бы новое пальто.

Станкевич (оборачиваясь). Нет… это он меня дожидается. (Герцену.) Знаешь, напрасно ты обидел Полевого. Политические приспособления меняют форму, как облака в призрачном мире.

Герцен (вежливо). Надеюсь, ты скоро поправишься.

Он доедает мороженое и кладет деньги на стол.

Что нам делать с Россией? Тебя, Станкевич, я в расчет не беру, но что делать? Ты помнишь Сунгурова? Его отправили на рудники, конфисковав все имущество. Это имущество состояло из семисот душ. Что не так на картине? Да ничего. Просто это Россия. Поместье здесь измеряется не в десятинах, а в количестве взрослых крепостных душ мужского пола. И борцом за перемены здесь становится не взбунтовавшийся раб, а раскаявшийся рабовладелец. Поразительная страна! Нужен был Наполеон, чтобы затащить нас в Европу. Только после этого от стыда за Россию, за самих себя мысли о реформах забродили в головах у возвращающихся офицеров. Мне было тринадцать лет, когда случилось декабрьское восстание. Однажды, вскоре после того, как царь отпраздновал свою коронацию казнью декабристов, отец повез меня и Огарева прокатиться за город. До знакомства с Ником мне казалось, что во всей России нет второго такого мальчика, как я. В Лужниках мы переехали через реку. Вдвоем мы побежали вверх, на Воробьевы горы. Садилось солнце, купола и крыши блестели, город расстилался перед нами. И мы вдруг обнялись и дали клятву посвятить нашу жизнь мщению за декабристов и даже пожертвовать ею, если потребуется. Это был самый важный момент в моей жизни.

Станкевич. У меня так было, когда я прочел “Систему трансцендентального идеализма” Шеллинга.

Герцен. Это… почти непростительно.

Станкевич. Реформы не могут прийти сверху или снизу, а только изнутри. То, что ты считаешь реальностью, – это всего лишь тень на стене пещеры. (Поднимает руку, прощаясь.) До встречи.

Герцен (холодно). Если она когда-нибудь состоится.

Они расстаются, и Герцен уходит. Входит Белинский. Он похож на нищего, которым, в сущности, и является. Он крайне нуждается в новом пальто. Он взволнован.

Белинский (зовет). Станкевич! Наконец-то хорошие новости. Надеждин предлагает мне работу в “Телескопе”. Шестьдесят четыре рубля в месяц.

Станкевич. На это не проживешь.

Белинский. До сих пор я обходился и без этого.

Станкевич. По тебе видно, что обходился. Но жить на это нельзя.

Белинский. А что мне делать?

Станкевич. Стань… художником. Или философом. Теперь все зависит от художников и философов. Великим художникам дано выразить то, что невозможно объяснить, а философам – найти этому объяснение.

Белинский. Но я хочу быть литературным критиком.

Станкевич. Это работа для тех, чья вторая книга не оправдала ожиданий. У Надеждина за свои шестьдесят четыре рубля ты будешь рецензировать по двадцать книг в месяц: поваренные книги, сборники анекдотов, путеводители.

Белинский. Нет, я буду переводить для “Телескопа” французские романы…

Станкевич. Ах, так ты будешь переводчиком. Это совершенно другое дело! Благородное занятие.

Белинский. Так ты одобряешь.

Станкевич. Но ведь ты… не знаешь французского.

Белинский. Я знаю, что не знаю. Ты можешь одолжить мне словарь?

Их перебивает Натали Беер, которая зовет из-за сцены.

Натали. Николай! Николай!

Станкевич машет ей.

Белинский. Где мне потом тебя искать?

Станкевич. Не вздумай убегать. Ты достаточно умен, чтобы смотреть Натали Беер в глаза, а не пялиться на ее ботинки.

Входит Натали, 20 лет. Она только что с катка и семенит ногами в коньках.

Натали. Николай, вы как раз вовремя, чтобы мне помочь. (Она ставит одну ногу ему на бедро и протягивает отвертку для коньков.) Держите, mon chevalier[20].

Станкевич. À votre service[21]. Белинскому дают работу в “Телескопе”.

Натали (бегло). C’est merveilleux. Vous voulez dire que vous allez écrire pour la revue? Mais c’est formidable. Nous allons vous lire. Nous lisons “Le Télescope” tous les mois, mais je ne comprends pas la moitié – vous devez être très intelligent! Vous serez célèbre sous peu, monsieur Belinsky![22]

Белинский пристально смотрит на ее ботинки.

Белинский. Ну, au revoir[23].

Станкевич. Ты придешь в пятницу?

Белинский (уходя). Вряд ли… Мне нужно закончить три главы к следующей неделе.

Госпожа Беер, Варвара и Любовь возвращаются и встречаются с Натали. Белинский, завидев их приближение, спешно уходит.

Госпожа Беер. У них поместье в Воронеже. Семь тысяч душ. Он учит Натали, что, где ни копни, обязательно найдется что-нибудь философское… По пятницам.

Варвара. Почему только по пятницам?

Натали. Любовь! Здравствуйте, госпожа Бакунина.

Госпожа Беер. Немедленно опусти ногу, что ты еще придумаешь? Господин Станкевич, как поживаете? Вы должны к нам как-нибудь заехать. Не откладывайте.

Натали. Раз так, придется вам самому припасть к моим ногам. Это моя подруга, Любовь Бакунина, и ее мать.

Станкевич кланяется.

Любовь. Давайте я помогу.

Госпожа Беер. Смотрите, лед уже тает… Ну, наконец-то весна начинается.

Любовь. Где ключ?

Станкевич. Простите… Да…

Станкевич передает Любови отвертку. От соприкосновения Любовь смущается еще сильнее.

Натали. Любовь, ты должна прийти на собрание философского кружка. Мы собираемся каждую пятницу у Николая.

Станкевич. Вы живете в Москве?

Любовь. Нет.

Варвара. Мы здесь всего на несколько дней. Хотя у нас в Твери философии тоже хватает. Вы должны познакомиться с моим сыном Михаилом.

Станкевич. Он изучает философию?

Варвара. Да. Он служит в артиллерии.

Любовь (с коньками в руках). Вот.

Госпожа Беер. Нам пора. Так что не забудьте, господин Станкевич.

Госпожа Беер уходит с Варварой. Станкевич кланяется всей уходящей компании, но затем передумывает.

Станкевич. Я провожу вас до коляски. (Обращается к Любови, предлагая понести коньки.) Вы позволите…

Любовь отдает ему коньки.

(Обращаясь к Любови.) Мы сейчас читаем Шеллинга. Может быть, вам…

Натали. Вы понесете мои коньки? Как галантно!

Натали, Любовь и Станкевич уходят вслед за Варварой и госпожой Беер.

Погода меняется… собираются грозовые облака, дождь. Заметно темнеет.

Белинский, скособочившись и сутулясь, рысцой несется на званый вечер. Пальто на нем уже лучше.

Март 1835 г.

Званый вечер – обычный “приемный день” в доме госпожи Беер. Присутствие слуг в ливреях не означает ни большого богатства, ни роскошных интерьеров. Ливреи скорее потрепанные, и масштаб происходящего скорее домашний, чем великосветский.

Слуга в ливрее принимает мокрое пальто Белинского. В комнатах гости больше расхаживают, чем сидят в креслах. Персонажи появляются в поле зрения тогда, когда обстоятельства того требуют. В сцене гораздо больше движения и наплывов, чем можно заключить из ее последовательного описания. Вино, еда, лакеи, гости, музыка и танцы присутствуют на сцене настолько, насколько необходимо.

Мимо торопятся Татьяна и Александра. Они держатся за руки и заговорщицки смеются.

Татьяна. Неужели она!..

Александра. Она-то да, да он не стал!

Обе снова отчаянно хохочут. Петр Чаадаев, 41 год, с высоким лбом и голым черепом, философ-аристократ, кланяется им, в то время как они убегают вместе со своим секретом. Он водворяется на неприметном стуле. Чаадаев расположен скорее принимать желающих побеседовать с ним, чем самому искать такой беседы.

Чаадаев. Чудесно… чудесно… молодежь…

В другой части сцены Шевырев, молодой профессор, с негодованием читает из журнала (из “Телескопа”) Полевому, который слегка пьян и почти не слушает.

Шевырев (читает). “…Я упорно держусь той роковой мысли…” – нет, вы только послушайте: “…Я упорно держусь той роковой мысли…”

Полевой (мрачно). Вы слышали? Закрыли. (Щелкает пальцами.) Вот эдак. Мой “Телеграф” был одиноким голосом реформ.

Шевырев. Вы будете слушать?

Полевой. Разумеется, разумеется. Что?

Шевырев. Этот выскочка – разночинец — по сути, отчисленный студент, которого Надеждин подобрал на помойке, использует “Телескоп”, чтобы насмехаться над нашими лучшими, нашими достойнейшими – нет, вы послушайте вот это: “…Я упорно держусь той роковой мысли…”

Полевой. Попробовал бы Надеждин редактировать настоящий журнал. “Телеграф” играл с огнем. Заметьте, слова не мои, а произнесенные в Третьем отделении и переданные мне!

Шевырев. Вы не хотите слушать.

Полевой. Хочу.

Шевырев. “…Я упорно…”

Полевой. Но чтобы закрыли (щелкает пальцами) – вот эдак, за отрицательную рецензию на пьесу!

Шевырев. “…Я упорно держусь той роковой мысли, что, несмотря на то что наш Сумароков далеко оставил за собою в «Трагедиях» господина Корнеля и господина Расина; что наш Херасков… сравнялся с Гомером и Вергилием…”

Кетчер, довольно пьяный, возникает в круге зрения Полевого.

Полевой. Кетчер! Слышали уже? (Щелкает пальцами.) “Телеграф” играл с огнем и доигрался!

Шевырев. “…что наш могущественный Кукольник с первого прыжка догнал всеобъемлющего исполина Гёте…”

Белинский робко присоединяется к вечеринке, но, услышав, как его собственные слова читают вслух, спасается бегством.

“…и только со второго поотстал немного от Крюковского… – несмотря на все на это, повторяю:

Белинский, уходя, сталкивается с Михаилом, который танцует с Татьяной. Михаил в военной форме. Они незнакомы. Белинский извиняется не глядя и уходит.

…у нас нет литературы!..”

Полевой (Кетчеру). Хорошо еще, что не отправили в Сибирь. И вас тоже, между прочим. Почему вас не арестовали вместе с Герценом и другими?

Кетчер (пожимает плечами). Россия.

Шевырев (перебивает). Это не литературная критика, а попирание святынь ради собственного удовлетворения.

Полевой отводит Кетчера в сторону. В это время входят госпожа Беер и Варвара и встречаются с Михаилом, которого теперь держит под руку Татьяна.

Полевой. Я их предупреждал. Они погубили себя ни за что.

Варвара. Мишель! Я не понимаю, почему ты не у себя в полку.

Михаил. Мой полковник постоянно спрашивает то же самое.

Варвара. Татьяна, в чем смысл танцевать с собственным братом?

Михаил с Татьяной исчезают из виду. Шевырев приклеивается к проходящему мимо гостю (Дьякову) и утаскивает его прочь от его собеседницы, Вареньки.

Шевырев (уходя). Вы уже видели “Телескоп”? Вы только послушайте: “…Я упорно держусь той роковой мысли…”

Входящий Станкевич раскланивается с госпожой Беер.

Станкевич. Госпожа Беер!

К его удивлению, госпожа Беер не обращает на него внимания. Станкевич уходит в том же направлении, что и Белинский; проходя мимо Вареньки, едва не задевает ее. Он еле замечает ее, но она замечает его и смотрит ему вслед.

Варвара. Варенька!.. Что ты сделала со своим женихом?

Дьяков возвращается. Варвара обращается к нему.

О, вы здесь! Вы ведь помните госпожу Беер.

Госпожа Беер. Мы все с нетерпением ждем свадьбы, господин Дьяков.

Дьяков (кланяясь ей). Я счастливейший человек на земле.

Варвара. Пойдемте… (уходя, Вареньке) Постарайся же побольше улыбаться…

Варенька (широко улыбаясь, холодно). Так?

Дьяков берет Вареньку под руку и уводит ее вслед за Варварой, в то время как госпожа Беер замечает Чаадаева и устремляется к нему.

Кетчер (между тем обращаясь к Полевому). Осуждены тайно, после девяти месяцев в предварительном заключении. Троим дали тюремный срок, шестерых в ссылку, причем Герцена дальше всех.

Госпожа Беер, направляясь к Чаадаеву, проходит мимо Полевого, который, к ее удивлению, щелкает пальцами в ее адрес.

Полевой. Вот эдак.

Госпожа Беер (неопределенно). Господин Полевой…

Кетчер (продолжает). И все это за какую-то болтовню за ужином, на котором Герцена вовсе не было. Самое смешное, что Сазонова, который там был, даже не арестовали. А теперь ему выдали паспорт для поездки за границу по состоянию здоровья! Если бы эти люди были врачами, то они бы рассматривали вам гланды через задницу…

Госпожа Беер (Чаадаеву). Петр Чаадаев!

Чаадаев (госпоже Беер). Ваш дом – убежище, в моем случае – от безделья.

Госпожа Беер. Я всем говорю, что это вы написали ту très méchante[24] статью в “Телескопе”.

Чаадаев. Да, я видел… Интересное время.

Госпожа Беер. Время?

Чаадаев. Да, время.

Полевой без приглашения включается в беседу, бросая Кетчера.

Полевой. Да, “Телеграф” доигрался!

Госпожа Беер. Мы говорим о “Телескопе”, господин Полевой.

Полевой. Нет уж, позвольте с вами не согласиться. Мне ли не знать – мой “Телеграф” был голосом реформ. Я льщу себе тем, что к нему прислушивался государь император… Но кто бы мог подумать. Закрыли за отрицательную рецензию на новую пьесу Кукольника.

Чаадаев. Вы могли бы догадаться, что царская семья благосклонно примет пьесу, объединяющую интересы Господа Бога и предков его императорского величества.

Госпожа Беер. Согласитесь, господин Полевой, что вы будете выглядеть весьма нелепо через сто лет, когда “Рука Всевышнего Отечество спасла” станет классикой, а имя Кукольника – символом российского театра.

За сценой слышится грохот опрокидываемого стола, звон падающих бокалов, тревожные возгласы и растерянные восклицания. Белинский, пятясь, задом появляется на сцене. Он рассыпается в извинениях. Вслед за ним входит Станкевич. Кетчер по-рыцарски бросается спасать ситуацию.

Кетчер. Пропустите, я врач!

Госпожа Беер. Ну что такое на этот раз?

Белинский. Я знал, что так получится!

Станкевич. Ничего страшного, Белинский.

Белинский пытается бежать, Станкевич, стараясь его остановить, хватается за карман и отрывает его. На пол падают монета или две и маленький перочинный ножик. Белинский, не обращая внимания, напролом пробивается к выходу.

Погоди… Ты что-то обронил…

Станкевич подбирает монеты. В то же время госпожа Беер отправляется узнать, в чем дело, и застает его в позе, которую она принимает за умоляющую. Она жестом дает понять, что ей не до того, и, не останавливаясь, уходит.

Госпожа Беер…

Полевой (Чаадаеву). Но вы, без сомнения, читали пьесу Кукольника!

Чаадаев. Нет… Я начал, но вскоре потерял интерес и не продвинулся дальше названия.

Станкевича, ползающего по полу, сбивает приход Натали.

Натали. Что вы делаете?

Станкевич. Натали! Ваша мать… В чем я провинился?

Натали. Она… (твердо). Вы дали ей основания полагать, что вы… вы играли моими чувствами.

Полевой (уходя, щелкает пальцами и обращается ко всем, но ни к кому в отдельности). Вот эдак!

Станкевич (поражен). Но… за все время, что я бываю у вас в доме, за весь год, что вы посещаете наши занятия, разве я хотя бы словом или жестом осквернил чистую духовность наших…

Натали (теряя сдержанность). Да ведь уже больше года! (Уходит, оставляя Станкевича в недоумении, и немедленно возвращается. Меняет курс.) Вы… вы жестоки к моей подруге Любови Бакуниной!

Станкевич. Я? Я ни разу даже не…

Натали. Разве вы не замечаете, что нравитесь ей?

Станкевич (заинтересованно). Правда?

Натали дает ему пощечину и начинает плакать. Входит Михаил.

Михаил. Натали?..

Натали. Я вас везде искала.

Михаил. Зачем?

Натали. Чтобы вы потанцевали со мной!

Михаил. Потанцевал с вами?..

Натали. Разве вы не думаете, что я красивая?

Михаил. Никогда об этом не думал.

Натали дает ему пощечину и убегает.

Михаил замечает Станкевича. Они приветствуют друг друга легким поклоном.

Вы Станкевич?

Станкевич. А вы Бакунин.

Михаил крепко пожимает Станкевичу руку.

Михаил. Я думал, что мы никогда не встретимся.

Станкевич. Ваши сестры…

Михаил. Упоминали о моем существовании?

Станкевич. Можно и так сказать. Вы здесь надолго?

Михаил. На неделю или около того. Мои уезжают завтра, но у меня дела в Москве. Армейские хлопоты.

Станкевич. Вы в артиллерии?

Михаил. Не судите по внешности.

Станкевич. Я этому учусь.

Михаил. В артиллерии трудно заниматься ввиду громких взрывов, являющихся неотъемлемой частью артиллерийской жизни. “Система трансцендентального идеализма” плохо известна в армии – там руководствуются абсолютно иными принципами..

Станкевич. Вы читаете Шеллинга!

Михаил. Разумеется! Вы видите перед собой искру неделимого огня созидания.

Станкевич. Вы обязаны прочесть Канта. Мы все кантианцы, включая Шеллинга.

Михаил. Слава Богу, что я с вами познакомился. Где бы нам поговорить? Вы любите устрицы? Отлично. Подождите здесь – я только возьму свою фуражку и немедленно назад. (Оборачивается.) У вас при себе есть деньги?

Станкевич (с готовностью). Есть.

Михаил. После.

Михаил уходит. Через какое-то время Станкевич вспоминает об оброненном ножике и рассеянно возобновляет поиски. Александра и Татьяна быстро проходят через сцену. Их перехватывает Натали, которая меняет направление, чтобы подойти к ним.

Натали. Друзья мои! Я знаю все!

Сестры. Что? Что?

Натали. Его сердцем завладела другая! Погодите, я вам все расскажу!

Сестры. Не может быть! Кто? Откуда ты знаешь? Я думала, что ты ему нравишься!

Натали. Он мне голову морочил!

В то время как они уходят, появляется Любовь.

Сестры. Люба! Здравствуй! Ты ни за что не догадаешься!..

Натали сворачивает и тянет за собой Александру и Татьяну. У них непонимающий вид. Они уходят втроем. Натали шепчет им на ухо.

Чаадаев. Чудесно, чудесно…

Станкевич замечает присутствие Любы. Он прекращает поиски, выпрямляется и кланяется ей, потеряв от скованности способность говорить.

Любовь. Вы что-то потеряли?

Станкевич. Не знаю… Я… (Пауза.) Так вы уже завтра уезжаете домой?

Любовь. Да. Но, может быть…

Любовь не успевает закончить, как Михаил, не успев вернуться, уводит Станкевича.

Михаил. Пойдемте! Люба!.. Как видишь, я познакомился со Станкевичем. Мы идем говорить о Канте. Кант – наш человек. Теперь я знаю, в чем ошибался!

Любовь. Мишель…

Михаил. Что?

Любовь (находится). А как же… армия?

Михаил. Не беспокойся, я все устроил. (Уходя.) Вы должны приехать погостить у нас в Прямухине. Приедете?

Уводя Станкевича, Бакунин едва не сталкивается с Белинским.

Любовь. Прямухино!..

Белинский замечает ее. Видно, что они знакомы. Любовь не замечает его присутствия. Повернувшись, чтобы уйти, она замечает на полу перочинный ножик. Со счастливым возгласом она поднимает его.

Белинский. А… Кажется, это мой…

Любовь прижимает ножик к губам и опускает его за вырез. Она видит Белинского.

Любовь. Ой.

Ошарашенный Белинский кланяется.

Белинский. Я глубоко… глубоко…

Любовь. Простите меня… Я что-то…

Белинский. Ну что вы! Я глубоко… глубоко…

Любовь. Видите ли, у меня такая ужасная память.

Белинский. Память? Ах да. (Оправляется.) Белинский. Философский кружок. В пятницу.

Любовь. Ах да. Вот где я вас видела. Извините, ради Бога. До свидания, господин Белинский. Мы завтра уезжаем домой. (Уходит.)

Входит Шевырев, направляясь к Чаадаеву.

Белинский (сам себе). Дурак!

Шевырев неуверенно задерживается, в удивлении. Белинский приходит в себя.

Профессор Шевырев! Я Белинский. Я посещал ваши лекции по истории русской литературы.

Шевырев (с сарказмом). Вы ошибаетесь, милостивый государь. У нас нет литературы.

Белинский ретируется, в то время как Шевырев подобострастно приближается к Чаадаеву.

Я полагаю, что имею честь говорить с Петром Яковлевичем Чаадаевым. Позвольте выразить мое восхищение вашей книгой…

Чаадаев. Моей книгой?

Шевырев. “Философические письма”.

Чаадаев. А-а. Благодарю вас. Я не знал, что ее опубликовали.

Шевырев. Тем не менее это не помешало ей приобрести множество почитателей… из которых мало столь же восторженных, как… (кланяется). Шевырев, Степан Петрович, профессор истории словесности Московского университета. (Достает из кармана кипу исписанных листов.) Мой экземпляр первого письма, сударь, – лишь несовершенная копия оригинала.

Чаадаев. Позволите взглянуть? (Коротко смотрит.) Нет, не тянет и на это. Я писал по-французски. Я писал, между прочим, что мы, русские, не принадлежа ни к Востоку, ни к Западу, остались в стороне от других народов, стремившихся к просвещению. Возрождение обошло нас, пока мы сидели в своих норах. И вот мои слова… будто свидетельство минувших веков, до изобретения печатного станка.

Шевырев. Да, книга сложная с точки зрения публикации. Именно в связи с этим я и обращаюсь к вам. Нескольким сотрудникам университета было выдано разрешение на публикацию литературного журнала под названием “Московский наблюдатель”… И мы с огромным удовольствием преподнесли бы “Философические письма” читающей публике. (Молчание.) Если вы удостоите нас такой чести. (Молчание.) Вопрос, конечно, в том, как провести текст через цензуру. (Молчание.) Это вполне возможно, я уверен, только надо изменить одно или два слова. (Молчание.) На самом деле два. (Молчание.) “Россия” и “мы”.

Чаадаев. “Россия” и “мы”.

Шевырев. “Мы”, “нас”, “наше”… Они вроде красных флажков для цензора.

Чаадаев. А вместо них… что же?

Шевырев. Я бы предложил “некоторые люди”.

Чаадаев. “Некоторые люди”?

Шевырев. Да.

Чаадаев. Оригинально.

Шевырев. Благодарю.

Чаадаев (пробует вслух). “Некоторые люди, не принадлежа ни к Востоку, ни к Западу, остались в стороне от других народов… Возрождение обошло некоторых людей… Некоторые люди сидели в своих норах…” (Возвращает страницы.) Вы позволите мне подумать над вашим предложением?

Шевырев пятится с поклоном. Спешно входят Александра и Татьяна, возбужденно переговариваясь.

Татьяна. Бедная Натали.

Александра. Она уступила его из любви!

Они торопливо уходят.

Чаадаев. Чудесно… чудесно…

Во время перемены картины Любовь проходит через сцену в танце сама с собой и, в самом конце, вдруг начинает кружиться и исчезает из виду.

Март 1835 г.

На сцене светлеет. День неделей позже. Натали вбегает в комнату в некотором возбуждении, граничащем с легкой истерикой. За ней идет Михаил, слегка пристыженный.

Натали. Со мной, должно быть, что-то не так. Иначе как могло получиться, что вы оба… это так унизительно!

Михаил. Да, но справедливости ради надо заметить, что Николай и я унизили тебя каждый по-своему.

Натали. Я его больше знать не хочу.

Михаил. У Николая все происходит от внутренней сдержанности.

Натали (с подозрительным недоверием). Он что, себя сдерживал?

Михаил. Ну, с тобой у него, вероятно, не было необходимости…

Натали (вспыхивая). Что ты имеешь в виду?

Михаил. У вас просто произошло недоразумение. Вот в прошлом году, в деревне, молодая жена соседа завела его в беседку, поцеловала, сняла с себя все, что там на ней было, и…

Натали. Но ведь вы знакомы всего неделю!

Михаил. Он мне рассказал на прошлой неделе. Мы обсуждали трансцендентальный идеализм за устрицами, и слово за слово…

Натали. Понятно. Ну и что было дальше?

Михаил. Дальше… Мы перешли к разделению духа и материи…

Натали. В беседке.

Михаил. В беседке она потребовала, чтобы он поцеловал ее… в ее… ее – ну ты сама понимаешь.

Натали. Не может быть!

Михаил. Может. Ну, обе ее… обе из них.

Натали. Ох. Ладно, рассказывай дальше.

Михаил. Знаешь, я только что вспомнил.

Натали. Что?

Михаил. Я обещал никому не говорить.

Натали. Ну теперь ты просто обязан сказать.

Михаил. Нет, право, лучше не стоит…

Натали. Михаил!

Михаил (спешно). Одним словом, целуя ее в… бюст, он вдруг осознал, что ему лишь казалось, будто его душа воспаряет к святому союзу с ее душой, а на самом деле происходило отрицание превосходства духа над материей… И он не мог продолжать, ему стало противно… его тошнило…

Натали. И он ей это объяснил, да?

Михаил. Нет, он сбежал. Вот этим я и отличаюсь от Станкевича.

Натали. Чем?

Михаил. Мне противно еще до того, как я начал. Не с тобой, не с тобой.

Натали. Не понимаю, почему это называют романтизмом. (Сбита с толку.) У Жорж Санд все совсем по-другому.

Михаил. На самом деле, я думаю, что ты красивая. Меня просто что-то удерживает.

Натали. Скольких девушек ты целовал?

Михаил. Четверых. Впрочем… ты имеешь в виду не считая моих сестер?

Внезапно Натали страстно целует его в губы.

Натали. Ну вот.

Михаил. Это по-другому.

Натали. Твои сестры угнетают твой природный… твой мощный природный… ну, ты понял.

Михаил. Как?

Натали. Из-за них ты видишь в себе то же, что и они, – всего лишь брата девушки.

Михаил. Правда?

Натали. Они так и не возвысились над своей объективной реальностью.

Михаил (просвещенный). Ну, оно и понятно!

Натали. Я напишу письмо, а ты возьмешь его с собой. Я им все объясню. (Снова целует его.)

Михаил (отступает, тяжело дыша). Пиши письмо.

Лето 1835 г.

Редакция “Телескопа”. Помещение, подходящее для издания малотиражного журнала. Оно мало чем отличается от обыкновенной комнаты. Мы видим входную дверь и дверь во внутреннюю комнату.

Чаадаев сидит, дожидаясь. Из внутренней комнаты входит Белинский с готовым набором и гранками и направляется к единственному столу. Чаадаев встает. Белинский удивлен его появлением. Светскости у Белинского не прибавилось.

Чаадаев. Чаадаев.

Белинский. Белинский.

Чаадаев. А профессор Надеждин…

Белинский. Нет, пока еще нет. Но должен скоро быть.

Чаадаев. Aгa. Могу я сесть?

Белинский. Да. Тут есть стул.

Чаадаев садится. Пауза. Белинский по-прежнему стоит в ожидании.

Чаадаев. Не беспокойтесь, пожалуйста, я не хотел вас отвлекать от…

Белинский (сконфуженно). А-а. Спасибо. (Садится к столу, но ерзает. Открывает конверты с рукописями.) Статья от Герцена из ссылки!

Чаадаев. От Александра Герцена?

Белинский. Вы знаете его?

Чаадаев. Мы были на одном обеде накануне его ареста. Вы готовите сентябрьский номер?

Белинский. Июльский.

Чаадаев (помолчав). Но теперь август.

Белинский. Я знаю. Но что же делать?!

Чаадаев. Поставьте на обложку сентябрь… Надеждин обедает?

Белинский. Нет, он на Кавказе.

Чаадаев. Aгa. Что ж… в таком случае…

Белинский. Но я жду его со дня на день.

Чаадаев. И тем не менее.

Белинский (в сильном смущении). Я не вполне понял…

Чаадаев. Виноват, целиком моя ошибка.

Белинский. Он уехал на Кавказ на несколько месяцев.

Чаадаев. Конечно.

Белинский. Он оставил меня за главного.

Чаадаев. В самом деле? Позвольте вам сказать, что качество “Телескопа” заметно улучшилось в последнее время и более чем искупает нерегулярность появления новых номеров.

Белинский (мрачно). А, так вы заметили.

Чаадаев. Не беспокойтесь. Было бы неплохо, чтобы Шевыреву достало ума пропустить пару номеров “Наблюдателя”, вот славная была бы от него передышка.

Белинский мгновенно веселеет и начинает почти злорадствовать, полностью забывая о своей стеснительности. Говоря о знакомых предметах – литературе и критике, он преображается.

Белинский. Именно! Я готовлю статью против него. Шевыреву не будет пощады! Я думал, меня буквально стошнит, когда я прочел его эссе о светскости и аристократизме в литературе. Аристократизм и искусство – не одно и то же. Аристократизм – это атрибут касты. Искусство же есть предмет мысли и чувства. Иначе любой щеголь может прийти сюда и заявить, что он писатель.

Чаадаев (вежливо). В самом деле…

Белинский. Я тут растрачиваю свою молодость, подрываю здоровье и наживаю врагов на каждом углу. А ведь мог бы быть окружен почитателями, которым не нужно от меня ровным счетом ничего, кроме как лишить меня независимости. Потому что я верю, что только литература может, даже теперь, вернуть нам наше достоинство, даже теперь, одними словами, которые проскочили, увернулись от цензора, литература может быть… может стать… сможет…

Чаадаев. Вы хотите сказать, что литература может иметь общественную цель…

Белинский. Нет! Пропади она пропадом, эта общественная цель. Нет, я имею в виду, что литература может заменить, собственно, превратиться в… Россию! Когда у художника есть общественная цель, он всего лишь писака, может – талантливый, но этого недостаточно, нам от этого не легче, если всякий раз при слове “Россия” мы начинаем смущенно ухмыляться и дергаться, как полоумные. “Россия!” А, ну да, извините. Вы же сами понимаете: глухомань – не история, а варварство; не закон, а деспотизм; не героизм, а грубая сила, и вдобавок эти всем довольные крепостные. Для мира мы лишь наглядный пример того, чего следует избегать. Но великий художник способен все изменить, я имею в виду Пушкина до, скажем, “Бориса Годунова”, он теперь, конечно, исписался, и будут другие, я знаю, что будут, и скоро, у нас все новое растет не по годам, а по часам. Вы понимаете, о чем я? Когда при слове “Россия” все будут думать о великих писателях и практически ни о чем больше, вот тогда дело будет сделано. И тогда, если на улице Лондона или Парижа вас спросят, откуда вы родом, вы сможете ответить: “Из России. Я из России, жалкий ты подкидыш, и что ты мне на это скажешь?!”

Чаадаев. Если позволите, я замечу вам, как ваш почитатель, – вы наживаете врагов не столько вашими убеждениями, сколько вашими… вашим стилем. Люди к нему не привыкли.

Белинский. А что мне делать? Ведь книга меня не под локоток берет, а за горло хватает. Мне нужно успеть шлепнуть мои мысли на бумагу, пока они не растерялись, да еще и поменять их на ходу, здесь все годится, тут не до стиля, тут дай бог без сказуемого не остаться. Хаос, чрезмерность и никакой жалости.

Чаадаев. Да… интересное время. (Собирается уходить, но колеблется.) Я, кстати, принес тут кое-что для Надеждина. Произведение не новое. Вероятно, для публикации не подойдет.

Белинский. Что вы, наверняка все не настолько плохо.

Чаадаев. В России – настолько.

Белинский. А, ну да.

Чаадаев. Я полагаю, сейчас самое время – в том смысле, что нынешний цензор являет собой образец почти невообразимой глупости.

Белинский. Да… но если он пропустит вашу статью, что случится, когда?..

Чаадаев…когда наши господа прочтут? Если у них есть хоть капля здравого смысла, они ее проигнорируют.

Белинский. Но у них нет ни капли.

Чаадаев. В таком случае “Телескоп” вспыхнет в пламени славы и мы все сгорим дотла. Каким образом мы превратились в Калибана Европы? Мы стоим на одной ноге, не так ли, и должны повторить весь курс образования человека, который мы не усвоили. Я разделяю ваши чувства, здесь есть даже ваши обороты… (Берет рукопись.) Позвольте… вот, например: “…nous sommes du nombre de ces nations qui ne semblent pas faire partie intégrante du genre humain, qui n’existent que pour donner leçon au monde…”[25]

Белинский (притворяясь, что понимает). Да… действительно… действительно…

Чаадаев. Надеюсь, это не слишком… аристократично на ваш вкус.

Белинский (смотрит в страницы). Нет… Нет…

Чаадаев. Я подожду, пока вы прочтете. Ваше мнение…

Белинский. Я потом прочту.

Чаадаев (разочарованно). Что ж… надо полагать, Надеждин меня известит, если он решится схлестнуться с цензором. Прощайте…

Белинский (смотрит в страницы). Да… Да… Прощайте…

Чаадаев уходит.

Убедившись, что Чаадаев ушел, Белинский впадает в приступ яростного самоуничижения. Он бьет себя, колотит мебель и, наконец, начинает кататься по полу.

Чаадаев возвращается и застает Белинского за этим занятием.

Чаадаев. Виноват, целиком моя ошибка. Я пришлю вам текст на русском. (Забирает рукопись, кланяется и уходит.)

Белинский садится за стол и роняет лицо на руки.

Весна 1836 г.

Белинский спит за столом, положив голову на руки. Он просыпается, когда входит Михаил.

Михаил. Белинский…

Белинский. А, Бакунин… прости… Заходи! Очень рад. Садись. Который час?

Михаил. Не знаю. Надеждин здесь?

Белинский. Нет. Ушел в клуб, показывать статью цензору.

Михаил. Черт… Ну ничего, слушай, сколько у тебя при себе денег?

Белинский. У меня? Ты извини, если бы у меня были…

Михаил. Я в долг не прошу.

Белинский. Ну… у меня рублей пятнадцать.

Михаил. Для начала хватит. Это будет гонорар за статью, которую я написал для “Телескопа”. (Дает Белинскому несколько страниц.) Жаль, тебя не было на последнем собрании. Мы со Станкевичем открыли новую философию.

Белинский. Я был на последнем собрании. Может, подождешь, пока Надеждин вернется? Ах, так это перевод… Фихте.

Михаил. Станкевич все проверил перед отъездом. Он отправился лечить чахотку на Кавказ. Кажется, тебе тоже туда пора. Как ты считаешь?

Белинский. Да как же я могу?..

Михаил. Конечно, ты прав, тебе нужно сначала прочитать перевод. Фихте – вот наш человек! Теперь понятно, что было не так с Шеллингом. Каким образом я знаю, что мир существует? Я знаю это, когда чайка гадит мне на голову. Мир существует там, где я с ним взаимодействую. Я – это все, кроме него, ничего нет. Наконец-то у нас есть философия, в которой все сходится! Кстати, Белинский, что ты знаешь о графе Соллогубе? Говорят, он пишет.

Белинский. Соллогуб? Фат. Пишет о светском обществе. Не то чтобы заслуживает презрения, но цена ему грош. Пудрит волосы.

Михаил. Ну, я в любом случае его отважу. Натали получила письмо от сестер. Вроде бы он волочится за бедной Татьяной… Ой, я забыл… (Открывает дверь и кричит.) Эй, человек!.. Попроси мадемуазель Беер подняться!.. Между прочим… (Дает Белинскому несколько визитных карточек.) Я тебе показывал? Михаил Бакунин… Учитель математики…

Белинский. Ты мне уже давал. Нашел себе учеников?

Михаил. Не всё сразу. Кстати, если ты узнаешь о ком-нибудь… Отец меня подвел, очень подвел. Попытался упечь меня к губернатору в Тверь. Сам виноват, что я распрощался с родным очагом… Но, Господи, как я иногда скучаю по дому. Да еще Станкевич на Кавказе по предписанию доктора, и Бееры скоро отправляются в деревню… Я подумываю, не простить ли старика. Может, ты приедешь к нам погостить?

Белинский. Погостить?

Михаил. В Прямухино. Будем вместе изучать Фихте.

Белинский. Ну, я там буду глупо выглядеть.

Михаил. У нас там все довольно скромно. Все, что тебе нужно, – это чистая рубашка… Рублей пятнадцать, я больше тебя никогда ни о чем не попрошу.

Белинский. Я не могу дать. Извини, я… у меня намечается встреча.

Михаил (без обиды). Еще одна провинциальная девка?

Белинский. Нет, та же самая.

Натали появляется позади него.

По крайней мере, она настоящая женщина, хоть и девка.

Михаил (обращаясь к Натали). Он не тебя имеет в виду.

Натали (покорно). Я знаю.

Михаил. Я написал Татьяне – можешь прочесть. Я сказал ей вернуть Соллогубу все его письма.

Белинский. Мадемуазель Беер…

Натали. Здравствуйте, Виссарион. Вас не было на философском кружке.

Белинский. Я был. Нельзя ли потише? Надеждина кое-кто дожидается в его кабинете.

Михаил. Кто это?

Белинский. Каминский. Издатель исторических книг.

Михаил. Серьезно? Я знаю историю. (Уходит во внутреннюю комнату и закрывает дверь.)

Белинский. Хотите присесть?

Натали. Спасибо. (Садится.) Вот теперь стул существует. И я существую в том месте, где соприкасаюсь со стулом. А все-таки, кого вы назвали девкой? Жорж Санд?

Белинский. Фихте на самом деле не имел в виду… Он говорил об отпечатке сознания на природе… о собственном Я.

Натали. По крайней мере, у Фихте мы все равны. Не то что Шеллинг. У того нужно было быть художником или философом, гением, чтобы служить моральным примером для нас, простых смертных.

Белинский. Да! Совершенно верно! Полная демократия в области морали! Фихте нас снова посадил в седло!

Натали. Михаил страшно сердится на Татьяну. Ей что, нельзя быть в седле?

Белинский. В седле?

Натали. У Татьяны есть поклонник, граф Соллогуб. Женщина создана для того, чтобы ее боготворили. По крайней мере, русская женщина. Или немка, разумеется… Быть воплощением Идеала… сестрой, ангелом, Прекрасной Душой..

Белинского отвлекает шум голосов из внутренней комнаты.

Бормотание за дверью становится оживленней и добродушней. Михаил смеется.

Белинский. Интересно, что там происходит.

Натали (с неожиданной страстью и гневом). Как вы смеете обзывать Жорж Санд девкой? Она освободила себя от женского рабства! Она святая!

Белинский (озадаченно и с тревогой). Ну что вы…

Натали (начинает рыдать). Я хочу быть француженкой. Или испанкой, или итальянкой, или даже норвежкой. Хоть голландкой!.. Или любой…

Михаил выходит из внутренней комнаты с книгой и деньгами в руках.

Михаил (весело). Готово! (Дает Натали свое письмо, а Белинскому – деньги.)

Натали читает письмо.

Белинский. Это откуда?

Михаил. Каминский заказал мне перевод одной немецкой исторической книжки. Восемьсот рублей, половина вперед – теперь я им всем покажу! Вот, возьми купи себе пару ботинок – теперь ты просто обязан приехать. Пойдем, Натали, мой посох, моя ученица, сестра моя в радости и горе…

Натали. Это письмо ревнивого любовника! Мне ты таких писем никогда не писал.

Михаил. Ну что теперь еще?

Натали. Tu es vraiment un salaud! Adieu. (Запускает в него письмом и выходит.)

Михаил поднимает письмо.

Михаил (переводит Белинскому). “Ты в самом деле негодяй. Прощай…” Мне пора. Увидимся в Прямухине – ты должен познакомиться с сестрами. (Выходит вслед за Натали.)

Промежуточная сцена. Ноябрь 1836 г.

Пианино. Станкевич играет в четыре руки с Любовью. Он бросает играть и резко встает.

Станкевич. Любовь! Я должен вам сказать! В ваше отсутствие я был…

Любовь (помогает ему). На Кавказе.

Станкевич…будто в огне. Вы у меня не первая. Я стою перед вами… оскверненный.

Любовь. Вы не должны об этом говорить.

Станкевич. Должен, должен – мне так больно в груди, оттого что мои губы касались другой!

Любовь (пытаясь понять). Груди?

Станкевич (ошарашен). Губ, других губ. (Подозрительно.) А что, Михаил рассказывал?..

Любовь. Нет! В вас я нашла отражение своей внутренней жизни.

Станкевич. Я прощен?

Любовь. Николай, ведь и я не пришла к вам незапятнанной.

Станкевич. О моя милая…

Любовь. Но по сравнению с нашей возвышенной любовью что может значить какой-то поцелуй в беседке.

Станкевич (подпрыгивает). Он вам рассказал! О Боже!

Любовь. Нет!

Станкевич. Кто же тогда?.. Священник!

Любовь. Нет! Нет!

Станкевич. Тогда что вы имеете в виду?

Любовь. Барон Ренн поцеловал меня в беседке!

Станкевич. Ох! Я тоже целовался в беседке. Но мне не понравилось.

Любовь. Мне тоже не понравилось. Там и было-то всего два поцелуя.

Пауза.

Станкевич. Где?

Любовь. В беседке.

Пауза. Кажется, что они вот-вот поцелуются. Он теряет решительность, садится и снова начинает играть.

Декабрь 1836 г.

Крошечная комната Белинского с одним окном. В окружающем ее большем пространстве угадывается прачечная, с ее паром, чанами и сушащимся бельем. На заднем плане слышен шум прачечной – белье, ворочающееся в чанах, льющаяся вода…

В комнате небольшая кровать, конторка, обтрепанная кушетка, на которой вперемешку лежат книги и свертки, и дровяная печка. На полу стопками лежат газеты, журналы и бумаги рядом с примитивным умывальником и ночным горшком.

На кровати лежит Катя, молодая женщина, в одежде и в пальто.

Слышны шаги Белинского, поднимающегося по лестнице. Он входит, неся в руках всякий деревянный мусор, подобранный на улице для печки. Он не ожидает встретить здесь Катю, которая садится на кровати при звуке его шагов. Она испугана, пока не увидела, что это он.

Белинский. Катя… Я думал, ты уже не вернешься. Я беспокоился.

Катя. Я так напугалась. Полиция приходила с обыском, пока ты был в деревне.

Белинский. Я знаю.

Катя. Я боялась, что они снова придут.

Белинский кладет дрова для топки рядом с печкой.

Белинский. Я затоплю, когда станет холодно.

Катя. Они даже в печке искали.

Белинский. Они себя прилично вели с тобой? Не оскорбляли?

Катя. Кого, меня?

Белинский (меняет тему). Ну, раз ты ничего такого не заметила… Они для допроса приходили. Надеждина отправили в ссылку. Чаадаев под домашним арестом. (Смеется.) Цензор лишился своих трех тысяч в год. Говорят, что он пропустил статью Чаадаева за карточной игрой.

Катя. Тебя не было дольше, чем ты обещал… Почему ты мне не писал?

Белинский. Ты же неграмотная.

Катя. Ну и что.

Белинский. Ты права. Прости. Что же ты делала, когда кончились деньги?

Катя. Свои драгоценности продавала.

Белинский. О нет, надеюсь, что нет! (Он обнимает ее и ласкает через одежду.) Нет, все на месте. (Целует ее.)

Катя. Как там было, куда ты ездил?

Белинский. Там была… семья. Удивительная. Я, конечно, знал, что бывают семьи. У меня у самого была семья. Но я и не представлял, что такое может быть.

Катя. Ты мне привез что-нибудь?

Белинский. И само это место, Прямухино. Представь, раннее свежее утро: все чирикает и квакает, посвистывает и плещется, будто природа беседует сама с собой… Там понимаешь, что Вечное и Универсальное может быть реальнее, чем твоя обыденная жизнь, чем эта комната и весь мир, замерший за ее окнами. Там начинаешь верить в то, что можно подняться над собственной жизнью и слиться с Абсолютом.

Катя (у нее не хватает терпения слушать). Ты можешь мне по-человечески рассказать, как там было?

Белинский. Ужасно.

Он сдается и начинает всхлипывать. Катя, расстроенная и встревоженная, обнимает его и держит, пока он не приходит в себя.

Катя. Ничего… ничего… Ну что ты?

Белинский (оправляется). Не учись грамоте, Катя. Слова все только путают. Они выстраиваются как им угодно, безо всякой ответственности за обещания, которые не могут выполнить, и делай с ними что хочешь! “Объективный мир – это пока бессознательная поэзия души”. Что значат эти слова? “Духовный союз прекрасных душ, достигающих гармонии с Абсолютом”. Что это значит?

Катя. Я не знаю.

Белинский. Они ничего не значат, а ведь я понимал их так ясно! Но когда все эти изысканные фразы лопнули, как пузыри, Бакунин вдруг взъярился на меня, не знаю отчего, и мне ничего не оставалось, кроме как вернуться домой, не имея даже работы… Но я высказал Бакунину, что я о нем думаю.

Слышно, как Михаил топает по ступеням и кричит: “Белинский!” сердитым голосом. Катя, без малейшей подсказки или беспокойства, натягивает на себя одеяло. Видно только ее лицо.

Михаил вламывается с письмом в руке.

Михаил. Так, давай уж объяснимся!

Белинский. Может быть, ты сядешь?

Михаил. Здесь не на чем сидеть, и я не собираюсь задерживаться.

Белинский. Тебе не понравилось мое письмо.

Михаил. Мне не нравится, когда мне читают лекцию о предмете, о котором ты не имел бы никакого понятия, если бы мы со Станкевичем не перевели его для тебя и не взяли бы тебя в ученики. Мне не нравится, когда сопливый копеечный рецензент располагается у меня в доме и начинает читать мне нотации о моем поведении, будто я коллежский асессор какой-то. Когда он оскорбляет моих родителей и строит глазки моей сестре, которая может выбирать женихов среди лучших людей губернии.

Белинский пошатывается, как от удара.

Белинский. А… а… так вот в чем дело…

Михаил. Ха! Делал бы из себя посмешище с Александрой, мне все равно. Но я возражаю – мне мерзко, – что бедная Татьяна попалась на твое интеллектуальное кривляние, и ловила каждое твое слово, и смотрела на тебя как на… будто на… (Падает Белинскому на грудь и рыдает.)

Белинский (в смятении). Что?.. Что случилось?

Михаил. Татьяна! Татьяна! Прости меня, Белинский, прости меня, мои грехи в десять раз больше твоих! Я сам не знаю, как назвать то, что я испытываю к ней, но я пропал – все мои идеалы бессильны против моей… моей… моей ревности…

Белинский. Ты ревновал ко мне?

Михаил. Это была пытка…

Белинский тронут. Он обнимает Михаила.

Белинский. Бакунин, Бакунин…

Михаил замечает, что Катя пристально на него смотрит.

Михаил. О… простите, сударыня… (Он отстраняется от Белинского.) Бакунин. (Белинскому.) Мне в самом деле нужно идти. Станкевич передает привет. Я тебе говорил, что они с Любой договорились переписываться? Это секрет пока еще, но их письма прекрасны. Я их читаю Натали, и мы считаем, что он ее достоин. Варенька, к сожалению, дала слабину, – мне пришлось написать ей об этом животном, Дьякове. Но я этим занимаюсь. Извини, если я немного… ну сам знаешь… Но между нами все опять в порядке, да? Что ты будешь делать без “Телескопа”?

Белинский. Не знаю.

Михаил (бодро). Хорошо, по крайней мере, что тебя в Сибирь не отправили. Ну, à bientôt[26], увидимся в пятницу. Ты что читаешь?

Белинский. Фихте, разумеется. А что?

Михаил (презрительно). Фихте? Читай Гегеля. Гегель – наш человек. Фихте все уговаривал объективную реальность исчезнуть. Неудивительно, что я не туда зашел! (Кланяется Кате.) Сударыня, тысяча извинений. (Уходит.)

Катя. Хм!.. (Передразнивает его.) Александра!

Белинский достает из кармана маленький перочинный ножик.

Белинский. Тебе не понять.

Катя. Ну где уж мне! Он влюблен в свою сестру, но она влюбилась в тебя, а ты влюбился в другую сестру, которой до тебя нет дела.

Белинский. Вот. Гляди, что я тебе привез.

Катя (довольна). У меня никогда не было перочинного ножика.

Белинский. Это все, что у меня осталось.

Промежуточная сцена. Январь, 1837 г.

Звучит музыка. Александр Пушкин, 37 лет, в пальто, стоит, прислонившись к косяку двери концертного зала. Он с презрением оглядывает публику, ловит чей-то взгляд, резко отворачивается и уходит. Вдалеке, будто в ином мире, слышен пистолетный выстрел.

Февраль 1837 г.

Ночь. Комната Белинского освещена лампой с сальной свечой. Белинский, в пальто, оборачивает газетные листы вокруг собственного живота, чтобы согреться. Он кашляет в грязный платок. Станкевич, тепло одетый, с улицы, расхаживает в возбуждении, держа открытую книгу.

Станкевич. Прежде всего мы должны перестать изображать из себя Гамлетов.

Белинский (читает текст у себя на животе). “…Смерть величайшего поэта из всех когда-либо живших…” Господи, как я ненавижу этих писак в манишках. Им-то что за дело? Это личная потеря, я отказываюсь делить ее с другими.

Станкевич. Эта женщина не подходила ему. Дуэль была воплощением его расколотого Я в фехтовальном поединке.

Белинский. Он стрелялся.

Станкевич. Что?

Белинский. Он стрелялся.

Станкевич. Кто стрелялся?

Белинский. Пушкин.

Станкевич. Я говорю о Гамлете.

Белинский. О Гамлете?

Станкевич. Да, о Гамлете. Пьеса называется “Гамлет”. Автор – Вильям Шекспир. В пьесе есть дуэль. Ты помнишь дуэль?

Белинский. Послушай, Станкевич, это, конечно, унизительно, но будь объективный мир так же эфемерен, как отрыжка эльфа, или так же весом, как телячья отбивная… (Хватается за живот.) Ох, лучше бы не вспоминал!.. До тех пор, пока у кого-нибудь не хватит мозгов предложить мне редактировать какой-нибудь…

Станкевич (вынимает из кармана конверт с деньгами). Ах да, я же с этим и пришел. Тебе нужно поехать на Кавказ на пару месяцев. Вот. Здесь не только от меня, но и от Боткина, Аксакова, Каткова… от всех членов кружка…

Белинский. Спасибо.

Станкевич. Ты должен привести себя в…

Белинский. Я приведу. Не беспокойся.

Станкевич. Можешь захватить с собой Гегеля. (Протягивает книгу Белинскому, который ее осторожно открывает.)

Белинский. Значит, объективный мир – это все-таки не иллюзия?

Станкевич. Нет.

Белинский. Значит, и прачечная, и кузница, и все то, что Фихте называл отпечатками моего сознания… настоящие?

Станкевич. Да. Все разумное существует, и все существующее – разумно.

Белинский. А нищета, бесправие, цензура, кнуты и унижения, судебная волокита? Министр народного просвещения? Россия?

Станкевич. Существуют.

Белинский. Как же мы этого раньше не замечали?

Станкевич. Причем не только существуют, но и необходимы.

Белинский. Это почему же?

Станкевич. Они необходимы для поступательного движения истории, для ее диалектической логики.

Белинский. В самом деле? Значит, получается, что… беспокоиться по этому поводу… ненавидеть все это…

Станкевич. Неразумно. Грубая ошибка.

Белинский. Ты мне одолжишь немецкий словарь?

Станкевич. Aх, Белинский! (Закашливается.) Бог знает, когда мы теперь увидимся. Врачи настаивают, чтобы я ехал лечиться на воды. Сначала заеду домой, повидаю родителей, а потом в Германию.

Белинский. Тебя уже можно поздравить?

Станкевич. Еще нет. По крайней мере, официально. (Пауза.) Белинский… скажи Любови, что для меня она слишком хороша.

Белинский. Нет, нет! То есть я хочу сказать, что ты тоже хороший! Станкевич, ты когда-нибудь испытывал… желание? Вы можете сделать друг друга счастливыми.

Станкевич. Я знаю, что испытал очень сильное чувство, когда Любовь опустилась на колени, чтобы снять с Натали конек…

Белинский. Это то самое.

Станкевич. Но брак… он…

Белинский…существует.

Станкевич. В своем иллюзорном смысле да. И все это совместное хозяйство…

Белинский. Существует.

Станкевич. И… знаешь ли… дети.

Белинский. Существуют.

Станкевич. Семейная жизнь. Зимние вечера у камина.

Белинский. Существуют.

Станкевич (страдальчески). А что же тогда тень на стене пещеры?

Белинский. А вот это философия.

Апрель 1838 г.

Комната Белинского. Михаил переехал к Белинскому. Книги и прочий хлам, который прежде был на кушетке, теперь переместился на пол. Белинский, в черкеске, лихорадочно пишет, стоя перед бюро, и кидает исписанные листы на пол, в кипу других страниц. На этот раз к шуму прачечной добавляется стук молота по наковальне снизу. Слышно, как по лестнице с грохотом поднимается Михаил. Он распахивает дверь, чтобы крикнуть.

Михаил. Эй, стучите потише, черт бы вас побрал!

Шум удваивается, затем стихает. Белинский держит “Московский наблюдатель” в зеленой обложке и листает страницы. Входит Михаил и направляется прямо к кушетке. Там он начинает запихивать свои вещи в большую сумку на ремне.

Белинский (глубокомысленно). Надо было поставить на обложку апрель, а не март… (затем удовлетворенно)…но смена обложки с желтой на зеленую ясно указывает, что у “Наблюдателя” теперь новая редакция. (Он замечает, чем занят Михаил.) Ты съезжаешь?

Михаил. Я должен ехать домой.

Белинский. Что-нибудь случилось?

Михаил. Сельское хозяйство!

Белинский. Что значит “сельское хозяйство”?

Михаил. Именно это! Станкевич уже сколько месяцев сидит в Берлине, у профессора, который был прямым учеником Гегеля. А мой отец обещает заплатить по моим долгам, только если я соглашусь изучать сельское хозяйство!

Белинский. Почему именно сельское хозяйство?

Михаил. Выясняется, что Прямухино – это сельское хозяйство. Ты, наверное, думал, что оно просто существует само по себе, да? Такое эстетическое явление природы, вроде василька, только больше.

Белинский. Нет, я так не думал.

Михаил. Ну а я думал именно так. Я и не представлял, что оно окажется хозяйством. Крестьяне что-то там сеют, как сеяли их отцы; все это взрастает, его едят или скармливают скоту, и затем наступает время для нового посева. Сельская жизнь! Ничего себе тема для образованного человека! Так что придется поехать домой и объяснить все это отцу. Ну ничего, все равно я хотел увидеться с Варенькой до ее отъезда, да и Любовь себя неважно чувствует, я ее подбодрю…

Белинский. Что слышно от Станкевича?

Михаил (мрачно). У него возникли сомнения.

Белинский. Ох. Он сказал ей?

Михаил. Нет, с Любовью это не связано.

Белинский. Вот как.

Михаил. Он считает, что не может больше просить денег у своего отца. Какая чепуха, честное слово! Ты бы видел их имение – тысячи душ! Если продать пару их дворовых – я три года мог бы изучать идеализм в Берлине… (Сложил вещи и собирается уходить.) По поводу “Наблюдателя”, если тебе интересно, я решил, что вся эта затея с собственным журналом – ошибка.

Белинский. Ошибка?

Михаил. Нужно все это прекратить. Мы не готовы.

Белинский. К чему?

Михаил. Мы должны думать, думать, думать!

Белинский. Это оттого, что я сократил несколько абзацев в твоей статье?..

Михаил. Послушай, все очень просто. Мы не имеем права издавать журнал без куда более серьезной подготовки.

Белинский. Понятно.

Михаил. Ну и отлично. Значит, решено. Я пошел. (Обнимает Белинского.) Ты по-прежнему мой Виссарион.

Белинский. Я всегда ценил твои достоинства, несомненные достоинства… Твою энергию, оптимизм… Последние месяцы, когда мы вместе читали Гегеля и готовили наш первый номер журнала, были самыми счастливыми в моей жизни. Никогда до этого я не видел в тебе столько любви, бодрости, поэзии. Таким я хочу тебя запомнить.

Михаил. Спасибо, Виссарион.

Белинский. Я не хочу запоминать тебя тщеславным эгоистом, беспринципным грубияном, вечно выпрашивающим денег, заносчивым наставником своих вконец сбитых с толку сестер, которые верят только в одну философию “Мишель говорит…”.

Михаил. Ну, знаешь!..

Белинский. Но хуже всего это твое вечное бегство в абстракцию и фантазию, которое позволяет тебе не замечать, что жизнь философа – это аристократическое занятие, оплаченное пî́том пятисот прямухинских крепостных, которые почему-то не могут достичь единения с Абсолютом.

Михаил. Ах вот как. Что-то я не помню от тебя таких слов, когда твое рыло было в той же кормушке.

Белинский. Я об этом даже не думал. Я был как во сне. Но от реальности не уйдешь. Все существующее разумно, все разумное существует! Я не могу тебе передать, что со мной случилось, когда я прочитал эти слова у Гегеля. Меня будто сменили на посту, на котором я из последних сил охранял человечество. Я ухватил смысл взлета и падения империй, никчемность своих мучительных переживаний о собственной жизни. Реальность! Я повторяю это слово каждый вечер, ложась спать, и каждое утро, когда просыпаюсь. И наша с тобой реальность, Бакунин, состоит в том, что я являюсь редактором “Московского наблюдателя”, а ты – его автором. Разумеется, ты можешь и дальше присылать свои статьи в редакцию. Я внимательно их рассмотрю.

Михаил. Боже, вокруг меня одни эгоисты! Получается, что Гегель существовал ради того, чтобы этот писака, считающий каждую копейку, мог пропищать мне в лицо: “Реальность!”, когда мой дух томится в цепях; когда весь мир будто сговорился против меня с этим сельским хозяйством и… о Господи, я должен уехать в Берлин! В этом единственный смысл моей жизни! Где мой избавитель? Неужели никто не понимает, что будущее философии в России зависит от нескольких несчастных рублей, которые мне нужно дать в долг? (С грохотом выкатывается из комнаты. Слышно, как он спотыкается и что-то кричит, спускаясь по лестнице.)

Июнь, 1840 г.

Отвратительная погода. Михаил стоит под проливным дождем у поручней речного парохода. Над ним нависло черное небо. С берега на него смотрит Герцен. Михаил пытается перекричать бурю.

Михаил. До свидания! До свидания, Герцен! Спасибо! До свидания, Россия! До свидания.

Июль, 1840 г.

Улица (Санкт-Петербург).

Торопящийся Белинский идет наперерез Герцену, который держит в руках журнал.

Герцен. Вы Белинский?

Белинский. Да.

Герцен. Герцен. Наш друг Бакунин, возможно, говорил обо мне.

Белинский (в некотором смятении). Говорил? Ах, ну да, говорил…

Герцен. В Петербурге нам, москвичам, бывает одиноко… С другой стороны, в “Отечественных записках” (указывает на журнал) заботы главного редактора вам не докучают. “Московского наблюдателя”, конечно, жаль, но, честно говоря, интеллектуальная путаница в нем стала неинтересна.

Белинский. Вам хоть что-то в нем понравилось?

Герцен. Мне понравился цвет обложки.

Белинский. Это Бакунин придумал. Он теперь едет в Германию. Не знаю, как ему это удалось.

Герцен. Я провожал его на кронштадтский пароход.

Белинский. Так вот оно что. Сколько вы ему одолжили?

Герцен. Тысячу.

Белинский (смеется). Когда мне приходится просить в долг сотню, я заболеваю от унижения. А для Бакунина новый знакомый – это способ поправить дела.

Герцен. Я познакомился с ним на благотворительном балу, где поднимались бокалы за гегелевские категории. “За Сущность”, “за Идею”… Шесть лет тому назад, когда я отправлялся в ссылку, Гегеля почти не упоминали. А теперь шнурки в лавке невозможно купить, чтобы приказчик не спросил твоего мнения о Бытии в Себе. Это был благотворительный бал-маскарад. Только когда я увидел там двухметрового рыжего кота, который поднял бокал за Абсолютный субъективизм, до меня дошел весь смысл моей ссылки.

Белинский. Вы читали мою статью?

Герцен. Да, еще были ваши статьи… Оказалось, что восставать против хода истории бессмысленно и самолюбиво, что негодовать по поводу неприглядных фактов – педантство и что искусству задаваться общественными вопросами – смешно. Мне стало понятно, что я должен отнестись к Гегелю с особым вниманием. И что же я обнаружил? Что вы перевернули Диалектический дух истории Гегеля с ног на голову, да и он сам тоже. Народ не потому штурмует Бастилию, что история развивается зигзагообразно. Наоборот, история идет зигзагом потому, что народ, когда ему уже невмоготу, штурмует Бастилию. Если поставить философию Гегеля на ноги, то окажется, что это – алгебра революции. Но в этой картине что-то не так. Судьбы народов подчиняются гегелевскому закону, но каждый из нас в отдельности слишком мелок для такого грандиозного закона. Мы – забава в лапах кота, не ведающего законов, огромного рыжего кота.

Белинский, Белинский! Нами играет вовсе не некая воображаемая космическая сила, а Романов, воображения начисто лишенный, – посредственность… и он всю страну заставил дрожать, как садист-учитель – свой класс. Нигде власть не ощущает себя свободнее, чем здесь. Ее ничто не сдерживает, ни стыд перед соседями, ни суд истории. В таксономии деспотизма Россия занимает особое место. Да, я читал ваши статьи. Вы ослепили себя.

Белинский. Что ж, вы имеете моральное право. Ссылка – ваш знак отличия. (Страстно.) Но я тоже страдаю за то, что думаю и пишу. Для меня страдание и мышление – это одно и то же!

Герцен – как после отповеди.

Герцен. В ссылке я вел жизнь мелкого чиновника. Еще я влюбился, по переписке. Я обвенчался, сбежав с невестой в полночь, – история не менее романтическая, чем в сочинениях Жорж Санд. Теперь нашему первенцу уже год. В моей жизни не было лучшего времени, чем последний год ссылки. Так что я ничего не смогу вам рассказать о страдании. А вот что касается Кота… У Кота нет ни планов, ни симпатий, ни антипатий, ни памяти, ни сознания, ни рифмы, ни смысла. Он убивает без цели и милует просто так. Когда он ловит ваш взгляд, дальнейшее зависит не от Кота, а от вас. (Он кивает на прощание.)

Белинский. Я вас уже видел однажды. В зоологическом саду. Вы были со Станкевичем… незадолго до вашего ареста.

Герцен. Я тогда в последний раз видел Станкевича. Мы расстались почти что в ссоре. Вот нам урок…

Белинский. Но он же не умер, нет?

Пауза. Белинский кричит.

Герцен. К сожалению… да… Я получил письмо от Огарева. Станкевич умер в Италии месяц назад.

Белинский поднимает лицо к небу и грозит ему кулаком.

Белинский. Кто этот Молох, пожирающий своих детей?

Пауза.

Герцен. Это Рыжий Кот. (Уходит.)

Рыжий Кот курит сигару, держит бокал с шампанским и наблюдает за Белинским с небольшого расстояния. Звучит музыка.

Весна, 1843 г.

Сцена заполняется танцующими и проходящими через сцену гостями. Все гости одеты в маскарадные костюмы, но в основном такие (Пастушка, Испанка, Лорд Байрон, Казак), которые не скрывают лица. Этим они отличаются от Рыжего Кота, огромного ободранного кота на задних лапах. Вскоре Кот вместе с толпой гостей исчезает из поля нашего зрения. Белинский его не замечает.

Тургенев, одетый Арлекином, задерживается, чтобы поклониться Варваре. Она обходит его, стараясь перехватить Вареньку, танцующую с Дьяковым.

Варвара (Вареньке). Александра слишком много танцует.

Варенька. Но ведь она с собственным мужем танцует.

Варвара. Ты всего не можешь знать.

Варенька. Так, значит?.. (Довольна.) О!..

Варвара (Вареньке). Ты ничего не знаешь! Ничего!

Варенька торопливо уходит. Дьяков предлагает руку Варваре.

(Дьякову.) Ну, я же говорила, что все будет хорошо, помните?.. Варенька вернулась, и вы снова вместе.

Дьяков. Я самый счастливый человек на свете.

Они уходят вместе.

Входят Чаадаев с Белинским.

Чаадаев. Что это у вас за костюм, между прочим?

Белинский. Отрепья и пепел.

Чаадаев. Каждый имеет право менять свое мнение – никакого стыда в этом нет.

Белинский. Да. В этом я мастер, у меня отлично получается. Отчего все, кроме меня, точно знают, что думают, и держатся за это! Я сражался со своим ангелом-хранителем, а он шептал мне на ухо: “Белинский, Белинский, жизнь и смерть одного-единственного ребенка значит больше, чем вся твоя конструкция исторической необходимости”.

Чаадаев. Я имел в виду перемену вашего мнения о Пушкине. Когда он еще был жив, вы мне говорили, что он исписался.

Белинский. Я не знал, что он нам преподнесет из могилы. Но его время все равно подошло к концу. Век Пушкина закончился – поэтому мы и помним, где были и что делали, когда узнали о его смерти. Я всегда считал, что художник выражает свое время, когда поет безо всякой цели, как птица. Но теперь нам нужны новые песни и другой певец. У Пушкина Татьяна любит Онегина, но остается верна ничтожеству, за которого вышла замуж, и становится идеалом в глазах ее создателя. В романе Жорж Санд она была бы посмешищем, сама превратилась бы в ничтожество, верное устаревшим условностям.

Чаадаев. Если бы Пушкина можно было вернуть, стерев Жорж Санд в порошок и рассыпав на его могиле, я бы сегодня же отправился в Париж с кофемолкой в саквояже.

Белинский. Бог мой, вы правы, правы!

От избытка чувств обнимает Чаадаева, едва не сбивая его с ног.

Чаадаев. Ваша перемена мнений набирает скорость! Пожалуй, я пойду домой, пока держусь на ногах… Вон еще одна Татьяна дожидается своей очереди…

Выходя, кланяется входящей Татьяне.

Татьяна. Виссарион… мы думали, что вы навеки потеряны для Москвы.

Белинский. Нет, я… Я просто вернулся, чтобы… Говоря откровенно, я женюсь… Вы ее не знаете. Молодая женщина.

Татьяна. Так вы влюблены!

Белинский. Я бы не стал делать столь далеко идущие выводы.

Татьяна. В таком случае вам должно быть одиноко в Петербурге.

Белинский. Я слышал, вы болели.

Татьяна. Болела?.. Да… Вот он, на балконе, видите? Арлекин. Он был знаком с Мишелем в Берлине. Хочет быть поэтом.

Белинский. Боюсь, слишком велик ростом. Михаил вам пишет?

Татьяна. Он открыл для себя революцию! Теперь он знает, где ошибался. Вы меня подождете? (Подходит к Тургеневу. Белинский ждет.) Я только хочу у вас кое-что спросить.

Тургенев. Очень рад вас видеть. Вы поправились?

Татьяна. Да. Мои письма, должно быть, были… утомительны.

Тургенев. Вы навсегда останетесь…

Татьяна. Вашей сестрой, вашей музой, да… Что ж, то было всего лишь воспаленное воображение. Но даже теперь радостно вспоминать. Я жила всем сердцем, всей душой. Теперь все изменилось. Я уж никогда не буду так счастлива, ни одна философия меня к этому не подготовила, так что можете рассказывать кому угодно, что я любила вас и положила к вашим ногам свою непрошеную любовь.

Тургенев. Что вы?..

Татьяна. Это о Мишеле. Его посадят в тюрьму, если никто не поможет, а я не знаю, к кому еще…

Тургенев. Сколько?

Татьяна. Четыре тысячи рублей. Я знаю, что вы уже раньше…

Тургенев. Я столько не смогу.

Татьяна. Что мне ему написать?

Тургенев. Половину.

Татьяна. Благодарю вас.

Тургенев (пожимает плечами). Простота всегда в цене. И чем дальше, тем больше. (Пауза.) Я знаю одну мельничиху… Мы познакомились, когда я охотился под Петербургом… Однажды она мне сказала: “Привезите мне подарок”. – “Что бы вам хотелось?” – спросил я. “Привезите мне кусок ароматного мыла из Петербурга”, – ответила она. В следующий раз я так и сделал. Она схватила его, убежала, потом вернулась и, сильно покраснев, протянула ко мне благоухающие руки и сказала: “Целуйте мои руки, как вы целуете руки ваших изысканных петербургских барышень…” Я опустился перед ней на колени… Кажется, за всю жизнь я не знал минуты прекраснее.

Татьяна убегает в слезах. Тургенев замечает ожидающего Белинского и подходит к нему.

Вы Белинский? Простите… Для меня было бы честью, если бы вы приняли… (Достает из кармана маленькую книжку и протягивает ее с легким поклоном. Белинский берет и разглядывает ее.)

Белинский. Вы поэт?

Тургенев. Об этом вам судить. Как видите, я излишне стеснителен, когда нужно предстать перед читателями в собственном обличье.

Белинский. Но… не можете же вы все время ходить в…

Тургенев. Я имею в виду инициалы на титульном листе.

Белинский. Ах, ну да. (Переворачивает страницу, читает несколько строк.) “Я не люблю восторженных девиц… Я не люблю их толстых, бледных лиц…”

Тургенев. Это первая вещь, где звучит мой собственный голос. (Кланяется.) Иван Тургенев. Вы наш единственный критик. (Уходит.)

Рыжий Кот, курящий сигару, отстает от группы гостей, проходящих через сцену. Гости уходят, Рыжий Кот остается. Белинский и Рыжий Кот долго смотрят друг на друга.

Белинский. Белинский.

Рыжий Кот вынимает сигару изо рта.

Рыжий Кот. Знаю.

Они продолжают смотреть друг на друга.

Осень 1844 г.

Прямухино, перед закатом.

Семен и слуги расставляют стулья лицом к закату. Александр, 76 лет, слепой, выходит из дома.

Александр. Еще один закат, еще чуть ближе к Богу.

Появляется Варвара и зовет его из дома.

Варвара. Куда ты? Так и до смерти простудиться недолго!

Александр. Будем смотреть, как заходит солнце. Василий говорит, что завтра погода переменится.

Варвара. Иди в дом, в жизни не слышала такой чепухи!

Александр. Отчего же чепухи?

Семен еле успевает убрать стул с пути Александра.

Кто тут? Семен?

Семен. Я, ваше превосходительство.

Александр. Молодец. (Он протягивает вперед руку. Семен ее целует.) Перестань, дурак. Сесть куда?

Семен усаживает Александра на один из стульев.

Варвара. Я тебе скажу, в чем чепуха. Во-первых, никакого солнца нет, а во-вторых, даже если б оно и было, ты бы все равно его не увидел. Вдобавок Василий уж который год как умер.

Александр. Умер? Ну да. Кто же у нас теперь лесником?

Варвара. Ты продал лес.

Александр. Посиди со мной.

Варвара заходит обратно в дом.

Взошла луна, но то не ночь. Кто там?

Семен. Ваша честь, дозвольте спросить, ваше превосходительство… У нас говорят, что раскладка из армии пришла, ваше превосходительство. Да в рекруты никто идти не хочет, ваша честь. Наши парни все в страхе от этого…

Александр (сердито). Что, загордились слишком, чтобы отчизне служить? Если еще раз услышу, то всех отдам, раскладка или нет!

Семен валится на колени и обнимает ноги Александра.

Семен. Помилуйте, ваше превосходительство! Имейте снисхождение!

Татьяна выходит из дома с покрывалом.

Татьяна. Ну что еще теперь? Мать просила на тебя накинуть. (Укутывает Александра.)

Александр. Совать нос в мои письма! (Семену.) Это уж чересчур.

Татьяна. Ты же знаешь, что он неграмотный. В чем дело, Семен?..

Семен пятится, кланяясь.

Александр. Это из-за орла. Наверняка. На конверте был тисненый орел. Ступай, ступай, старый приятель… государь похуже известие приберег для твоего неповинного барина.

Татьяна. Семен уже ушел, отец. Я скажу ему. (Татьяна встает, но отвлекается.) Ой, смотри. Облако поднимается…

Появляется солнечный свет – слабый и почти красный.

Самое время!

Александр. Я его вижу.

Татьяна. Что это было за письмо?

Александр. Я попросил священника мне его прочесть. Михаил не исполнил предписания вернуться на родину. Связался с какими-то социалистическими крикунами у них там, в Швейцарии. Представь себе! Среди всех этих упитанных коров, гор и сыра. Императорским указом бывший поручик Михаил Бакунин лишен дворянского достоинства и сослан на каторгу в Сибирь. Его имущество конфисковано в казну. (Пауза.) Вы выросли в раю, все вы, дети, в гармонии, которая поражала всех вокруг. Потом, когда за Любовью ухаживал этот кавалерист, как его звали?.. Солнце зашло. Да?

Татьяна берет его руку и через мгновение утирает его рукой себе слезы.

Татьяна. Да. Так странно… В Прямухине Михаил никогда не интересовался политикой. Мы все были выше этого. Много выше.

Александр. Зашло?

Татьяна. Да. Я говорю, да.

Александр. Я видел, как оно опускалось.

затемнение

Кораблекрушение

Действующие лица

Александр Герцен, радикальный писатель

Натали Герцен, его жена

Тата Герцен, их дочь

Саша Герцен, их сын

Коля Герцен, их младший сын

Николай Огарев, поэт и радикал

Иван Тургенев, поэт и писатель

Тимофей Грановский, историк

Николай Кетчер, доктор

Константин Аксаков, славянофил

Няня

Жандарм

Виссарион Белинский, литературный критик

Георг Гервег, радикальный поэт

Эмма Гервег, его жена

Мадам Гааг, мать Герцена

Николай Сазонов, русский эмигрант

Михаил Бакунин, русский революционер в эмиграции

Жан-Mapи, французский слуга

Карл Маркс, автор “Коммунистического манифеста”

Мальчик из магазина

Натали (Наташа) Тучкова, подруга Натали

Бенуа, французский слуга

Синяя Блуза, парижский рабочий

Мария Огарева, жена Огарева, живущая с ним раздельно

Франц Отто, адвокат Бакунина

Рокко, итальянский слуга

Леонтий Баев, российский консул в Ницце

Действие происходит между 1846 и 1852 годами в Соколове, барском поместье в 15 верстах от Москвы, в Зальцбрунне в Германии, Париже, Дрездене и Ницце.

Действие первое

Лето 1846 г.

Сад в Соколове, в барской усадьбе в 15 верстах от Москвы.

Огарев, 34 года, читает Натали Герцен, 29 лет, из журнала “Современник”. Тургенев, 28 лет, лежит на спине без движения, надвинув на глаза шляпу. Он ничего не слышит.

Натали. Отчего ты остановился?

Огарев. Я больше не могу. Он сошел с ума.

Закрывает журнал и дает ему упасть.

Натали. Ладно, все равно было скучно.

Саша Герцен, семи лет, пробегает через сад. За ним бежит няня, с детской коляской.

У Саши в руках удочка и пустая банка для мальков.

Саша, не подходи слишком близко к реке, любимый мой! (Обращается к няне.) Не пускайте его играть на берегу!

Огарев. Но… у него ведь, кажется, удочка в руках…

Натали (зовет). А где Коля?

Няня (показывает). Вон он…

Натали. Хорошо, хорошо… Хорошо, хорошо, я присмотрю за ним. (Продолжая разговор.) Я не против скуки. Скучать в деревне даже приятно. Но вот в книге скука непростительна. (Отворачивается и говорит, забавляясь.) Куда приятнее кушать цветочки. (Взглядывает на Тургенева.) Он что, заснул?

Огарев. Он мне об этом ничего не говорил.

Натали. Александр и Грановский пошли собирать грибы. Должно быть, скоро вернутся… О чем поговорим?

Огарев. Давай… конечно.

Натали. Отчего мне кажется, что я здесь уже бывала раньше?

Огарев. Потому что ты здесь была прошлым летом.

Натали. Разве у тебя не бывает такого чувства, что, пока время стремглав несется неизвестно куда, бывают минуты, которые повторяются снова и снова?.. Как почтовые станции, где мы меняем лошадей…

Огарев. Мы уже начали? Или это еще до того, как мы начнем беседовать?

Натали. Ах, перестань валять дурака. Все равно что-то не так в этом году. Хотя здесь все те же люди, которые были так счастливы вместе, когда мы сняли эту дачу прошлым летом. Знаешь, что изменилось?

Огарев. Прошлым летом здесь не было меня.

Натали. Кетчер дуется… Взрослые люди, а ссорятся из-за того, как варить кофе…

Огарев. Но Александр прав. Кофе плох. И может, метод Кетчера его улучшит.

Натали. Разумеется, это не парижский кофе!.. Ты, верно, жалеешь, что уехал из Парижа.

Огарев. Нет. Совсем нет.

Тургенев ворочается.

Натали. Иван?.. Он теперь, наверное, в Париже, ему снится Опера!

Огарев. Я только одно тебе скажу. Петь Виардо умеет.

Натали. Но она так уродлива.

Огарев. Красавицу полюбить каждый может. Любовь Тургенева – всем нам упрек. А мы играем этим словом, как мячиком. После нашей свадьбы, в первом письме тебе и Александру, моя жена писала, что уродлива. Так что это я сам себе делаю комплимент.

Натали. Еще она писала, что не тщеславна и ценит добродетель ради самой добродетели… Она точно так же ошибалась и насчет своей внешности. Прости, Ник.

Огарев (спокойно). Если уж мы заговорили о любви… Когда я первый раз привел Марию к вам, мы, все четверо, встали на колени, взялись за руки и благодарили Бога… А какие мы писали письма… “…Любить Вас значит любить Вселенную, наша любовь опровергает эгоизм…”

Натали. Мы все так писали – а почему бы и нет – это было правдой.

Огарев. Помню, я писал Марии, что наша любовь превратится в легенду, которую будут передавать из века в век, что она останется в памяти как что-то святое. А теперь она открыто живет в Париже с посредственным художником.

Натали. Это другое – можно сказать, обычное дорожное происшествие, но, по крайней мере, вы были вместе телом и душой, пока ваш экипаж не свалился в кювет. А наш общий друг просто плетется в пыли за каретой Виардо и кричит bravo, bravissimo в надежде на милости, в которых ему навсегда отказано… Не говоря уж об ее муже на запятках.

Огарев. Ты уверена, что не хочешь поговорить о морских путешествиях?

Натали. Тебе от этого будет не так больно?

Огарев. Мне все равно.

Натали. Я люблю Александра всем своим существом, но раньше было лучше. Тогда казалось, что готова распять или сама взойти на крест за одно слово, за взгляд, за мысль… Я могла смотреть на звезду и думать, как Александр там далеко, в ссылке смотрит на ту же самую звезду, и я чувствовала, что мы стали… Знаешь…

Огарев (пауза). Треугольником.

Натали. Как не стыдно.

Огарев (удивлен). Поверь мне, я…

Натали. А теперь на нас напала эта взрослость… будто жизнь слишком серьезна для любви. Другие жены смотрят на меня искоса, а после того как отец Александра умер и оставил ему большое состояние, лучше уж точно не стало. В нашем кругу теперь ценятся только долг и самоотречение.

Огарев. Долг и самоотречение ограничивают свободу самовыражения. Я объяснил это Марии – она сразу поняла.

Натали. Просто мы уже не те безумные дети, какими были, когда бежали посреди ночи. И я даже шляпку оставила… К тому же вся эта история… Он тебе рассказывал. Я знаю, что рассказывал.

Огарев. Ну, в общем, да…

Натали. Ты, верно, скажешь, что это была всего лишь горничная.

Огарев. Нет, я так не скажу. “Всего лишь графиня” – куда ближе моим взглядам в этих вопросах.

Натали. Одним словом, созерцанию звезд пришел конец. А ведь я бы никогда ничего не узнала, если бы Александр сам не признался… Мужчины бывают так глупы.

Огарев. Смешно все-таки, что Александр столько рассуждает о личной свободе, а чувствует себя убийцей оттого, что один-единственный раз, вернувшись домой перед рассветом и будучи впущен хорошенькой горничной…

Тургенев ворочается и поднимает голову.

(Подбирает слова.) Проехал без билета…

Тургенев снова откидывается.

…или, я хочу сказать, поменял лошадей?.. нет, извини…

Тургенев садится, разглаживая складки. Он одет как денди.

Тургенев. Ничего, что он их ест?

Натали быстро ищет глазами Колю, но сразу успокаивается.

Натали (зовет). Коля! (Затем говорит, уходя.) Ох, как он перепачкался! (Уходит.)

Тургенев. Я проспал чай?

Огарев. Нет, они еще не вернулись.

Тургенев. Пойду поищу.

Огарев. Не туда.

Тургенев. Поищу чаю. Белинский рассказал мне хорошую историю. Я забыл тебе рассказать. Какой-то бедный провинциальный учитель прослышал, что есть место в одной из московских гимназий. Приезжает он в Москву и приходит к графу Строганову. “Какое право вы имеете на эту должность?” – зарычал на него Строганов. “Я прошу этой должности, – говорит молодой человек, – потому что я слышал, что она свободна”. – “Место посла в Константинополе тоже свободно, – говорит Строганов. – Отчего же вы его не просите?”

Огарев. Очень хорошо.

Тургенев. А молодой человек ему на это отвечает…

Огарев. А-а…

Тургенев. “Я не знал, что это во власти вашего превосходительства, но пост посла в Константинополе я бы принял с равной благодарностью”. (Громко смеется собственной шутке. У него резкий смех и для человека его роста неожиданно высокий голос. Поднимает номер “Современника”.) Ты читал тут Гоголя? Можно, конечно, подождать, пока книга выйдет…

Огарев. Если хочешь знать мое мнение – он с ума сошел.

Тургенев. Белинскому не терпится ее отрецензировать, он прямо заболел от этого. Боткин собирает средства, чтобы отправить его на воды в Германию… врачи советуют. Если бы только умерла моя мать, я бы имел по крайней мере двадцать тысяч в год. Может быть, я поеду вместе с ним. Воды могут пойти на пользу моему мочевому пузырю.

Натали возвращается, вытирая руки от земли.

Натали. Я зову его, словно он может услышать. Мне все кажется, что вот однажды я скажу: “Коля!” – и он обернется. (Утирает слезу запястьем.) О чем он думает? Могут ли у него быть мысли, если у него нет для них слов?

Тургенев. Он думает: грязность… цветочность… желтость… приятнозапахность… не-очень-вкусность… Названия приходят позже. Слова всегда спотыкаются и опаздывают, безнадежно пытаясь соответствовать ощущениям.

Натали. Как вы можете так говорить, ведь вы поэт.

Огарев. Потому и может.

Тургенев поворачивается к Огареву. Он сильно взволнован и не может найти слов.

Тургенев (пауза). Я благодарю тебя за то, что ты сказал. Как поэт. То есть ты как поэт. Сам я теперь пишу рассказы.

Входят Александр Герцен, 34 года, и Тимофей Грановский, 33 года. У Герцена корзина для грибов.

Натали (вскакивает). Вот и они… Александр!

Она обнимает Герцена настолько горячо, насколько позволяют приличия.

Герцен. Милая… да что же это? Мы ж не из Москвы вернулись.

Грановский, не говоря ни слова, мрачно идет к дому.

Натали. Вы опять ссорились?

Герцен. Мы спорили. Он скоро остынет. Одно жаль – был такой интересный спор, что…

Он переворачивает корзину. Из нее падает один-единственный гриб.

Натали. Эх, Александр. Я даже отсюда гриб вижу!

Она выхватывает корзину и убегает с ней. Герцен садится в ее кресло.

Герцен. Что вы с Натали обо мне говорили? В любом случае большое спасибо.

Огарев. О чем вы спорили с Грановским?

Герцен. О бессмертии души.

Огарев. А, об этом.

Из дома выходит Кетчер, 40 лет. Он худ, остальные мужчины могли бы сойти за его племянников. С несколько церемонным видом он несет поднос с кофейником на маленькой спиртовке и чашками. Герцен, Огарев и Тургенев молча смотрят, как он ставит поднос на садовый столик и наливает чашку кофе, которую подносит Герцену. Герцен пробует кофе.

Герцен. То же самое.

Кетчер. Что?

Герцен. Вкус тот же.

Кетчер. Так, по-твоему, этот кофе не лучше?

Герцен. Нет.

Другие, стоящие рядом, начинают нервничать. Кетчер издает короткий лающий смешок.

Кетчер. Однако же это удивительно, что ты и в такой мелочи, как чашка кофе, не хочешь признать свою неправоту.

Герцен. Это не я, а кофе.

Кетчер. Это, наконец, из рук вон, что за несчастное самолюбие!

Герцен. Помилуй, да ведь не я варил кофе, и не я делал кофейник, и не я виноват, что…

Кетчер. Черт с ним, с этим кофе! С тобой невозможно разговаривать! Между нами все кончено. Я уезжаю в Москву! (Уходит.)

Огарев. Так между кофе и бессмертием души ты всех друзей растеряешь.

Кетчер возвращается.

Кетчер. Это твое последнее слово?

Герцен делает еще один глоток кофе.

Герцен. Прости.

Кетчер. Так. (Уходит снова, сталкиваясь в дверях с входящим Грановским.)

Грановский (Кетчеру). Ну как?.. (Видя выражение лица Кетчера, Грановский не продолжает.)

Аксаков приехал.

Герцен. Аксаков? Не может быть.

Грановский (наливает себе кофе). Как угодно. (Морщится от вкуса кофе.) Он возвращался от каких-то друзей и заехал по дороге…

Герцен. Что же он к нам не выходит? Старым друзьям не пристало ссориться по…

Возвращается Кетчер, как будто ничего не произошло. Наливает себе кофе.

Кетчер. Аксаков приехал. Где Натали?

Герцен. Грибы собирает.

Кетчер. Это хорошо. За завтраком грибы были отличные. (Пробует кофе, остальные наблюдают за ним. Раздумывает.) Гадость. (Ставит чашку. В возбужденном порыве он и Герцен целуют друг друга в щеки и обнимаются, состязаясь в самоуничижении.)

Герцен. На самом деле не так уж плохо.

Кетчер. Кстати, я вам говорил, что мы все попадем в словарь?

Герцен. А я уже в немецком словаре.

Грановский. Это случайность, mein Lieber Herzen…[27]

Кетчер. Нет, я говорю об одном совершенно новом слове.

Герцен. Позволь, Грановский. Я вовсе не был случайностью. Я был плодом сердечного увлечения и свою фамилию получил в честь немецкого сердца моей матери. Будучи наполовину русским и наполовину немцем, в душе я, конечно, поляк… Часто мне кажется, что меня разделили. Иногда я даже кричу по ночам оттого, что мне снится, будто на то, что от меня осталось, претендует император Австрии.

Грановский. Это не император Австрии на тебя претендует, а Мефистофель.

Тургенев смеется.

Огарев. Кетчер, что за новое слово?

Кетчер. Ничего вам теперь не скажу… (Герцену с яростью.) Ну почему ты полагаешь, будто должен каждый разговор перетащить на себя. Тащишь, как вор.

Герцен (протестуя, Огареву). Вовсе я не тащу, скажи, Ник?

Грановский. Тащишь.

Кетчер (Грановскому). Ты, кстати, тоже!

Герцен (не дает Кетчеру продолжить). Во-первых, я вправе постоять за свое доброе имя, не говоря уж о чести моей матери, а во-вторых…

Огарев. Остановите его, остановите!

Герцен невольно присоединяется к общему смеху.

Аксаков, 29 лет, выходит из дома. Такое ощущение, что он наряжен в яркий театральный костюм. На нем вышитая косоворотка, штаны заправлены в высокие сапоги.

Герцен. Аксаков! Выпей кофе!

Аксаков (говорит с официальным видом). Я хотел сказать вам лично, что все отношения между нами кончены. Жаль, но делать нечего. Вы, конечно, понимаете, что мы более не можем встречаться по-дружески. Я хотел пожать вам руку и проститься.

Герцен позволяет пожать себе руку. Аксаков идет обратно.

Герцен. Что ж такое со всеми?

Огарев. Аксаков, отчего ты так нарядился?

Аксаков (рассерженно поворачивается). Потому что я горжусь тем, что я русский!

Огарев. Но люди думают, что ты перс.

Аксаков. Тебе, Огарев, мне нечего сказать. На самом деле против тебя я ничего не имею – в отличие от твоих друзей, с которыми ты шатался по Европе… потому что ты гнался не за фальшивыми богами, а за фальшивой…

Огарев (говорит горячо). Вы бы поосторожней, милостивый государь, а то ведь и недолго…

Герцен (быстро вмешиваясь). Ну, довольно этих разговоров!

Аксаков. Вы, западники, просите выдать вам паспорта для лечения, а потом едете пить воды в Париж…

Огарев снова начинает кипятиться.

Тургенев (мягко). Вовсе нет. Парижскую воду пить нельзя.

Аксаков. Ездите во Францию за вашими галстуками, если вам так угодно. Но почему вы должны ездить туда за идеями?

Тургенев. Потому что они на французском языке. Во Франции можно напечатать что угодно, это просто поразительно.

Аксаков. Ну а каков результат? Скептицизм. Материализм. Тривиальность.

Огарев по-прежнему в бешенстве, перебивает.

Огарев. Повтори, что ты сказал!

Аксаков. Скептицизм-материализм.

Огарев. До этого!

Аксаков. Цензура совсем не вредна для писателя. Она учит нас точности и христианскому терпению.

Огарев (Аксакову). Я за кем гонялся фальшивой?

Аксаков (не обращает внимания). Франция – это нравственная помойка, но зато там можно опубликовать все что угодно. И вот вы уже ослеплены и не видите того, что западная модель – это буржуазная монархия для обывателей и спекулянтов.

Герцен. К чему ты это мне говоришь? Ты им скажи.

Огарев уходит.

Аксаков (Герцену). О, я слышал о вашей социалистической утопии. Ну для чего она нам? Здесь же Россия… (Грановскому.) У нас и буржуазии-то нет.

Грановский. К чему ты это мне говоришь? Ты ему скажи.

Аксаков. Да все вы… якобинцы и немецкие сентименталисты. Разрушители и мечтатели. Вы отвернулись от собственного народа, от настоящих русских людей, брошенных сто пятьдесят лет тому назад Петром Великим Западником! Но не можете договориться о том, что же делать дальше.

Входит Огарев.

Огарев. Я требую, чтобы ты досказал то, что начал говорить!

Аксаков. Я уже не помню, что это такое было.

Огарев. Нет, ты помнишь!

Аксаков. Гонялся за фальшивой бородой?.. Нет… Фальшивой монетой?..

Огарев уходит.

Еще не поздно. Мы еще можем найти наш особый русский путь развития. Без социализма или капитализма, без буржуазии. С нашей собственной культурой, не испорченной Возрождением. И с нашей собственной Церковью, не испорченной папством или Реформацией. Может быть, наше призвание – объединить все славянские народы и вывести Европу на верный путь. Это будет век России.

Кетчер. Ты забыл про нашу собственную науку, не испорченную девятнадцатым веком.

Герцен. Отчего бы тебе не надеть крестьянскую рубаху и лапти, коли ты хочешь представлять подлинную Россию, вместо того чтобы наряжаться в этот костюм? История других народов – это история раскрепощения. История России двигалась вспять, к крепостничеству и мракобесию. Такая страна никогда не увидит света, если мы махнем на нее рукой. А свет – вон там. (Указывает.) На Западе. (Указывает в противоположном направлении.) А тут его нет.

Аксаков. Ну тогда вам туда, а нам сюда. Прощайте. (Уходя, встречается с ворвавшимся Огаревым.) Мы потеряли Пушкина… (пальцем “стреляет” из пистолета), мы потеряли Лермонтова… (Снова “стреляет”.) Огарева мы потерять не должны. Я прошу у вас прощения.

Кланяется Огареву и уходит. Герцен приобнимает Огарева.

Герцен. Он прав, Ник.

Грановский. И не только в этом.

Герцен. Грановский… когда вернется Натали, давай не будем ссориться.

Грановский. Я и не ссорюсь. Он прав, у нас нет своих собственных идей, вот и все.

Герцен. А откуда им взяться, если у нас нет истории мысли, если ничего не передается потомкам, потому что ничего не может быть написано, прочитано или обсуждено? Неудивительно, что Европа смотрит на нас как на варварскую орду у своих ворот. Огромная страна, которая вмещает и оленеводов, и погонщиков верблюдов, и ныряльщиков за жемчугом. И при этом ни одного оригинального философа, ни единого вклада в мировую политическую мысль.

Кетчер. Есть! Один! Интеллигенция!

Грановский. Это что такое?

Кетчер. То новое слово, о котором я говорил.

Огарев. Ужасное слово.

Кетчер. Согласен. Зато наше собственное, российский дебют в словарях.

Герцен. Что же оно означает?

Кетчер. Оно означает нас. Исключительно российский феномен. Интеллектуальная оппозиция, воспринимаемая как общественная сила.

Грановский. Ну!..

Герцен. А… интеллигенция!..

Огарев. И Аксаков – интеллигенция?

Кетчер. В этом вся тонкость – мы не обязаны соглашаться друг с другом.

Грановский. Славянофилы ведь не совсем заблуждаются насчет Запада, Герцен.

Герцен. Я уверен, они совершенно правы.

Грановский. Материализм…

Герцен. Тривиальность.

Грановский. Скептицизм прежде всего.

Герцен. Прежде всего. Я с тобой не спорю. Буржуазная монархия для обывателей и спекулянтов.

Грановский. Но – разве ты не видишь? – из этого не следует, что наша собственная буржуазия должна будет пойти по этому пути.

Герцен. Нет, следует.

Грановский. И откуда ты можешь об этом знать?

Герцен. Я – ниоткуда. Это вы с Тургеневым там были. А мне паспорта так и не дали. Я снова подал прошение.

Кетчер. По болезни?

Герцен (смеется). Из-за Коли… Мы с Натали хотим показать его самым лучшим врачам…

Огарев (оглядывается). Где Коля?..

Кетчер. Я сам врач. Он глухой. (Пожимает плечами.) Прости.

Огарев, не обращая внимания, уходит искать Колю.

Тургенев. Там не только одно мещанство. Единственное, что спасет Россию, – это западная культура, которую принесут сюда такие люди… как мы.

Кетчер. Нет, ее спасет Дух Истории, развертывающей перед нами будущее!

Герцен (давая выход своему гневу). Избавь меня от тщеславной мысли, будто мы все выполняем предназначение абстрактных существительных!

Кетчер. Ах, так это мое тщеславие?

Герцен (Грановскому). Я не смотрю на Францию со слезами умиленья. Мысль о том, что можно посидеть в кафе с Луи Бланом или Ледрю-Ролленом, что можно купить в киоске еще влажную от краски “Ла Реформ” и пройтись по площади Согласия, – эта мысль, признаюсь, радует меня как ребенка. Но Аксаков прав – я не знаю, что делать дальше. Куда нам плыть? У кого есть карта? Мы штудируем идеальные общества… вся власть экспертам, рабочим, философам… собственность – право, собственность – воровство, соревнование – зло, монополия – зло… центральное планирование, никакого планирования, свобода жить где вздумается, свободная любовь… И все это удивительно гармонично, справедливо и эффективно. Но единственный, главный вопрос – почему кто-то должен подчиняться кому-то другому?

Грановский. Потому что общество именно это и значит! Ты бы еще спросил, почему музыканты в оркестре должны играть вместе. А ведь они это делают, не будучи социалистами!

Тургенев. Это правда! Моя мать владеет оркестром в Спасском. Но я не могу понять, как она может владеть тамошними соловьями.

Герцен. Как заговоришь о России, сразу все путается. Между тем будущее нацарапано на фабричных стенах Парижа.

Грановский. Их будущее – возможно, но почему наше? У нас нет фабричных районов. Почему мы должны дожидаться, пока нас поработят наши собственные индустриальные готы? Все, что дорого нам в нашей цивилизации, они разобьют вдребезги на алтаре равенства… равенства бараков.

Герцен. Ты судишь о простых людях после того, как их превратили в зверей. Но по природе своей они достойны уважения. Я верю в них.

Грановский. Без веры во что-то высшее человек ничем не отличается от животного.

Герцен забывает сдержаться, и Грановский начинает отвечать ему в тон, пока между ними не начинается перепалка.

Герцен. Ты имеешь в виду – без суеверий.

Грановский. Суеверия? Так ты это называешь?

Герцен. Да, суеверия! Ханжеская и жалкая вера в нечто, существующее вовне. Или наверху. Или бог еще знает где, без чего человек не может обрести благородство.

Грановский. Без этого, как ты говоришь, “наверху”, все счеты будут сводиться здесь, “внизу”. В этом и есть вся правда о материализме.

Герцен. Как ты можешь, как ты смеешь отметать чувство собственного достоинства? Ты, человек, можешь сам решать, что хорошо, а что дурно, без оглядки на призрака. Ты же свободный человек, Грановский, другого рода людей не бывает.

Грановский. Между нами все кончено! Я уезжаю в Москву.

Натали (из-за сцены). Александр…

Быстро входит Натали. Она испугана. Ее расстройство поначалу неверно истолковано. Она бежит к Александру и обнимает его. В ее корзине немного грибов.

Грановский (обращается к Натали). С глубоким сожалением я должен покинуть дом, где меня…

Герцен (извиняющимся тоном). Мы тут чуть-чуть поспорили…

Натали. К нам пришел жандарм – я видела с поля.

Герцен. Жандарм?

Слуга выходит из дома, его обгоняет жандарм.

О Господи, снова… Натали, Натали…

Жандарм. Кто из вас господин Герцен?

Герцен. Я.

Жандарм. Вам велено прочитать это письмо. От его превосходительства графа Орлова. (Подает Герцену письмо.)

Герцен открывает конверт и читает письмо.

Натали (жандарму). Я поеду с ним.

Жандарм. Мне про это ничего не известно…

Грановский (Герцену, меняет тон). Прости меня…

Герцен обнимает Натали.

Герцен. Все в порядке. (Объявляет.) После двенадцати лет полицейского надзора и ссылок граф Орлов любезно уведомляет, что я могу подавать бумаги для поездки за границу!..

Остальные окружают его с облегчением и поздравлениями. Жандарм мнется. Натали выхватывает письмо.

Кетчер. Ты снова увидишься с Сазоновым.

Грановский. Он изменился.

Тургенев. И с Бакуниным…

Грановский. Этот, боюсь, все тот же.

Натали. “…Выехать за границу для лечения вашего сына Николая Александровича…”

Герцен (подхватывает и поднимает ее). Париж, Натали!

Ее корзинка падает, грибы рассыпаются.

Натали (плачет от радости). Коля!.. (Убегает.)

Грановский. Я все тебе прощаю.

Герцен. А я тебе. Где же Ник?

Жандарм. Стало быть, хорошие новости?

Герцен понимает намек и дает ему на чай. Жандарм уходит.

Натали (возвращается). Где Коля?

Герцен. Коля? Не знаю. А что?

Натали. Где же он? (Убегает, зовет его по имени.)(За сценой.) Коля! Коля!

Герцен (спешит за ней). Он же не может тебя услышать…

Тургенев выбегает за ними. Встревоженные Грановский и Кетчер уходят следом. После паузы, во время которой издали слышится голос Натали, наступает тишина.

Дальние раскаты грома.

Саша входит с другой стороны, оборачивается и смотрит назад. Выходит вперед и замечает рассыпанные грибы, поправляет корзинку.

Не торопясь входит Огарев. Он несет Сашину удочку и банку, оглядывается назад.

Огарев (зовет). Коля, идем!

Саша. Он же вас не слышит.

Огарев. Идем скорей!

Саша. Он не слышит.

Огарев идет назад навстречу Коле. Далекий гром.

Огарев. Вот видишь. Услышал. (Выходит.)

Саша начинает собирать грибы в корзинку.

Июль 1847 г.

Зальцбрунн, курортный городок в Германии.

Белинский и Тургенев снимают комнаты на первом этаже маленького деревянного дома на главной улице. Навес во дворе они используют как летнюю беседку.

Оба читают: Белинский – рассказ, а Тургенев – длинное письмо. Во время чтения время от времени отпивают минеральную воду из чашек с носиками. Белинскому 36 лет, жить ему осталось меньше года. Он бледен, лицо у него отечное. Рядом с ним стоит массивная трость, на которую он опирается при ходьбе. Белинский закашливается, разъяренно стучит палкой о землю. Кладет рукопись на стол. Тургенев пьет из чашки, морщась.

Белинский. Ну… что ты об этом думаешь?

Тургенев. Не могу поверить, что мы проделали весь этот путь, чтобы пить такую дрянь.

Тургенев кончает читать и отдает письмо Белинскому.

Белинский. Я имею в виду, что ты думаешь о моем письме Гоголю?

Тургенев. Ну… я не вижу в нем необходимости.

Белинский. Смотри, юнга, я тебя в угол поставлю.

Тургенев. Об этой книге ты уже сказал все, что хотел, в “Современнике”. Неужели это будущее литературной критики: сначала разгромная рецензия, потом обидное письмо автору?

Белинский. Цензура вырезала по крайней мере треть моей статьи. Но не в этом дело. Гоголь, очевидно, считает, что я разругал его книгу только оттого, что он в ней нападает на меня. Я не могу это так оставить. Он должен понять, что я воспринял его книгу как личное оскорбление с первой и до последней страницы! Я любил этого человека. Я его открыл. А теперь он сошел с ума – и этот проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия считает, что я разделал его под орех из-за глупой обиды. Его книга – преступление против человечества.

Тургенев. Нет, это всего лишь книга… Откровенно глупая книга, но зачем окончательно сводить его с ума? Ты бы его пожалел.

Белинский сердито ударяет палкой.

Белинский. Это слишком серьезно для жалости… В других странах каждый по мере сил старается способствовать улучшению нравов. А в России – никакого разделения труда. Литературе приходится справляться в одиночку. Это был тяжелый урок, юнга, но я его выучил. Когда я только начинал, мне казалось, что искусство бесцельно – чистая духовность. Я был молодой провинциальный задира с художественными воззрениями парижского денди.

Тургенев. Я не чистый дух, но и не наставник обществу. Нет уж, капитан! Люди жалуются, что у меня в рассказах нет моего собственного отношения. Читатель озадачен. С чем автор согласен, а что осуждает? Хочу ли я, чтобы они сочувствовали этому персонажу или тому? Кто виноват, что мужик пьет, – мы или он? Читатель хочет знать, какова моя позиция. Но какое это имеет к нему отношение? Разве я стану писать лучше, если отвечу? Какое это имеет отношение к чему бы то ни было? (Повышает голос.) И с чего ты на меня нападаешь? Ведь ты же знаешь, что я нездоров. То есть я не так нездоров, как ты. (Спешно.) Хотя ты поправишься, не волнуйся. Прости. Но раз уж я сижу в этом болоте, чтобы тебе не было скучно… (Белинский, который кашлял уже какое-то время, вдруг заходится в приступе. Тургенев бросается ему помочь.) Полегче, капитан! Полегче…

Белинский (приходит в себя). Непонятно, откуда у всех этих мест берется такая репутация. Всем же видно, что люди тут мрут как мухи.

Тургенев. Давай сбежим! Поедем со мной в Берлин. Знакомые уезжают в Лондон, я обещал их проводить.

Белинский. Я не люблю оперу… Ты поезжай.

Тургенев. Я не брошу тебя. (Пауза.) Или можем встретиться в Париже, когда я вернусь… Ты же не можешь вернуться домой, так и не увидев Парижа!

Белинский. Нет, наверное.

Тургенев. Тебе получше?

Белинский. Да. (Пьет воду.)

Пауза.

Тургенев. Ты ничего не сказал о моем рассказе.

Белинский. Я знаю. Ты будешь одним из наших великих писателей, одним из немногих. Я никогда не ошибаюсь.

Тургенев (тронут). А. (Легко.) Ты как-то объявил, что Фенимор Купер так же велик, как Шекспир.

Белинский. Это была не ошибка, а просто глупость.

Июль 1847 г.

Париж.

Тургенев и Белинский стоят на площади Согласия. Белинский мрачно осматривается.

Белинский. Герцен обосновался на авеню Мариньи. Завел себе люстру и лакея с серебряным подносом. Снег на его ботинках совсем растаял, как les neiges d’antan.

Тургенев (показывает). Вон тот обелиск поставили на месте, где была гильотина.

Белинский. Говорят, что площадь Согласия – самая красивая площадь на свете, так?

Тургенев. Так.

Белинский. Ну и отлично. Теперь я ее видел. Пойдем к тому магазину, где в витрине висел такой красно-белый халат.

Тургенев. Он дорогой.

Белинский. Я просто хочу посмотреть.

Тургенев. Ты уж прости, что… ну, сам знаешь… что приходится вот так уезжать в Лондон.

Белинский. Ничего. (Тяжело кашляет.)

Тургенев. Ты устал? Подожди здесь, я схожу за каретой.

Белинский. В таком халате я мог бы написать удивительные вещи.

Тургенев уходит.

Сентябрь 1847 г.

Белинскому лучше. На сцену опускается люстра. Белинский смотрит на нее.

Он поворачивается на звук голоса Герцена, в то время как сцена – комната – заполняется одновременно с разных сторон.

Тургенев разворачивает какой-то сверток.

У Натали – сумка с игрушками и книгами из магазина. Мадам Гааг, мать Герцена, которой за пятьдесят, присматривает за Сашей и Колей (которому четыре года). Саша “разговаривает” с Колей, повернувшись к нему лицом и говоря “Ко-ля, Ко-ля” с подчеркнутой артикуляцией. У Коли игрушечный волчок.

Георг Гервег, 30 лет, лежит на шезлонге, изображая романтическую усталость. Он красивый молодой человек с тонкими женственными чертами, несмотря на усы и бороду. Эмма, его жена, растирает ему лоб одеколоном. Она блондинка, скорее красивая, чем хорошенькая. Сазонов, несколько опустившийся господин 35 лет, изо всех сил старается всем помочь. Появляется няня и подходит к мадам Гааг и детям. Слуга – посыльный и лакей – прислуживает как официант.

Манера одеваться Герцена и Натали совершенно переменилась. Они превратились в настоящих парижан. У Герцена его прежде зачесанные назад волосы и “русская” борода теперь модно подстрижены.

В первой части этой сцены несколько разных разговоров происходят одновременно. Они по очереди “выдвигаются” на первый звуковой план, но продолжаются без перерывов.

Герцен. Ты все время смотришь на мою люстру…

Тургенев (о свертке). Можно посмотреть?..

Саша. Ко-ля… Ко-ля…

Герцен. Что-то есть в этой люстре такое…

Белинский. Да нет… я просто…

Герцен…что смущает всех моих русских друзей. Будто на ней написано: “Герцен – наш первый буржуа, достойный этого имени! Какая потеря для интеллигенции!”

Слуга по-аристократически уверенно предлагает матери поднос с закусками.

Слуга. Мадам… не желаете?

Мать. Нет…

Слуга. Разумеется. Может, попозже. (Предлагает поднос то одному, то другому, затем уходит.)

Натали. Виссарион, посмотрите… посмотрите же, что за игрушки я купила…

Саша. Можно мне посмотреть?

Мать. Это не тебе, у тебя довольно своих, даже чересчур. (Она задерживает Натали.)

(Расстроенно). Я никак не могу привыкнуть к манерам вашего слуги.

Натали. Жана-Мари? Но, бабушка, ведь у него чудные манеры.

Мать. Вот именно. Он ведет себя как равный. Он вступает в разговор…

Тургенев развернул шикарный шелковый халат с крупным красным узором на белом фоне. Надевает его.

Тургенев. М-да… да, очень мило. Вот так думаешь, будто знаешь человека, а потом оказывается, что нет.

Белинский (смущен). Когда я говорил, что Париж – это трясина мещанства и пошлости, то я имел в виду все, кроме моего халата.

Натали. Красивый халат. Вы хорошо сделали, что его купили. (Показывает свои покупки.) Смотрите – вы же не можете вернуться домой без подарков для дочери…

Белинский. Спасибо…

Саша. Коля, смотри…

Натали. Оставь! Подите в детскую… (Няне.) Prenez les enfants[28].

Саша (Белинскому). Это все девчачьи вещи.

Белинский. Да… У меня тоже был мальчик, но он умер совсем маленьким.

Мать. Пойдем, милый, пойдем к Тате… Пойдем, Саша… такой большой мальчик, а хочешь все время играть…

Герцен. О, maman, дайте же ему побыть ребенком.

Тургенев снимает халат. Натали берет его и сворачивает.

Натали (Тургеневу). Вы были в Лондоне?

Тургенев. Всего неделю.

Натали. Не будьте таким таинственным.

Тургенев. Я? Нет. Мои друзья, семья Виардо…

Натали. Вы ездили, чтобы послушать, как поет Полина Виардо?

Тургенев. Я хотел посмотреть Лондон.

Натали (смеется). Ну и какой он, Лондон?

Тургенев. Туманный. На улицах полно бульдогов…

Между тем мать, Саша, Коля и няня идут к выходу. Коля оставляет волчок в комнате.

Навстречу им входит Бакунин. Ему 35 лет, у него блестяще-богемный вид. Он здоровается с матерью, целует детей и берет себе бокал с подноса у слуги.

Бакунин. Русские пришли!

Герцен. Бакунин!

Бакунин (целует руку Натали). Натали.

Герцен. Кто с тобой, Бакунин?

Бакунин. Там Анненков и Боткин. Мы не отпустили нашу коляску, и они пошли еще за двумя.

Натали. Отлично. Поедем все вместе на вокзал провожать Виссариона.

Бакунин. Сазонов! Mon frère![29] (Конфиденциально.) Зеленая канарейка пролетит сегодня вечером. В десять часов. Место как обычно – передай другим.

Сазонов. Я же тебе это и сказал.

Бакунин (Георгу и Эмме). Я был уверен, что Георг здесь. Eau de Cologne – кёльнской водой пахнет даже перед домом. Тургенев! (Увлекает Тургенева в сторону.) В последний раз, я больше тебя никогда ни о чем не попрошу.

Тургенев. Нет.

Белинский. Нам не пора?

Герцен. У нас еще много времени.

Бакунин. Белинский! Герцен считает, что твое письмо к Гоголю – гениально. Он называет его твоим завещанием.

Белинский. Звучит не очень обнадеживающе.

Бакунин. Послушай, ну зачем тебе возвращаться в Россию? У жандармов уже готова камера для тебя.

Натали. Прекрати!

Бакунин. Перевози жену и дочь в Париж. Только подумай – печататься без цензуры!

Белинский. Этого достаточно, чтобы отказаться.

Бакунин. О чем ты говоришь? Ты бы смог здесь опубликовать свое письмо Гоголю, и все бы его прочли.

Белинский. Здесь оно бы ничего не значило… в пустом звоне наемных писак и знаменитых имен… заполняющих газеты каждый день блеянием, ревом и хрюканием… Это такой зоопарк, в котором тюлени бросают рыбу публике. Тут всем все равно. У нас на писателей смотрят как на вождей. У нас звание поэта или писателя чего-то стоит. Мои статьи режет цензор, но уже за неделю до выхода “Современника” студенты крутятся около книжной лавки Смирдина, выспрашивая, не привезли ли еще тираж… А потом полночи спорят о нем, передавая журнал из рук в руки…Здешним писателям кажется, что у них есть успех. Они не знают, что такое успех. Для этого нужно быть писателем в России… Да если бы здешние писатели знали, они бы уже паковали чемоданы в Москву или Петербург.

Его слова встречены молчанием. Затем Бакунин обнимает его. Герцен, утирая глаза, делает то же самое.

Эмма. Sprecht Deutsch bitte![30]

Герцен, по-прежнему растроганный, поднимает бокал. Все русские в комнате серьезно поднимают бокалы вслед за ним.

Герцен. За Россию, которую мы знаем. А они – нет. Но они узнают.

Русские выпивают.

Бакунин. И ведь не попрощался, когда уезжал.

Белинский. Мы тогда не разговаривали.

Бакунин. Ах, философия! Вот было время!

Натали (Белинскому). Ну хорошо, а жене что?

Белинский. Батистовые носовые платки.

Натали. Не слишком романтично.

Белинский. Она у меня не слишком романтичная.

Натали. Как не стыдно!

Белинский. Она учительница.

Натали. При чем здесь это?

Белинский. Ни при чем.

Бакунин (Белинскому). Ладно, скоро увидимся в Петербурге.

Герцен. Как же ты вернешься? Ведь тебя заочно приговорили за то, что ты не вернулся, когда они тебя вызывали.

Бакунин. Ты забываешь о революции.

Герцен. О какой революции?

Бакунин. О русской революции.

Герцен. А, прости, я еще не видел сегодняшних газет.

Бакунин. Царь и иже с ним исчезнут через год, в крайнем случае – через два.

Сазонов (взволнованно). Мы были детьми декабристов. (Герцену.) Когда тебя арестовали, они чудом не заметили меня и Кетчера.

Герцен. Это все несерьезно. Сначала должна произойти европейская революция, а ее пока не видно. Оппозиция не верит в себя. Шесть месяцев назад, встречаясь в кафе с Ледрю-Ролленом или Луи Бланом, я чувствовал себя кадетом рядом с ветеранами. Их снисходительное отношение к России казалось абсолютно естественным. Что мы могли предложить? Статьи Белинского да исторические лекции Грановского. Но здешние радикалы только тем и занимаются, что сочиняют заголовки для завтрашних газет в надежде на то, что кто-то другой совершит что-то достойное их заголовков. Зато лучше всех знают, что хорошо для нас. Добродетель по указу. Новые тюрьмы из камней Бастилии. На свете нет страны, которая, пролив за свободу столько крови, смыслила бы в ней так мало. Я уезжаю в Италию.

Бакунин (возбужденно). Забудь ты о французах. Польская независимость – вот единственная революционная искра в Европе. Я прожил здесь шесть лет, я знаю, что говорю. Между прочим, я бы купил сотню винтовок, оплата наличными.

Сазонов шикает на него. Входит слуга. Он что-то шепчет Бакунину.

Извозчик не может больше ждать. Одолжишь мне пять франков?

Герцен. Нет. Нужно было идти пешком.

Тургенев. Я заплачу. (Дает пять франков слуге, который уходит.)

Белинский. Не пора еще?

Сазонов (Белинскому). Жаль. С твоими способностями ты бы многое мог сделать, вместо того чтобы терять время в России.

Герцен. (Сазонову). Скажи на милость, а что сделали вы все? Или ты думаешь, что сидеть целый день в кафе “Ламблэн”, обсуждая границы Польши, – это и есть дело?

Сазонов. Погоди, погоди, ты забываешь наше положение.

Герцен. Какое еще положение? Вы свободно живете здесь годами, изображаете из себя государственных деятелей в оппозиции и зовете друг друга розовыми попугайчиками…

Сазонов (в бешенстве). Кто тебе проговорился о наших подпольных…

Герцен. Ты.

Сазонов (в слезах). Я знал, что мне ничего нельзя доверить!

Эмма. Parlez français, s’il vous plaît![31]

Бакунин (в знак поддержки обнимает Сазонова). Я тебе доверяю.

Натали. С Георгом все в порядке?

Герцен. В жизни не видел человека, который был бы в большем порядке.

Натали идет к Георгу и Эмме.

Бакунин (Герцену). Не заблуждайся насчет Георга Гервега. Его выслали из Саксонии за политическую деятельность.

Герцен. Деятельность? У Георга?

Бакунин. Кроме того, у него имеется то, что требуется каждому революционеру, – богатая жена. Больше того, она ради него на все готова. Однажды я наблюдал, как Маркс битый час объяснял Георгу экономические отношения, а Эмма все это время массировала его ступни.

Герцен. Ступни Маркса?

Бакунин. Нет, Георга. Он сказал, что у него замерзли ноги… Кажется, другие части тела ему согревает графиня д’Агу.

Натали (Эмме). Continuez, continuez …

Герцен (оскорбленно). Я не позволю перемывать кости моим друзьям в моем доме… к тому же ты не знаешь, правда ли это.

Бакунин (смеется). Тут ты прав – возможно, он просто хвастается.

Эмма продолжает массировать Георгу лоб.

Натали (возвращаясь). Вот что такое настоящая любовь!

Бакунин. Любовь – великая тайна, и привилегия женщины – быть жрицей священного пламени.

Герцен. Ты упрекаешь меня, что я не позволяю нянчить себя, как ребенка?

Натали. Никакой это не упрек, Александр. Я просто говорю, что на это приятно смотреть.

Герцен. На что приятно смотреть? На ипохондрию Георга?

Натали. Нет… на женскую любовь, преодолевшую эгоизм.

Герцен. Любовь без эгоизма отбирает у женщин равенство и независимость, не говоря уж о других… возможностях удовлетворения.

Бакунин. Он прав, мадам!

Герцен. Но ты же только что утверждал обратное!

Бакунин (без тени смущения). И в этом он прав!

Георг. Emma, Emma…

Эмма. Was ist denn, mein Herz?[32]

Георг. Weiss ich nicht… Warum machst du nicht weiter?[33]

Эмма снова начинает массировать Георгу лоб.

Натали (понизив голос, обращаясь только к Герцену). Это бездушно так говорить.

Герцен. Мне нравится Георг, но на его месте я бы чувствовал себя дико.

Натали (сердито). Идеальная любовь не предполагает отсутствие… Или ты это и хотел сказать?

Герцен. Что именно?

Натали. Это возмутительно намекать, будто Георг неспособен… удовлетворить женщину.

Герцен (уколот). Наверняка способен – говорят, она графиня.

Натали. Понятно. Ну, если это всего лишь графиня…

Она внезапно выходит из комнаты, оставляя Герцена в недоумении. Белинский стоит на коленях на полу над одной из купленных игрушек, головоломкой из плоских деревянных фигурок. Бакунин громко просит внимания.

Бакунин. Друзья мои! Товарищи! Предлагаю тост. Свобода каждого – это равенство для всех!

Происходит слабая принужденная попытка повторить его слова и присоединиться к тосту.

Герцен. Что это значит? Это же бессмыслица!

Бакунин. Я не могу быть свободен, если ты несвободен!

Герцен. Чепуха. Ты был свободен, когда меня посадили. Я привязан к тебе, Бакунин. Меня забавляет гром, нет, скорее громыхание твоих изречений. Ты заработал себе европейскую славу революционными речитативами, из которых невозможно извлечь ни грамма смысла, не говоря о политической идее или тем более о руководстве к действию. Свобода – это когда у тебя есть паспорт. Свобода – это когда у себя в ванне я могу петь настолько громко, насколько это не мешает моему соседу распевать другую мелодию у себя. Но главное, чтобы мой сосед и я были вольны идти или не идти в революционную оперу, в государственный оркестр или в Комитет Общественной Гармонии…

Тургенев. Это ведь метафора, да?

Герцен. Необязательно.

Сазонов. Противоречия между личной свободой и долгом перед коллективом не существует…

Герцен. Неужели?

Сазонов…потому что быть частью коллектива в интересах каждого индивидуума!

Герцен. Мы все этого не заметили. Платон, Руссо, я…

Бакунин. Это ошибка – сначала думать, а потом действовать. Начни с действия. Идеи потом придут. Сначала нужно все разрушить.

Герцен. Белинский, спаси меня от этого безумия!

Бакунин. Разрушение – это творческая страсть!

Белинский. Никак не могу сложить из кусочков квадрат. Детская головоломка, а у меня не получается…

Тургенев. Может быть, это круг.

Коля входит в поисках своего волчка. Натали входит и поспешно идет к Герцену, чтобы помириться.

Натали. Александр…

Герцен обнимает ее.

Георг. Mir geht es besser[34].

Белинский. А Тургенев прав…

Эмма. Georg geht es besser[35].

Нижеследующие диалоги написаны для того, чтобы “потеряться” в гуле общего говора. Они произносятся одновременно, создавая общий шум.

Белинский. Наша беда – в феодализме и крепостничестве. Что нам до этих теоретических построений? Мы слишком большие и отсталые!

Тургенев (Белинскому). Поместье моей матери в десять раз больше коммуны Фурье.

Белинский. Меня тошнит от утопий. Я не могу больше о них слышать.

Бакунин (одновременно с предыдущим диалогом). Поляки должны быть заодно со всеми славянами. Национализм – вот единственное движение, достигшее революционного накала. Все славянские народы должны восстать! Дай мне закончить! Есть три необходимых условия: раздел Австрийской империи, политизация крестьянства, организация рабочего класса!

Сазонов (говорит одновременно с Бакуниным и поверх его голоса). Некоторые поляки считают, что ты царский агент. Французы презирают немцев. Немцы не доверяют французам. Австрийцы не могут договориться с итальянцами. Итальянцы не могут договориться между собой… Зато все вместе ненавидят русских.

Одновременно с этим входит слуга, чтобы обратиться к Герцену.

Герцен (Георгу). Du riechst wie eine ganze Parfumerie[36].

Георг. Wir haben der Welt Eau de Cologne und Goethe geschenkt[37].

Слуга (Герцену). Il y a deux messieurs en bas, Monsieur le Baron, qui retiennent deux fiacres[38].

Герцен (слуге). Allez les aider à descendre leurs bagages[39].

Слуга. Hélas, c’est mon moment de repos – c’est l’heure du café[40].

Герцен. Bien. C’est entendu[41].

Слуга. Merci, Monsieur le Baron[42].

Натали (перекрывая предыдущие слова). И Гейне!

Слуга уходит.

Эмма. Und Herwegh![43]

Натали. Да! Да!

Эмма. Du bist so bescheiden und grosszüegig. Schreibst du bald ein neues Gedicht?[44]

Георг. Ich hasse solche Fragen![45]

Эмма. Verzeih mir – sonst weine ich[46].

Все предыдущие разговоры “продолжаются”, но становятся беззвучны в один и тот же момент. Все внимание сфокусировано на Коле, который сидит на полу и играет с волчком.

Герцен наконец перебивает Тургенева и Белинского [смотри повторение этой сцены в конце первого действия], давая сигнал к общему выходу, по-прежнему в молчании.

Тургенев и Сазонов несут саквояж и свертки Белинского. Сверток с халатом случайно забывают.

Коля остается один.

В отдалении гремит гром, которого Коля не слышит. Затем раскат грома ближе. Коля оглядывается, чувствуя что-то.

Слышен усиливающийся грохот оружейной пальбы, крики, пение, барабанный бой… и звук женского голоса – знаменитая актриса Рашель поет “Марсельезу”.

Красные знамена и трехцветный французский флаг.

Входит Натали, подхватывает Колю и уносит его.

[Монархия Луи-Филиппа пала 24 февраля 1848 года.]

Март 1848 г.

На улице (площадь Согласия).

[В мемуарах Герцена: “Это были самые счастливые дни в жизни Бакунина”.]

Бакунин размахивает огромным красным флагом. Он только что встретил Карла Маркса, 30 лет. Маркс держит книжку в желтой обложке, “Коммунистический манифест”. Тургенев оглядывается в изумлении.

Бакунин. Маркс! Кто бы мог подумать?!

Маркс. Это должно было произойти. Я этого ждал.

Бакунин. Что же ты мне не сказал? Всю жизнь мы теперь будем вспоминать, где мы были, когда Франция снова стала республикой.

Маркс. Я был в Брюсселе. Ждал, когда напечатают первый тираж “Коммунистического манифеста”…

Бакунин. Я тоже был в Брюсселе. Ждал, когда выйдет свежий номер “Ла Реформ” с моим открытым письмом французскому правительству…

Тургенев. Нет, это я был в Брюсселе! Слушал “Севильского цирюльника”… Можно взглянуть?

Маркс дает ему книгу.

Бакунин. Я живу в казармах республиканской гвардии. Вы не поверите, я в первый раз в жизни встретился с пролетариями.

Маркс. Правда? И на что они похожи?

Бакунин. Никогда не встречал такого благородства.

Тургенев (читает по-немецки). “Ein Spektrum verfolgt Europa … бродит по Европе – das Spektrum des Kommunismus” [Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма].

Бакунин. Я на ногах по двадцать часов в день – проповедую бунт и разрушение…

Маркс. Префект полиции сказал, что, наберись три сотни таких, как ты… и Франция будет неуправляема.

Бакунин. В прусской Польше уже основан Польский национальный комитет для подготовки вторжения в Россию. Я должен быть там. Тургенев, я больше тебя никогда ни о чем не попрошу…

Тургенев. Попроси министра финансов.

Бакунин. Ты думаешь, Временное правительство даст мне денег на поездку в Польшу?

Тургенев. Наверняка.

Маркс (Тургеневу). Вот вы писатель. Вам не кажется, что “призрак коммунизма” звучит нескладно? Мне не хотелось бы, чтобы подумали, будто коммунизм мертв.

Входит Гервег в красно-черно-золотой военной форме, которая слегка напоминает костюм из комической оперы.

Маркс (Тургеневу). Вы знаете английский?

Тургенев. Довольно прилично.

Маркс. Вы могли бы перевести.

Тургенев. Посмотрим… “A ghost… a phantom is haunting Europe…”

Бакунин. Гервег!

Гервег (слегка смущенный). Ну как вам?

Бакунин. Прелестно. Ты масон?

Гервег. Нет, я командую Германским демократическим легионом в изгнании. Мы идем на Баден!

Бакунин. Маршем до самой Германии?

Гервег. Нет, зачем? До границы мы доедем поездом. Я взял шестьсот билетов.

Тургенев. Вам дало денег французское правительство?

Гервег. Да, а вы откуда знаете?

Бакунин. Замечательно!

Гервег. Это Эмма придумала.

Тургенев. Я так и знал, что вы на самом деле не поэт. Не только поэт. У вас есть военный опыт?

Гервег. Эмма говорит, это неважно – поэт ты или революционер, гений есть гений.

Бакунин. Она права. Взгляните на Байрона.

Гервег. Байрон слишком много писал, по правде сказать.

Тургенев возвращается к изучению книги. Входит Эмма. Она тоже одета в военном стиле, с красно-черно-золотой кокардой. Ее сопровождает мальчик в униформе модного магазина, нагруженный элегантно упакованными свертками. У него может быть маленькая тележка с эмблемой того же магазина.

Маркс (вмешиваясь). Минуту, Гервег… (Замечает Эмму.)

Эмма. Я приобрела провизию для марш-броска, мой ангел, – чудные маленькие пирожки с мясом от Шеве и индейку с начинкой из трюфелей…

Маркс. Негодяй!
Эмма. Карл, ему ведь надо что-то есть. Поедем с нами на Елисейские Поля – Георг будет принимать парад легионеров.

К этому моменту Маркс вне себя от бешенства. Он преследует Гервега.

Маркс. Авантюрист! Судьба Европы решится в схватке пролетариата с буржуазией! Кто дал тебе право вмешиваться в экономическую борьбу со своими глупостями?

Эмма. Не обращай на него внимания, любимый.

Посыльный из магазина уходит вслед за Марксом и Гервегом.

Тургенев (задумчиво). “Привидение… тень…” нет…

Бакунин (мечтательно). Вот ради чего все было, с самого начала… Мы с тобой в Берлине… Помнишь, мы идем по Унтер-ден-Линден и яростно спорим о духе истории…

Тургенев (встрепенувшись). “Дух… дух бродит по Европе…”

Бакунин. Революция и есть тот Абсолют, который мы искали в Прямухине. Мы к этому всегда стремились.

Тургенев (удовлетворенно хлопает по книге, с триумфом). “Жупел бродит по Европе – жупел коммунизма!”

Звуки стрельбы и восстания.

Быстро входят Натали и Наташа Тучкова, 19 лет. Обе в отличном настроении. У Наташи мокрые волосы. Натали завернулась в трехцветный французский флаг, как в шаль.

Натали и Наташа. Vive la Ré-pub-lique! Vive la Ré-pub-lique! (Обе переходят в следующую сцену.)

15 мая 1848 г.

Новая квартира Герцена рядом с недавно построенной Триумфальной аркой. Герцен и Коля. Герцен, в приподнятом настроении, прижимает ладони Коли к своему лицу.

Герцен. Vive la Ré-pub-lique, Ко-ля! (Обращаясь к Натали.) Где ты взяла флаг?

Наташа. Так теперь все носят!

Натали и Наташа находятся в состоянии той восторженной, романтической дружбы, когда все окружающее или радостно, или очень смешно, или переполнено чувством.

Натали. Это тебе. Подарок от Наташи.

Герцен. Ну… спасибо.

Натали снимает “шаль” и преподносит ее Герцену. Теперь она полураздета, но обнажены только ее плечи и руки.

Где же твоя одежда?

Наташа. На мне.

Натали. Бедняжка пришла вся мокрая, я ей говорю…

Наташа. “Немедленно раздевайся!”

Натали. И заставила надеть мое платье.

Герцен. Понятно. Я и не подозревал, что у тебя осталось только одно платье. Мне всегда казалось, что у тебя там целое ателье.

Натали. Мне хочется, чтобы она пахла мною, а у меня был ее запах.

Наташа. Ты пахнешь камелиями…

Натали самозабвенно вдыхает запах волос Наташи.

Натали. Россия!

Входит мать.

Мать. Натали! А если войдет прислуга?! (Берет Колю.) Посмотри на свою ужасную мать… Если при Республике все себя так ведут… (Натали.) Тебе письмо.

Наташа. Это от меня!

Натали берет письмо у матери. Натали и Наташа горячо обнимаются. Бенуа, лакей, впускает Сазонова. Герцен спешно накидывает флаг на Натали.

Сазонов. Citoyens!

Натали и Наташа с радостным визгом убегают. Мать принимает поклон Сазонова.

Сазонов. Наконец-то вы вернулись…

Мать. Мы вернулись из Италии десять дней тому назад. (К Бенуа.) Veuilliez demander à la bonne de servir le dîner des enfants dans le petit salon[47].

Бенуа отвечает ей изысканным поклоном – как положено между аристократами – и уходит. Мать отвечает на сдержанный поклон входящего Тургенева.

Новый слуга еще больше задается, чем прежний. Тот в разговоры пытался вступать, а у этого такой вид, будто он меня собирается на танец пригласить. Пойдем, Коля, вам с Татой пора ужинать. (Она уходит вместе с Колей.)

Герцен. Труднее всего было привыкнуть к французской прислуге. Я знал, что их нельзя продавать, но я был не готов к их аристократическому высокомерию.

Тургенев. А кто была эта молодая…?

Герцен Моя жена влюблена… В Наташу Тучкову. Мы познакомились с ее семьей в Риме. В Москве они живут по соседству с Огаревым.

Сазонов. Мы с Тургеневым были в толпе у Ассамблеи.

Герцен. Я был у Мэрии. Нарушенные обещания, проломленные головы, красный флаг сорван жандармами, и на флагштоке красуется триколор, гласящий: “Все будет как раньше”. Ну, что ты теперь скажешь о своей демократической республике?

Тургенев. Моей? Я всего лишь турист, как и ты. Ты бы парижан спросил, что они думают. Самое поразительное, что понять их совершенно невозможно. Они вели себя так, будто купили билеты на представление, чтобы посмотреть, чем все кончится. Повсюду крутились продавцы лимонада и сигар, очень довольные; словно рыбаки, вытягивающие богатый улов… Национальная гвардия выжидала, чтобы посмотреть, на чьей стороне сила, а потом набросилась на толпу.

Герцен. Толпу? Рабочие шагали под своими знаменами.

Сазонов. Забудьте о Франции! История творится по всему миру. Императоры Австрии и Пруссии в панике, российское правительство в тупике. Царю придется сделать ответный жест.

Герцен. О, он его сделает! Вовсе отменит казакам отпуска. Царь Николай останется последним автократом среди трусов и конституций.

Сазонов. Неужели ты не понимаешь? Пришло наше время. России понадобятся либеральные и образованные чиновники, люди с европейским опытом. Правительство поневоле обратится к нам.

Герцен. К нам с тобой?

Сазонов. Ну, к нашему кругу. Ты думал об этом?

Герцен. Клянусь тебе, никогда! (Тургеневу.) Какое министерство тебе по душе?

Сазонов. Можешь смеяться… Только поле деятельности теперь куда шире, чем твои статейки в “Современнике”. Бакунин уже отправился в Польшу с фальшивым паспортом, выданным ему префектом полиции.

Герцен (Тургеневу). Видишь? Республике всего шесть недель от роду, но она уже не решается дразнить царя, давая приют русскому революционеру. Неужели ты не понимаешь, что сегодня произошло?

Тургенев. Да, вожди рабочих прервали работу законно избранного парламента, который пришелся им не по вкусу. Это был бунт, но порядок восторжествовал.

Герцен. Тургенев! Ты мне говоришь о вкусе? Республика ведет себя как монархия, которую она сменила не потому, что кого-то подводит вкус. От республики тут только фанатизм и лозунг. “Vive la République!” Оказывается, существование республики делает революцию ненужной. Более того – нежелательной. Зачем делиться властью с невеждами, которые строили баррикады! Ведь они слишком бедны, чтобы давать им голос. Только не думай, что сегодняшним днем все и кончится. Когда с этого котла сорвет крышку, разнесет всю кухню. Когда рабочие повышибают двери и возьмут власть, все твои культурные ценности и тонкости, которые ты называешь торжеством порядка, сожгут в печи или отправят в выгребную яму. Жалею ли я об этом? Да, жалею. Но раз мы вкусно поужинали, нечего жаловаться, когда официант говорит: “L’addition, messieurs!”[48]

Тургенев. О Господи… Грехи Второй республики не стоят этой мести поваров и официантов. Временное правительство обещало выборы. Выборы состоялись. Впервые в истории проголосовали девять миллионов французов. Да, они голосовали за роялистов, рантье, адвокатов… и за жалкую кучку социалистов, чтобы другим было кого пинать. Кто-то недоволен? Что ж, переворот, организованный рабочими, и здоровая доза террора исправят дело. Тебе бы быть министром парадоксов и отвечать за вопросы иронии. Герцен, Герцен! Франция по-прежнему остается высшим достижением цивилизации.

Натали и Наташа входят с Георгом, который лишился бороды, усов и чувства собственного достоинства.

Герцен (удивлен). Да?..

Тургенев. Это Гервег, он вернулся из Германии.

Сазонов. Без бороды!

Следом входит Бенуа с бокалами вина.

Герцен. Дорогой мой! Mon brave![49]

Натали. За его голову была назначена награда!

Герцен обнимает Георга, который начинает рыдать.

Герцен. Дайте ему бокал!

Герцен подает бокал Георгу. Тургенев, Наташа и Натали берут бокалы с подноса.

(Поднимая тост.) За твою революцию в Германии!

Георг. Danke schöen, danke… (Поднимая бокал.) Auf die Russische Revolution… und auf die Freundschaft![50]

Натали. За дружбу!

Наташа. И за любовь!

Тургенев (поднимая тост). Vive la République![51]

Герцен (поднимая тост). Долой буржуазию! Да здравствует пролетариат!

Бенуа выходит с чуть заметным выражением страдальческого упрека.

Mille pardons, Benoit[52].

Георг снова начинает плакать. Натали его утешает.

Июнь 1848 г.

Бульвар с деревьями и скамейками. Георг, Натали и Наташа гуляют, иногда садятся на скамейку. Рядом неподвижно стоит н и щ и й в рваной рубахе с костылем.

Георг. Все обсуждают меня. Говорят, что я спрятался в канаве, как только показался неприятель. Вы же этому не верите, нет?

Натали. Конечно, не верим.

Наташа. Конечно, нет.

Натали. И Эмма не верит. Она же там была.

Георг. Это она меня туда втянула.

Натали. В канаву?

Георг. Нет, во все это дело… предводитель немецких демократов в изгнании. Какое фиаско. Французы запросто избавились от своего короля – кто же мог подумать, что революцию одолеет игрушечный Баден! Но Эмма все еще верит в меня. Она была влюблена в меня до того, как она со мной познакомилась. Так же как половина женщин в Германии. Мой сборник стихов выдержал шесть изданий. Я встречался с королем. Потом я стал встречаться с Эммой.

Натали. И ты достался ей!

Георг. Нужно было Маркса слушать.

Натали. Маркса? Почему?

Георг. Он пытался меня отговорить.

Натали (поражена). От женитьбы на Эмме?

Георг. Нет, от Германского демократического легиона.

Натали. Что ж, теперь снова можешь быть немецким Пушкиным.

Георг. Честно говоря, Пушкин слишком много писал. А Маркс теперь рад моему унижению… после того как я ввел его в лучшие дома, представил в салоне Мари д’Агу.

Натали. Графини д’Агу?

Наташа. Я восхищаюсь ею! Когда она полюбила Листа, ничто не могло ее остановить – муж, дети, репутация… Прямо как Жорж Санд и Шопен!.. Ох уж эти пианисты!

Натали. О да! Мы все учились у Жорж Санд!

Наташа. “Идти по зову сердца, куда бы оно ни вело! Пусть любовь будет проводником к высшему благу!” Вы играете на фортепьяно, Георг?

Георг. Когда-то играл. Я и сочиняю немного. Эмма говорит, что если бы я занимался, то берегись и Шопен, и Лист.

Они уходят. Нищий остается. Входит Тургенев. Вдали слышны раскаты грома.

23 июня 1848 г.

Улица. Нищий в рваной рубахе с костылем.

Тургенев пишет за столиком в кафе.

Сначала ничего особенного не было заметно… Но чем дальше я подвигался, тем более изменялась физиономия бульвара. Кареты попадались все реже, омнибусы совсем исчезли; магазины и даже кофейни запирались поспешно… народу на улице стало гораздо меньше. Зато во всех домах окна были раскрыты сверху донизу; в этих окнах, а также на порогах дверей теснилось множество лиц, преимущественно служанок, нянек, – и все это множество болтало, смеялось, не кричало, а перекликивалось, оглядывалось, махало руками, точно готовилось к зрелищу; беззаботное, праздничное любопытство, казалось, охватило всю эту толпу. Разноцветные ленты, косынки, чепчики, белые, розовые, голубые платья путались и пестрели на ярком летнем солнце, вздымались и шуршали на легком летнем ветерке… Я подвинулся поближе. Перед самой баррикадой было довольно пусто, человек пятьдесят – не более – бродило взад и вперед по мостовой. Блузники пересмеивались с подходившими зрителями; один, подпоясанный белой солдатской портупеей, протягивал им откупоренную бутылку и до половины налитый стакан, как бы приглашая их подойти и выпить; другой, рядом с ним, с двуствольным ружьем за плечами, протяжно кричал: “Да здравствует Республика, демократическая и социальная!” Подле него стояла высокая черноволосая женщина в полосатом платье, тоже подпоясанная портупеей с заткнутым пистолетом; она одна не смеялась… Между тем все громче и ближе слышались барабаны…

Звук барабанов, толпа, стрельба.

Натали с Колей на руках, няня с коляской с трехлетним ребенком (Тата) и мать, держа Сашу за руку, быстро переходят улицу. Саша несет триколор на палке, которая мешает ему идти.

Натали. О Господи, о Господи – скорее… Там омнибусы, набитые трупами.

Мать. Ради детей – ты должна держать себя в руках.

Герцен встречает их и берет Колю.

Герцен (Саше). Ступай с мамой. Иди в дом.

Герцен забирает у Саши триколор.

Натали. Ты видел?

Герцен. Видел.

Натали. Омнибусы?

Герцен. Видел. Иди в дом, иди в дом.

Снова слышен голос Рашели, но “Марсельеза” утопает в грохоте винтовочных выстрелов. Все уходят. Нищий остается на месте.

27 июня 1848 г.

Квартира Герцена.

Нищий неподвижен. Он не изменил своего положения с тех пор, как мы увидели его впервые. Вдали слышны звуки революции.

У Герцена в руках триколор. Коля сидит на полу и играет с волчком. Герцен замечает нищего.

Герцен. Чего вам нужно? Хлеба? К сожалению, хлеб в теорию не входил. Мы люди книжные и решения знаем книжные. Проза – вот наша сила. Проза и обобщение. Но пока все идет просто замечательно. В прошлый раз – во времена Робеспьера и Дантона, в тысяча семьсот восемьдесят девятом, – произошло недоразумение. Мы думали, что сделали открытие, что социальный прогресс – это наука, как и все остальное. Предполагалось, что Первая республика будет воплощением просвещенного разума, морали и справедливости. Согласен, результат стал горьким разочарованием. Но теперь у нас совсем новая идея. Теперь История – главное действующее лицо и одновременно автор пьесы. Мы все – участники драмы, которая развивается зигзагами, или, как мы говорим, диалектично, и которая должна завершиться всеобщим благополучием. Возможно, не для вас. Возможно, не для ваших детей. Но всеобщее благополучие – это наверняка, можете поставить в заклад вашу последнюю рубаху, которая, как я вижу, у вас еще есть. Но до тех пор, если судьбе так угодно, вы – это зиг, а они – заг.

Переход. С улицы доносится бодрая музыка. Нищего больше нигде нет.

Коля по-прежнему рядом с Герценом, играет с волчком на полу.

Бенуа впускает Тургенева, приносит Герцену письма на подносе и уходит.

Тургенев. Ты выходил из дома? Удивительно, как быстро жизнь входит в колею. Театры открыты, по улицам ездят коляски и кабриолеты, дамы и господа осматривают развалины, словно они в Риме. Подумать только, что еще в пятницу утром прачка, которая принесла белье, сказала: “Началось!” И потом эти четыре дня – взаперти, в этой ужасной жаре, прислушиваясь к выстрелам, догадываясь, что там происходит, и не имея возможности что-либо предпринять… это была пытка.

Герцен. Зато с чистым бельем.

Тургенев. Если уж мы собираемся беседовать…

Герцен. Я никакой беседы не затевал. За такие четыре дня можно возненавидеть на всю жизнь.

Тургенев. Хорошо, тогда я уйду. Только позволь тебе заметить, что кто-то и твое белье должен стирать.

Герцен. Письмо от Грановского. Погоди, пока он узнает! (Открывает письмо.) Все вы, либералы, забрызганы кровью, как бы вы ни старались держаться на безопасном расстоянии. Да, у меня есть прачка, может быть, даже несколько – откуда мне знать? Весь смысл прислуги в том и заключается, чтобы мы, счастливое меньшинство, могли сосредоточиться на нашем высшем предназначении. Мыслители должны иметь возможность думать, поэты – мечтать, помещики – владеть землей, щеголи – совершенствовать искусство повязывать галстук. Это своего рода людоедство. Пир не может состояться без тех, кого не позвали. Я не сентиментальный моралист. Природа сама безжалостна. До тех пор пока человек думает, что для него естественно быть съеденным или съесть другого, кому, как не нам, держаться за старый порядок, при котором мы можем писать рассказы и ходить в оперу в то время, как кто-то стирает наши сорочки? Но в ту минуту, когда люди поняли, что это разделение труда совершенно неестественно, – все кончено. Я нахожу утешение в этой катастрофе. Груда мертвых тел – свидетельство республиканской лжи. Они используют лозунг революции, чтобы удержать власть. Что ж, теперь мы знаем, что для установления тирании необязательно иметь императора: когда под угрозой собственность, и социал-демократы справятся.

Тургенев (мягко). Ты не думаешь, что доводить все до крайности – это чисто русская черта?

Герцен (холодно). Безусловно. Это свойство молодости, а Россия молода. (Язвительно.) Компромисс, увиливание, способность придерживаться двух прямо противоположных убеждений и притом относиться к обоим с иронией – это древнее европейское искусство.

Тургенев. Умение поставить себя на место другого и есть цивилизованность, и этому нужно учиться веками.

Герцен (с письмом Грановского в руках – вскрикивает). Белинский умер.

Тургенев. Нет, нет, нет, нет, нет… Нет! Довольно.

Входит Натали и идет к Герцену.

Натали. Александр?..

Сентябрь 1847 г. (Возврат)

Герцен, Натали, Тургенев и Коля остаются на сцене и принимают те же позы, в которых они находились в сцене, которую сейчас проиграют еще раз. Сцена проигрывается со входа Натали.

Георг. Mir geht es besser[53].

Белинский. А Тургенев прав.

Эмма. Georg geht es besser[54].

Белинский. Наша беда – в феодализме и крепостничестве.

Следующая сцена – проигрыш той, что уже была. Только тогда за репликой Белинского начинался общий разговор, неразбериха, галдеж, а теперь диалог между Белинским и Тургеневым словно “выгорожен”, в то время как разговор остальных действующих лиц сводится на нет.

Белинский. Что нам до всех этих теоретических построений? Мы слишком большие и отсталые.

Тургенев. Поместье моей матери в десять раз больше коммуны Фурье.

Белинский. Меня тошнит от утопий. Я не могу больше о них слышать. Ты знаешь, что доставляет мне самое большое удовольствие, когда я в Петербурге? Сидеть и смотреть, как строят железнодорожный вокзал. У меня сердце радуется, когда я вижу, как кладут рельсы. Через год-два друзья и семьи, любовники, письма будут летать в Москву и обратно по железной дороге. Жизнь изменится. Поэзия практического дела. Литературной критике неведомая! Меня воротит от всего, чем я занимался. Воротит из-за того, что я этим занимался, и от того, чем я занимался. Я влюбился в литературу и так всю жизнь от этой любви и страдаю. Ни одна женщина еще не знала такого пламенного и верного обожателя. Я поднимал за ней все платочки, которые она роняла, – тонкие кружева, грубую холстину, сопливые тряпки, – мне было все равно. Все писатели – покойные и живые – писали лично для меня одного – чтобы тронуть меня, оскорбить меня, заставить меня прыгать от радости или рвать на себе волосы – и мало кому удавалось меня провести. Твои “Записки охотника” – это лучшее, что было написано со времен молодого Гоголя. Ты и этот Достоевский – если он не испишется после первой вещи. Все еще будут восхищаться русскими писателями. В литературе мы стали великим народом раньше, чем сами были к этому готовы.

Тургенев. Ты снова идешь по кругу, капитан.

Герцен. О Господи, мы опаздываем! (Утешает Натали.) Ты что-то бледная. Останься, побудь с детьми.

Натали кивает.

Натали (Белинскому). Я не поеду с вами на станцию. Вы ничего не забыли?

Бакунин. Еще не поздно передумать.

Белинский. Я знаю, это мой девиз.

Натали обнимает Белинского. Тургенев и Сазонов помогают Белинскому с его саквояжем и свертками.

Герцен. Не пытайся говорить по-французски. Или по-немецки. Будь беспомощным. И не перепутай пароход.

Коля остается один.

Звук удаляющихся экипажей.

Далекий звук грома, на который Коля никак не реагирует. Раскат грома, ближе. Коля осматривается, чувствует что-то.

Входит Натали. Целует Колю в нос, губами произносит его имя. Он следит за движением ее губ.

Натали. Тебя зовут Коля… Коля… (Замечает халат Белинского. Вскрикивает и выбегает с халатом из комнаты.)

Коля (рассеянно). Ко-я… Ко-я. (Запускает волчок.)

Действие второе

Январь 1849 г.

Париж.

Георг только что читал Герцену и Натали. Георг сидит на полу у ног Натали. Герцен лежит на диване – лицо прикрыто шелковым платком. Книга или брошюра – “Коммунистический манифест” в желтой обертке. Обстановка повторяет ту, что была в начале первого действия.

Натали. Отчего ты остановился?

Георг закрывает книгу и дает ей выскользнуть и упасть на пол. Натали приглаживает его волосы.

Георг. Я больше не могу. Он сошел с ума.

Натали. Ладно, все равно было скучно. Каждый раз, когда ты пытаешься ему возразить, он отвечает: “Конечно, ты так думаешь, поскольку ты продукт своего класса и не можешь думать иначе”.

Георг. Я согласен. Но, конечно, я так думаю, поскольку…

Натали. Ты говоришь: “Карл, я не согласен с тем, что добро и зло определяются лишь экономическими отношениями”. На что Карл отвечает —

Георг. “Конечно, ты так думаешь, поскольку ты не пролетарий!”

Натали (подпевает). “…Поскольку ты не пролетарий!”

Герцен снимает платок с лица. Натали продолжает гладить Георга по голове.

Герцен. Но Маркс – сам буржуа, от ануса и до…

Натали. Александр! Что за слово?!

Герцен (извиняясь). Простите, средний класс.

Георг. В этом и заключается немецкий гений.

Герцен. В чем именно?

Георг. В том, что, если ты несчастный эксплуатируемый рабочий, ты играешь жизненно важную роль в историческом процессе, который в конце концов выведет тебя на самый верх. Понимаешь, все функционирует безупречно! У французских гениев все наоборот. У них несчастный эксплуатируемый рабочий ни за что не отвечает, и это означает, что система неисправна и что они здесь для того, чтобы все починить, раз уж у него самого на это не хватает мозгов. Так что рабочие должны надеяться на то, что появится мастер и он знает, что делать. Неудивительно, что это не прижилось.

Герцен. Как коммунизм вообще может прижиться? Сапожник со своей колодкой – аристократ по сравнению с рабочим на башмачной фабрике. В этом стремлении самому распоряжаться своей жизнью, пусть даже ради того, чтобы ее загубить, – есть что-то очень важное для человека. Ты никогда не задумывался, почему у всех этих идеальных коммун ничего не выходит? Дело не в комарах. Я предпочитаю Бакунина Марксу. “Сперва действие, а идеи потом!” Это перевернуто с ног на голову, но ведь мир таков же, и вот он, словно ребенок на детском празднике, гоняется за революцией по всей Германии. Он в Саксонии под фальшивым именем – он написал мне! По крайней мере, он ищет действия!

Натали. Георг рисковал жизнью на поле битвы!

Герцен. Он тоже. Ты знаешь, тебя стали узнавать чисто выбритым, тебе стоит отпустить бороду.

Натали. Это грубо. (Георгу.) Он вас просто дразнит. Никто этому уже не придает значения. Все уже забыли.

Герцен. Я не забыл.

Натали. Перестань.

Георг. Нет, отчего же, пускай. Вы хотели бы, чтобы я отпустил бороду?

Натали. Я уже привыкла к вам без бороды. А что говорит Эмма?

Георг. Она говорит, чтобы я спросил у вас.

Натали. Это очень лестно. Но не мне же будет щекотно, если вы снова отпустите бороду…

Герцен. Отчего Эмма больше к нам не ездит?

Георг. Мне необходимо хоть пару часов отдыхать от семейной жизни. Что за гнусное изобретение!

Герцен. Я думал, у нас здесь тоже семейная жизнь.

Георг. Да, но твоя жена – святая. Эмма не виновата. Ее отец пал жертвой исторической диалектики, и в этом он обвиняет меня… Потеря содержания – это удар для Эммы. Но что я могу поделать? Я певец революции в межреволюционный период.

Герцен просматривает только что полученные письма.

Герцен. Напиши оду на избрание принца Луи Наполеона президентом Республики. Французский народ отрекся от свободы свободным голосованием.

Георг. “Фирма Бонапарт и потомки – чиним все”.

Герцен. Какие мы были наивные тогда в Соколове – в наше последнее лето в России. Ты помнишь, Натали?

Натали. Я помню, как ты со всеми ссорился.

Герцен. Спорил, да. Потому что мы тогда все были согласны, что есть только один достойный предмет для спора – Франция. Франция, спящая невеста революции. Смешно. Все, чего она хотела, – стать содержанкой буржуа. Когда дошло до дела, выяснилось, что суверенный народ существует только в наших проектах. Западная модель! Грановский сейчас, должно быть, улыбается. Аксаков умирает со смеху. А я один на пустынном берегу, словно выживший после кораблекрушения, которому сам виной.

Георг. Надо быть стоиком. Учитесь у меня.

Герцен. Это ты стоик?

Георг. А как это выглядит?

Герцен. Апатия?

Георг. Именно. Apatheia! Успокоение духа. У древних стоиков апатия не имела ничего общего с нерешительностью, для нее требовались постоянные усилия и концентрация.

Герцен. Ты мне очень нравишься, Георг.

Георг (жестче). Апатия не пассивна, апатия – это свобода, которая приходит с готовностью принимать вещи такими, какие они есть, а не иными, и с пониманием того, что прямо сейчас изменить их никак нельзя. Мы пережили ужасное потрясение. Оказывается, истории наплевать на интеллектуалов. История – как погода. Никогда не знаешь, что она выкинет.

Герцен (смеется). Нет, я просто люблю тебя.

Георг. Но, бог мой, как мы были заняты! – суетились из-за падения температуры, кричали ветрам, в какую сторону дуть, вступали в переговоры с облаками… и радовались каждому солнечному лучу как доказательству наших теорий. Что же, хотите ко мне под зонтик? Здесь не так плохо. Стоическая свобода состоит в том, чтобы переждать дождь, который испортил тебе пикник.

Герцен. Георг… Георг… (Натали.) Он единственный друг, который от меня не отвернулся. (Отдает Натали один из конвертов.)

Натали. Это от Наташи. Я без нее так скучаю с тех пор, как она уехала в Россию.

Герцен. Нам надо уехать из Парижа. Лучшая школа для Коли – в Цюрихе. Когда он подрастет, моя мать туда с ним переедет.

Натали (Георгу). Они изобрели новую систему. Положите руки мне на лицо.

Георг. Так?

Георг касается рукой ее лица. Натали заикается на букве M и выпаливает П.

Натали. Чувствуешь? Если делать это правильно, то можно научиться. Мама… Папа… малыш… мяч… Георг… Георг.

Мгновение они выглядят как любовники, которые вот-вот поцелуются. Герцен вскакивает с письмом.

Герцен. Огарев обручился с Наташей!

Натали вскрикивает и раскрывает свое письмо. Оба читают.

Георг. Меня всегда что-то поражало в Огареве. Не знаю даже, что именно. Он такой невнятный, ленивый, безнадежный человек.

Натали. Дай посмотреть, что он пишет.

Радостная, обменивается с Герценом письмами. Выбегает.

Георг. Я думал, он женат. У него была жена, когда я знал его.

Герцен. Мария.

Георг. Да, Мария. Она сошлась с художником, если его так можно назвать. Впрочем, он и в самом деле красил холсты, и, говорят, у него была большая кисть. Она умерла?

Герцен. Нет, жива и здорова.

Георг. Как же нам решить проблему брака?

Герцен. Огарев – единственный муж из тех, кого я знаю, – кто живет согласно своим убеждениям. Верность достойна восхищения, но собственнические инстинкты – отвратительны. Мария была тщеславна и ветрена, мне всегда было неспокойно за Ника. Она ведь не то что моя Натали. Но у Огарева любовь не переходила в гордыню. У него любовь так уж любовь – и пострадал он от нее по полной. Ты думаешь, это проявление слабости, но нет, в этом его сила.

Потому он и свободный человек, что отдает свободно. Я начинаю понимать, в чем фокус свободы. Свобода – это то, что мы даем друг другу, а не отбираем друг у друга, как те, кто не может поделить кусок хлеба. То, от чего мы отказываемся, уравновешивается нашей потребностью в совместном действии с другими людьми, каждый из которых ищет такое же равновесие. Сколько человек – самое большее – могут вместе выполнить этот трюк? По-моему, гораздо меньше, чем нация или коммуна.

Натали входит в шляпе.

Я бы сказал, меньше трех. Двое – возможно, если они любят, да и то не всегда.

Апрель 1849 г.

Студия художника.

Натали оглядывается вокруг. Замечает картину. Мария Огарева, 36 лет, входит, одеваясь на ходу.

Мария. Я уже писала Нику, что замуж больше не собираюсь и развод этот мне не нужен.

Натали. Зато он нужен Нику.

Мария. Вот именно. А мне нужно сохранить положение его жены.

Натали. Ваше положение? Но, Мария, вы уже много лет не его жена, осталось одно название.

Мария. Это не так мало! Пока все остается как есть, остаются и три тысячи рублей, вложенные в шестипроцентные бумаги и гарантированные его имуществом. С чем я останусь, если дам ему развод? Или, того хуже, эта новая жена возомнит бог весть что о своем положении. Вы же сами знаете, какой Ник ребенок в денежных вопросах. Его любой обведет вокруг пальца. Отец оставил ему в наследство четыре тысячи душ, и первое, что Ник сделал, – отдал самое большое поместье мужикам. На него никак нельзя положиться. А теперь вот еще он вас прислал просить за него и за его нетерпеливую невесту. Вы ее хоть знаете?

Натали (кивает). Тучковы вернулись в Россию в прошлом году. Ник был знаком с ней и раньше, но когда она вернулась из-за границы, тогда всё и… ну, в общем, вы понимаете. В Наташу каждый бы влюбился. Я сама в нее сразу влюбилась.

Мария. Что, правда влюбились? По-настоящему?

Натали. Да, правда, совершенно, искренне полюбила. Я никого еще так не любила, как Наташу, она меня вернула к жизни.

Мария. Вы были любовницами?

Натали (в недоумении). Нет, что вы! Что вы имеете в виду?

Мария. А… “совершенно”, “искренне”, но не по-настоящему. Почему вы не хотите посмотреть мой портрет?

Натали. Ваш? Это… кажется… неприлично…

Мария. Вы всегда идеализировали любовь, и вам кажется, что это, конечно, не то. “Женщина на биде”. (Смеется.) Картина написана с натуры, как-то днем, когда мы жили на Rue de Seine над магазином шляпок… Вы знаете, я вас туда отведу, мы подберем вам что-нибудь подходящее. Не смущайтесь, посмотрите хорошенько.

Натали (смотрит). Фарфор у него хорошо получился. А когда кто-нибудь заходит – ну приятели вашего… друга, хозяева или просто чужие, – вы что с ней делаете? Прячете ее, накрываете?

Мария. Нет… это искусство.

Натали. И вас это не смущает?

Мария отрицательно кивает головой.

Мария (доверительно). Я – в краске.

Натали. Что вы хотите… (сказать)?

Мария. Растворена.

Натали (пауза). Меня только карандашом рисовали.

Мария. Голой?

Натали (смеется, смущенная). Александр не рисует.

Мария. Если вас попросит художник, соглашайтесь. Почувствуете себя женщиной.

Натали. Но я и так чувствую себя женщиной, Мария. Женщина обретает свое достоинство в идеализации любви. Вы так говорите, как будто это как-то отрицает любовь. Но это вы ее отрицаете, ее величие… которое заключается в том, что это универсальная идея, как мысль в природе, без которой не существовало бы ни любовников, ни художников, потому что это одно и то же, только происходит по-разному, но ни те ни другие ни на что не годятся, если они не признают связь всего на свете… О Господи, об этом лучше говорить по-немецки.

Мария. Нет… Я понимаю, я через это прошла, когда первый раз увидела Николая Огарева на балу у пензенского губернатора. Поэт в ссылке – что могло быть романтичнее? Мы сидели, и говорили друг другу подобную ерунду, и думали, что это и есть любовь. Мы и не подозревали, что следовали моде и что обычные люди запросто влюбляются без разговоров о духе мироздания, выдуманном каким-то немецким профессором, который просто отбросил некоторые неловкие подробности. Еще говорили об ангелах, поющих нам осанну. Так что, когда я влюбилась в следующий раз, от моей любви пахло скипидаром, крепким табаком, грязным бельем… мускусом любви! Возбуждать и удовлетворять желание – это главное, все остальное – условности.

Натали (робко). Но наша животная природа – это еще не вся наша природа… и когда начинают рождаться дети…

Мария. И ребенок у меня был… мертворожденный. Да вы ведь, конечно, знаете – Николай наверняка сказал вашему мужу… Когда меня первый раз знакомили с ним, я как будто была на смотринах.

Натали. И у меня было так же, когда нас познакомили с Ником, а я уже ждала Сашу.

Мария. Бедный Ник. Даже мой ребенок от другого мужчины показался ему пустяком по сравнению с тем, что он испытал, когда его не могли поделить между собой его жена и его лучший друг.

Натали. Но ведь вначале мы все любили друг друга. Разве вы не помните, как мы взялись за руки и упали на колени, благодаря Господа за то, что он послал нас друг другу.

Мария. Ну, положим, я просто не хотела стоять одна.

Натали. Нет, это неправда…

Мария. Нет, правда. Мне было неловко, это выглядело по-детски…

Натали. Даже в самом начале! Мне жаль вас, Мария. Извините…

Мария, неожиданно для Натали, вдруг взрывается.

Мария. Я не нуждаюсь в вашей высокомерной жалости! Вы все та же самодовольная дурочка и все так же лепечете о своих возвышенных чувствах. Можете передать Огареву, что он от меня ничего не получит… То же относится и ко всем его друзьям!

Беседа, очевидно, закончена. Натали сохраняет спокойствие.

Натали. Ну что же, тогда я пойду. Я не знаю, чем я вас так рассердила. (Собирается уходить.) Кстати, ваш портрет не слишком похож на вас. Но это не так уж важно: мастерство само по себе ничего не значит – ни в любви, ни в искусстве. Смысл произведения искусства в том, чтобы перевести возвышенные чувства на язык краски, музыки, поэзии, – и кто вы такая, чтобы называть это лепетом? Гений не в подражании природе, это сама природа, которая являет себя через художника. Мир, который мы себе создаем, и есть высшая форма искусства, которое пытается достичь совершенства в нас, своей самой сознательной части, но мы не оправдываем ожиданий. Конечно, не каждому быть художником, поэтому мы ищем совершенства в том, что утешает нас, – и мы не оправдываем ожиданий в любви. (Сменив тон.) Я поняла, в чем дело. Он задрал вам грудь и слишком сузил зад. (Уходит.)

Май 1849 г.

Саксония. За столом в тюремной камере сидит адвокат (Франц Отто). Бакунин, в кандалах, сидит напротив.

Отто. Чем вы занимались в Дрездене?

Бакунин. Когда приехал или когда уехал?

Отто. Вообще.

Бакунин. Когда я приехал, я использовал Дрезден в качестве базы для подготовки разрушения Австрийской империи; но недели через две тут разразилась революция против короля Саксонии, и я к ней присоединился.

Пауза.

Отто. Вы понимаете, с кем вы говорите?

Бакунин. Да.

Отто. Я ваш адвокат, назначенный саксонским правительством осуществлять вашу защиту.

Бакунин. Да.

Отто. Вы обвиняетесь в государственной измене, за которую по закону полагается смертная казнь. (Пауза.) Что привело вас в Дрезден? Я полагаю, вы хотели посетить картинную галерею с ее знаменитой “Сикстинской мадонной” Рафаэля. Скорее всего, вы даже не подозревали ни о каком мятеже, готовящемся против короля. Когда третьего мая на улицах появились баррикады, для вас это было полной неожиданностью.

Бакунин. Да.

Отто. А… Прекрасно. Вы никогда не планировали никакого восстания. Вы к нему были не причастны, никак с ним не связаны, и цели его вас совершенно не интересовали.

Бакунин. Совершенная правда! По-моему, король саксонский поступил совершенно правильно, распустив парламент! Я вообще презираю подобного рода собрания.

Отто. Ну вот видите. В душе вы монархист.

Бакунин. Четвертого мая на улице я встретил друга.

Отто. Совершенно случайно.

Бакунин. Совершенно случайно.

Отто. Его имя?

Бакунин. Вагнер. Он капельмейстер Дрезденской оперы, или, во всяком случае, был им, пока мы ее не сожгли…

Отто. Мм… Не забегайте вперед.

Бакунин. О, он был даже рад – он презирал вкусы дирекции. Как бы то ни было, Вагнер сказал, что идет в ратушу, чтобы посмотреть, что там происходит. Я пошел с ним. Как раз провозгласили временное правительство. Его члены были в полной растерянности. Бедняги не имели ни малейшего представления о том, как делаются революции, так что я взял на себя…

Отто. Минуточку, постойте…

Бакунин. Королевские войска ждали подкрепления из Пруссии, так что нельзя было терять ни минуты. Я принял решение разобрать железную дорогу, указал, где расставить пушки…

Отто. Остановитесь, остановитесь.

Бакунин (смеется). Говорят, будто я предложил повесить на баррикаду “Сикстинскую мадонну”, исходя из того, что пруссаки окажутся слишком культурными, чтобы палить в Рафаэля…

Отто вскакивает и опять садится.

Отто. Вы знаете, кто я такой?

Бакунин. Да.

Отто. Что вы делали в Дрездене? Перед тем как вы ответите, я должен вам сказать, что австрийский и российский императоры требуют вашей немедленной выдачи.

Бакунин (пауза). Когда я приехал, я использовал Дрезден в качестве базы для подготовки разрушения Австрийской империи, которое я считаю необходимым условием для того, чтобы поджечь Европу и таким образом начать революцию в России. Но недели через две, к моему глубокому изумлению, разразилась революция против короля Саксонии…

Июнь 1849 г.

Из эссе Александра Герцена “С того берега”:

Из окрестностей Парижа мне нравится больше других Монморанси. Там ничего не бросается в глаза, ни особенно береженые парки, как в Сен-Клу, ни будуары из деревьев, как в Трианоне. Природа в Монморанси чрезвычайно проста… Там есть большая роща, месторасположение довольно высокое, и тишина… Не знаю отчего, но эта роща напоминает мне всегда наш русский лес… идешь и думаешь… вот сейчас пахнет дымком от овинов, вот сейчас откроется село… с другой стороны, должно быть, господская усадьба, дорога туда пошире и идет просеком, и верите ли? мне становится грустно, что через несколько минут выходишь на открытое место и видишь вместо Звенигорода – Париж. Маленькое строение, окна в три, – дом Руссо.

“Завтрак на траве”. Живая картина, предвещающая картину Мане, которая будет написана 14 лет спустя. Натали – обнаженная женщина, сидящая на траве в окружении двух совершенно одетых мужчин – Герцена и Георга. Эмма, наклонившаяся, чтобы сорвать цветок, – женская фигура на втором плане. Общая композиция включает еще и Тургенева, который, на первый взгляд, делает набросок Натали, а в действительности рисует Эмму. На самом деле в этой живой картине друг на друга наложились два разных места действия – в одном Натали и Георг, в другом Герцен, Эмма и Тургенев. Бросается в глаза, что Эмма беременна. Рядом с Натали – маленькая корзина.

Герцен. Какой я был дурак, что поддался Сазонову и принял участие в демонстрации. Несколько часов под стражей отбили у меня желание сидеть в Консьержери с сотней сокамерников и одним на всех ведром для испражнений.

Георг. Можно открывать?

Натали. Нет еще.

Герцен. Я достал венгерский паспорт. По-моему, нам всем вместе – нашим двум семьям – следует снять дом за границей.

Тургенев. Полиции нет до тебя никакого дела.

Герцен. Я не собираюсь здесь оставаться, чтобы это выяснить, как Бакунин в Саксонии.

Тургенев. Но здесь же республика.

Герцен. Малиновый какаду уже вылетел в Женеву.

Натали. Вы не подсматриваете?

Георг. Нет, ни капельки. Что вы там делаете?

Герцен. Можно взглянуть?

Тургенев. Если хочешь.

Натали. Ну хорошо, теперь можете открывать.

Герцен (смотрит через плечо Тургенева). А…

Георг. О Боже милостивый!

Эмма. Я должна пошевелиться – простите!

Георг. Натали…

Тургенев. Конечно! Подвигайтесь!

Натали. Тсс…

Георг. Моя дорогая…

Тургенев. Вы мне больше не нужны.

Эмма. Ужасные слова!..

Георг. Но если кто-то…

Натали. Тсс…

Герцен. Иногда я думаю: как выглядит современное русское искусство?

Натали. Видите ли, я хотела быть обнаженной, для вас…

Георг. Да. Я вижу…

Эмма. Интересно, куда они пропали?

Натали. Только один раз.

Тургенев. Грибы собирают.

Натали. Чтобы, когда я буду сидеть напротив вас в мире объективной реальности, слушая, как Александр по вечерам читает Шиллера, вы бы помнили о моей истинной сущности, о моем бытии в себе.

Георг. Я глубоко… Всего лишь раз?

Тургенев. Это и есть русское современное искусство.

Герцен. Думаю, я это и имею в виду.

Натали. Помолчим… Закроем глаза и приобщимся к духу Руссо, среди этих деревьев, где он бродил!

Герцен. Руссо жил вон там, в том домике. В молодости я преклонялся перед Руссо. Мне казалось, что он достиг истины. Человек, каким создала его природа, не испорченный цивилизацией, желает только того, что должно желать. Торжество разума! Что ж, если бы я жил в таком домике, я бы тоже верил в царство разума. Тут такая простая природа. Напоминает о доме. А там, где ты гостишь у друзей, – там красиво?

Тургенев. Восхитительно.

Эмма. У ваших друзей есть земля?

Тургенев. По нашим меркам – совсем немного. С одного края поместья видно другой.

Герцен. Сколько у них душ?

Тургенев. У каждого по одной.

Натали. Ах, Георг! Мне ничего не нужно, только отдавать!

Георг. Прошу вас, оденьтесь пока…

Натали. Мне от вас ничего не нужно, только возьмите!

Георг. Хорошо, хорошо, только не здесь же…

Натали. Возьмите мои силы, мою радость.

Георг. О да, да. Вы одна меня понимаете.

Впервые целуются, Натали вначале робко.

Герцен. И чем вы там занимаетесь?

Тургенев. Ходим на охоту.

Герцен. Мадам Виардо охотится?

Тургенев. Нет, она не американка, а оперная певица. Охотится ее муж.

Герцен. А… хорошо он стреляет?

Тургенев комкает свой рисунок.

Эмма. Значит, я зря терпела?

Георг (прерывая поцелуй). Эмма, наверное, не знает, что и думать…

Натали. Давайте расскажем ей!

Георг. Нет!

Натали. Отчего же?

Георг. Кроме того, она скажет Александру.

Натали. Александр никогда об этом не должен узнать.

Георг. Согласен.

Натали. Он не поймет.

Георг. Нет, не поймет.
Натали. Если бы он только знал, что в моей любви нет ни капли эгоизма.

Георг. Мы что-нибудь придумаем.

Натали. Когда-нибудь, возможно…

Георг. Как насчет вторника? Одевайтесь скорее, мой дорогой дух, моя прекрасная душа!

Натали. Тогда не смотрите!

Георг. Боже мой, мы же ни одного гриба не нашли! (Хватает корзину, страстно целует Натали.)

Герцен. Пойду поищу Георга и Натали.

Георг убегает. Натали начинает одеваться. Герцен уходит.

Эмма. Что вы сейчас пишете?

Тургенев. Пьесу.

Эмма. Про нас?

Тургенев. Действие происходит в течение месяца, в доме, в деревне. Все влюбляются не в тех, в кого надо.

Эмма (пауза). Я хотела кое-что спросить у вас, но вы можете рассердиться.

Тургенев. Тем не менее я вам отвечу. Нет.

Эмма. Но вы же не знаете, что я собиралась спросить?

Тургенев. Не знаю. Вы можете отнести мой ответ к любому вопросу, на ваш выбор.

Эмма. Хорошая система… Простите меня. Ваша преданность достойна восхищения. (Пауза.) Теперь я хочу задать вам другой вопрос.

Тургенев. Да.

Эмма начинает плакать.

Простите.

Эмма. Но вы правы. Если бы вы знали, как мне тяжело. Георг был у меня первым. Когда мы были в свадебном путешествии в Италии, Георгу не понравился местный одеколон, поэтому я выписала из Парижа его любимую марку. Когда заказ пришел в Рим, мы были в Неаполе, а к тому времени, когда его доставили в Неаполь, мы уже вернулись в Рим. И так до тех пор, пока мы не получили его в Париже. Расходы были невероятные. У меня всегда так было с Георгом. Ничто не могло быть слишком хорошо или слишком много.

Тургенев. У меня первой была дворовая девка. Наверное, ей велела моя мать. Мне было пятнадцать. Это было в саду. День был такой дождливый. Вдруг я увидел девушку, она шла прямо ко мне… подошла вплотную. Понимаете, я был хозяином. Она – моей крепостной рабой. Она взъерошила мне волосы и сказала: “Пойдем!” Незабываемо… Словами этого не опишешь. Искусство тут бессильно.

Эмма. Это не то. Это эротика. Это не сделало вас счастливым.

Тургенев. Но у меня бывают минуты неописуемого счастья… экстаза!..

Эмма. Бывают?

Тургенев. Наблюдать за тем, как почесывается утка, быстро-быстро шлепая своей мокрой лапкой… или как серебристые нити воды стекают с коровьего рта, когда она отрывает свою голову от кромки пруда и смотрит тебе прямо в глаза…

Входят Герцен и Георг с корзиной в руках.

Натали уходит. Эмма берет корзинку и переворачивает ее. На землю падает одна-единственная поганка.

Герцен (Георгу). Сообщи Эмме хорошие новости!

Эмма. Где Натали?

Георг. Разве она еще не вернулась?

Герцен. Она, наверно, собирает детей с няней.

Георг (Эмме). Милая, можешь себе представить? Мы будем жить вместе с Александром и Натали в Ницце! Он поедет вперед, чтобы подыскать дом.

Эмма. Зачем… зачем уезжать из Парижа?

Герцен. Мы ошиблись в Париже. Нас обманули. Мы остались в дураках.

Входит Натали.

(Обращаясь к Натали.) Я в дураках. Ну и прекрасно. Нам тоже стоит подумать о наших страстях и грехах. Давайте попробуем пожить согласно нашим идеалам, в нашей собственной республике. Нас ведь много – девять, считая мать и детей.

Натали. Дети, должно быть, проголодались. Я просто умираю от голода.

Тургенев. Дождь собирается.

Герцен (Натали). Георг вызвался проводить тебя и детей на юг. (Эмме.) Ваш муж – сама доброта.

Эмма (Герцену). Нет ничего, что он не сделал бы для вас.

Георг (Эмме). А когда родишь, тоже приедешь к нам.

Натали. Пойдемте скорее – спрячемся вон в том заброшенном доме.

Герцен и Натали уходят, держась за руки.

Георг (Тургеневу). Вы что-нибудь пишете?

Тургенев. Да как вам…

Эмма (зло). Да, пишет. Комедию.

Георг. В самом деле?

Эмма, кажется, на грани срыва.

Эмма. В самом деле.

Тургенев. Ну вот и началось. (Подставляет ладонь под первые капли дождя. Георг отворачивается и поспешно уходит. Тургенев предлагает Эмме руку. Они уходят.)

Сентябрь 1850 г.

Ницца (в то время итальянский город).

Герцен пишет на веранде большого дома на набережной. Свет – южный, средиземноморский. Доносится звук моря, омывающего гальку. Видна часть сада. На просторной веранде – семейный обеденный стол и стулья, а также удобные кресла у маленького столика.

В стороне мать и Коля поглощены своим занятием: Коля следит за движением своих губ в маленьком ручном зеркальце. Рокко, слуга-итальянец, накрывает на стол и поет в свое удовольствие. Проходя внутрь дома, он обращает свою “серенаду” к Коле и матери. Мать отвечает ему вымученной улыбкой. Подбадриваемый матерью, Коля подбегает к Герцену. Герцен подчеркнуто артикулирует слова, когда говорит с Колей.

Герцен. Was möechtest du denn?[55]

Коля оглядывается на мать, ища поддержки. Она улыбается ему.

Коля. Ich spreche Russisch[56]. Солнечный день. Меня зовут Коля.

Герцен. Wunderbar![57]

Бурные выражения радости со всех сторон.

Jetzt sprichst du Russisch![58]

Коля. Ich spreche Russisch![59]

Герцен. Zeig es Mami![60] (Рокко.) Do vei Signora?[61]

Рокко. Sta nel giardino[62].

Герцен (Коле). Garten[63].

Коля убегает. Герцен целует мать.

Герцен. Спасибо! Дети всегда должны помнить, что они русские. (Еще раз целует ее, исправляясь.) С немецкой бабушкой.

Рокко по дороге к дому поет короткую серенаду матери.

Мать. Очевидно, следующий будет жонглировать. Но Италия гораздо приветливей Швейцарии, особенно к детям и пожилым дамам. Эта цюрихская школа была последней каплей – сколько было шуму, когда они узнали, что учат ребенка опасного революционера.

Герцен. Но мы переманили у них лучшего учителя, так что все кончилось хорошо… Я был даже рад, что мой скромный труд произвел такое впечатление на добрых бюргеров Цюриха… Даже если я больше ничего не напишу, “С того берега” сослужит свою службу. Если бы только она была на русском!

Мать (взрываясь, в отчаянии). Она и на немецком наделала дел! Посмотри, что случилось с Бакуниным!.. Его выслали в Россию в кандалах…

Герцен. Но Бакунин проповедовал всеобщее братство через вооруженное восстание… и проигнорировал требование вернуться.

Мать. Но разве Россия перестала быть нашим домом? Если дождешься, пока пошлют за тобой, будет уже слишком поздно.

Герцен берет ее за руку, пытаясь утешить.

Герцен. Как же я могу вернуться? Я познал мрак, страх, цензуру – и я познал свет, воздух, безопасность и свободу печати – и я знаю, что лучше. Но Россия спасла меня. У меня теперь есть цель. Я понял, что мы – единственная страна, чей час еще не пришел, и никто тут не понимает, кто мы такие. Смотри… (Идет к столу, за которым он работал, и берет французский журнал.) Вот тут про нас пишут. Это французская газета. Этот человек – лучший в стране знаток России, и он тут доказывает, что мы – не люди, поскольку полностью лишены морали. Русский человек – вор и обманщик, и притом невинный, это просто заложено в его природе.

Мать (теряя интерес). Он не имеет в виду нас, он имеет в виду мужиков.

Герцен. Да, они обманывают помещиков, чиновников, судей, полицию… и крадут у них, потому что мы их бросили. Какое им дело до нашей морали? Не красть – значит признать справедливость своей участи. На протяжении двухсот лет вся их жизнь была безмолвным протестом против существующего порядка. За них некому говорить.

Мать (указывая в сад). Коля тянет Натали на пляж, а ей в ее положении туда нельзя. Где няня?

Герцен (швыряя журнал). И это пишет не какой-то слабоумный писака, а уважаемый историк, известный своими широкими взглядами, – пишет для образованных французов. Не пора ли наконец познакомить Европу с Россией?

Мать. И тебе нужно встретить Колиного учителя в Генуе.

Мать уходит. Герцен смотрит на часы, в спешке уходит, но возвращается и кричит по направлению к саду.

Герцен. Держи его за руку в воде! (Снова уходит, но встречает Эмму с коляской. Она уже не беременна.) От Георга ничего не слышно? Почему он застрял в Цюрихе?

Эмма. Не знаю.

Герцен. Это с его стороны нехорошо. Без него как-то пусто.

Эмма. У вас было время, чтобы…?

Герцен (вспоминает). Конечно. (Вынимает из кармана чек, отдает Эмме.) Десять тысяч….

Эмма. Спасибо. Мы вернем, как только…

Герцен. Я знаю.

Появляется Натали – она на седьмом месяце беременности.

(Обращаясь к Натали.) Я еду встречать учителя. С ним Коля скоро начнет ораторствовать, как Демосфен, на берегу с камешками во рту… (Уходит.)

Натали. Письма не было?

Эмма отдает Натали запечатанное письмо.

Спасибо. (Прячет письмо на груди.)

Эмма. Если он пишет, когда приедет, вы уж скажите мне.

Натали. Конечно.

Эмма. Если бы вы его любили, вы бы оставили Александра.

Натали (отрицательно качает головой). Александр не должен знать. Никогда. Единственный раз, когда он заподозрил… он чуть с ума не сошел. Я была готова на все, чтобы его успокоить.

Эмма. Вы выбрали самое простое. Вы причинили Георгу боль, подчеркивая свою близость с Александром тем, что забеременели от него. Если бы вы не были в том положении, в каком от вас Георгу мало, так сказать, практической пользы, он был бы сейчас здесь.

Натали. Вы не должны унижать себя, Эмма. Вас он тоже любит.

Эмма. Я – почтовое отделение и из милости занимаю ваш второй этаж, поскольку это все, что мы можем себе позволить, – большее унижение представить себе трудно. Но я рада терпеть все это ради моего Георга. Его нельзя было узнать, когда я приехала из Парижа. Он страдал больше, чем я. Если вы не можете сделать его счастливым или исцелить его – верните его мне. Он все равно вернется.

Ребенок Эммы начинает плакать. Она берет его на руки и укачивает.

Натали. Вы так ничего и не поняли. Все мои поступки – выражение божественного духа моей любви ко всему сущему. Ваш рассудочный подход к этим вещам показывает, насколько вы далеки от природы. Георг любит вас. Он любит Александра. Он любит ваших детей и моих. Его любви хватит на все человечество.

Входит Георг в дорожной одежде, с чемоданом.

Натали. Георг!

Эмма. Георг!

Георг бросает один взгляд на жену, ребенка и беременную любовницу, разворачивается.

Натали. Георг!

Эмма. Георг!

Натали с радостным криком бежит за ним, Эмма – за ней по пятам.

Натали. Георг!

Эмма. Георг!

Ноябрь 1850 г.

В доме кричит новорожденный ребенок.

Посыльный и дворецкий Рокко вносят букеты цветов.

Герцен выходит из дома с сигарой и бокалом шампанского в руках, вытирая глаза платком. Входят Георг и Эмма.

Герцен (поднимает бокал). За Натали и новорожденную Ольгу.

Георг. За Натали и Ольгу.

Эмма. Поздравляю!

Георг подходит к Герцену и плачет у него на плече.

Герцен. Ну, успокойся, успокойся…

Георг (обнимая Герцена). Я люблю тебя. Я люблю Натали. Я люблю Ольгу. Я люблю человечество. Если бы я только мог выразить!.. (Уходит, всхлипывая.)

Герцен (в хорошем настроении). Георг слишком чувствителен для этого мира.

Эмма. Но вы с ним так тесно связаны через Натали… так же как мы с Натали связаны через Георга.

Герцен соглашается, не вникая.

Герцен. Да…

Эмма (с легкостью). И подумать только! Они оба любят вас и меня! И друг друга!

Герцен улавливает что-то в ее тоне.

Герцен. Ну…

Эмма (смеется). И все человечество, естественно.

Герцен. Что вы такое говорите?

Эмма. Вы знаете, Георг мне почти не писал, пока я была в Париже. Писала Натали – о том, какой он замечательный, добрый и чуткий человек, как он прекрасно занимается с вашими детьми, какой он очаровательный… У нее такое большое, любящее сердце – в нем, кажется, найдется место для всех…

Герцен смотрит на нее, потрясенный.

Ах да… Я лучше пойду… успокою своего малыша.

Эмма уходит. Герцен садится, тушит сигару в бокале.

Переход. Видно, как уже не беременная Натали, одетая в белое, позирует для картины на пленэре.

Январь 1851 г.

Натали с картиной, для которой она позировала, подходит показать ее Герцену.

Герцен. Ах да… куда же нам ее повесить?

Натали. Но… это подарок, Георгу, на Новый год.

Герцен. Как глупо с моей стороны.

Натали. Тебе она нравится?

Герцен. Очень. Если Гервег позволит, закажу копию для себя.

Натали. Ты сердишься.

Герцен. На что я должен сердиться?

Натали. Тогда забирай ее себе.

Герцен. Ни в коем случае.

У Натали наворачиваются слезы. Она растеряна.

Натали. Я отношусь к Георгу как к ребенку. Любая мелочь может его расстроить, привести в отчаяние или в восторг. Ты – взрослый человек во взрослом мире, ты не можешь понять эту жажду иной любви в его чутком сердце.

Герцен. Пожалуйста, говори проще.

Натали. Он на тебя молится, он живет ради одного твоего одобрения, пожалей его…

Герцен. Натали, загляни в свое сердце, будь честна перед собой и передо мной. Если ты хочешь, чтобы я уехал, я уеду… Мы с Сашей уедем в Америку…

Натали на грани истерики.

Натали. Как ты можешь! Как же ты можешь! Разве это возможно! Ты – мой дом, ты – вся моя жизнь. Благодаря моей любви к тебе я находилась в божественном мире, без этой любви меня не станет, мне придется заново родиться, чтобы хоть как-то жить…

Герцен. Говори яснее, бога ради! Был Гервег с тобой или нет?

Натали. Если бы ты только мог понять! Ты бы молил меня о прощении за свои слова.

Герцен. Он взял тебя?

Натали. Я взяла его – прижала к груди, как ребенка.

Герцен. Это поэзия или инфантильность? Я хочу знать: он твой любовник?

Натали. Я чиста перед собой и перед миром – даже в самой глубине моей души я не упрекаю себя – теперь ты знаешь все.

Герцен (выходит из себя). Теперь я знаю – что?

Натали. Что я твоя, что я люблю тебя, что мои чувства к Георгу – от Бога, если он уйдет – я заболею, если ты уйдешь – я умру! Наверное, это я должна уйти, уехать – скажем, в Россию на год… Наташа одна способна понять чистоту моей любви! О, как это все случилось? Как невинный мир моего любящего сердца разбился на куски?

Герцен. Господи, ты можешь мне сказать прямо: Гервег – твой любовник?

Натали. Он любит меня, да… он любит меня…

Герцен. Он твой любовник? Ты спала с ним?

Натали. А, я, кажется, понимаю. Если он в моем сердце, тебе все равно. Но если в моей постели…

Герцен. Именно. Или ты в его, или на клумбе, или у стены ратуши.

Натали. Александр, Александр, ты ли это, тебе ли, нежному и великодушному, я отдала когда-то свое невинное любящее сердце?

Герцен трясет ее.

Герцен. К черту эту болтовню! Скажи мне, это правда?

Натали разражается рыданиями.

Значит, правда. Скажи мне! Скажи мне!

Натали. Он мой любовник! Доволен?!

Герцен. Спасибо. Этот подзаборник, лицемер, предатель, прелюбодей – этот вор!

Натали. О Господи, что же мы наделали! Бедные дети!

Герцен. Об этом надо было раньше думать, до того, как ты запачкала всех нас своим пошлым, банальным, мелким развратом. Я уезжаю.

Натали. Нет, нет! Это убьет его!

Герцен. Убьет его? Это даже не роман, это какая-то комедия…

Натали. Я клянусь – он убьет себя. У него есть пистолет.

Герцен хохочет как безумный.

Герцен. Если это тот самый, с которым он ходил на войну, ему придется сначала его почистить, а то дуло, наверное, забито грязью.

Натали. Александр, как тебе не стыдно? Я вся в твоей власти, а ты издеваешься над тем чувством, которое вернуло меня к жизни.

Герцен. Ну спасибо! Спасибо! А скажи, чем была твоя жизнь до того, как я увез тебя, не дав даже времени переодеться?

Натали. Она была мучением. Ты прав, я радостно вручила тебе свою жизнь, она принадлежит тебе, и ты по праву можешь ею распоряжаться, но, пожалуйста, убей меня сразу, а не понемногу. (Рыдает.)

Герцен садится рядом с ней и берет ее руки в свои – его ярость прошла.

Герцен. Ты тогда даже шляпку забыла. (Он дает волю слезам, обнимает ее.) И ты прости меня, прости все, что я сказал. Я не верю в то, что сейчас говорил. Я потерял что-то, о чем даже не задумывался. Самого себя. Точку опоры.

Входит Эмма.

Эмма. Георг хочет, чтобы вы его убили.

Герцен смеется.

Герцен. А сам он попросить не может?

Эмма. Это тяжкое испытание для нас обоих. Но сравните свое поведение с моим. Позвольте Натали уехать с ним.

Герцен. Конечно! Если она захочет.

Эмма подходит к Натали и встает перед ней на колени.

Эмма. Спасите его.

Натали. Я не могу. Те силы, что у меня есть, необходимы Александру. Куда бы он ни поехал, я поеду с ним.

Герцен. Уедет он. (Эмме.) Я дам вам денег до Генуи, если вы уедете завтра утром.

Эмма встает.

Эмма. Мы не можем уехать. Мы многим должны в городе.

Герцен. Я это с радостью улажу.

Эмма снова бросается к Натали и в отчаянии падает на колени.

Эмма. Если вы не едете с Георгом, скажите ему, чтобы он взял меня с собой! Попросите его не бросать меня!

Герцен. Вы хотите, чтобы моя жена просила за вас?..

Эмма. Вы скажете ему?

Натали кивает. Эмма поднимается, чтобы уйти.

(Герцену.) Эгоист!

Герцен. Но вы же сами сделали из себя рабыню – и вот чем это кончилось.

Эмма уходит.

Конечно, я эгоист. Странные люди! Гордиться своим смирением… своей рабской зависимостью от других… и вся эта система обязанностей, выдуманная для того, чтобы сделать нас как можно более тихими и похожими друг на друга… Почему мы должны отказываться от своей исключительности, крохотного очага, который гаснет без уважения к себе и который согревает и делает нас живыми и достойными любви?! Эгоизм – не враг любви, а то, чем она поддерживается. Вот почему мне без тебя не жить.

Герцен теряет присутствие духа. Натали его утешает. Она пришла в себя, слезы высохли.

Натали. Нет… нет… Ты не погибнешь, Александр. Я только малая часть твоего… твоего чувства достоинства… Я не могу вернуть тебе эту часть. Но подумай и о моей потере… Это был идеал любви, которая становится лишь величественнее, чем она всеохватнее, – а не больнее, грязнее и смешнее.

Слышно – а потом и видно, – как поет Рокко. Он накрывает на стол и украшает веранду для праздника.

Ноябрь 1851 г.

Герцен работает на веранде. Рокко напевает и украшает, с помощью служанки, веранду и обеденный стол. Рокко уходит и возвращается.

Рокко. Principe![64]

Рокко впускает русского консула. Консул раскланивается. Рокко уходит.

Консул. Леонтий Васильевич Ибаев. Я имею честь говорить с Александром Ивановичем Герценом, я полагаю?

Герцен. Имеете.

Консул. Я – русский генеральный консул в Ницце.

Герцен. О Господи…

Консул. У меня для вас важное сообщение.

Герцен. От кого?

Консул. От его превосходительства графа Орлова.

Герцен. А, в прошлый раз он мне сообщил хорошую новость. Прошу садиться.

Консул. Благодарю. (Садится и достает из кармана бумагу, которую зачитывает.) “Генерал-адъютант граф Орлов сообщил министру иностранных дел графу Нессельроде о том, что… (встает и почтительно склоняет голову) его императорское величество… (снова садится) всемилостивейше указал, чтобы Александр Иванович Герцен немедленно возвратился в Россию, о чем ему надлежит объявить, не принимая от него никаких причин, которые могли бы замедлить его отъезд, и не давая ему ни в каком случае отсрочки”. (Складывает бумагу и убирает ее в карман.) Что же мне ответить?

Герцен. Что я не поеду.

Консул. Как не поедете?

Герцен. Так, просто, не поеду. Остаюсь. Не двинусь с места.

Консул. Вы не поняли. Его императорское… (встает, склоняет голову, садится) величество приказывает, чтобы вы…

Герцен. Да, а я не поеду.

Консул. Вы, очевидно, имеете в виду всеподданнейше просить об отсрочке исполнения воли его императорского…

Герцен. Нет, нет. Я, кажется, не мог более ясно выразиться. Я не прошу об отсрочке. Я отказываюсь ехать когда бы то ни было.

Консул. А, вы просите об отсрочке на неопределенный срок? Вы нездоровы, возможно, слишком нездоровы, чтобы ехать. На то есть прецеденты.

Герцен. Один из нас, кажется, действительно не совсем здоров. Мое здоровье в отличном состоянии, особенно психическое здоровье, так что это, должно быть, вы. Или вы и вправду думаете, что я покорно подставлю руки под кандалы его императорского… Да сядьте вы, бога ради.

Консул. Но мне что вы прикажете делать? Поставьте себя в мое положение. Если мне придется выступать в роли посредника при акте неповиновения воле его имп… (начинает вставать, но одергивает себя) величества, мое имя привлечет к себе внимание в самом неблагоприятном контексте. Может даже сложиться впечатление, что я забыл о своем долге, потворствуя действиям, оскорбительным для величия престола и способным вызвать высочайший гнев, пред которым трепещут народы.

Герцен (его это начинает забавлять). Кажется, я начинаю вас понимать.

Консул. Спасибо.

Герцен. Но ведь вы графу Орлову собираетесь сообщить дурные известия.

Консул. Это одно и то же. Граф Орлов никогда не забудет моего имени.

Герцен. Но вы всего лишь гонец.

Консул. В нем есть что-то от Клеопатры.

Герцен. По-моему, нам надо выпить. Рокко! Vino. (Зовет Рокко, который прерывает свою арию, чтобы принести вина.) Отчего бы мне лично не написать графу Орлову? Тогда вы можете ничего и не знать о моем ответе.

Консул. Вы могли бы ему написать? Я был бы вам крайне признателен.

Герцен садится писать. Подают вино.

У вас праздник?

Герцен. Возвращение домой. Моя мать ездила в Париж с одним из моих детей. Они возвращаются сегодняшним пароходом из Марселя.

Консул. С вашим мальчиком, который глухой?

Герцен. А я все думал, зачем Орлов здесь держит генерального консула!

Консул. Нет, нет… каков эгоист! Я часто вижу ваших детей, когда они играют на пляже со своей няней. Но вы правы. Жизнь тут очень спокойная. В России почти не выдают паспортов после… событий в Париже.

Натали входит на веранду вместе с Сазоновым.

Натали. Посмотри, кто к нам пожаловал из Женевы!

Герцен (консулу). Позвольте вам представить мою жену. Это господин…

Консул. Ибаев, русский консул.

Натали испугана.

Натали. Что?.. (Герцену.) Все в порядке?

Герцен. Все в совершенном порядке. (Консулу.) А это…

Сазонов становится обходительным.

Сазонов. Хм, я впечатлен. Я, кажется, никому не говорил, что приезжаю.

Консул. У меня было дело к господину Герцену.

Сазонов скептически смеется.

Сазонов. Конечно. Передайте графу Орлову мои комплименты… Он отлично осведомлен.

Консул. Вы знаете графа Орлова?

Сазонов. Нет. Но я смею думать, что он знает меня. Когда я жил в Париже, я был источником его постоянного раздражения.

Герцен (продолжая писать). Садись, налить тебе чего-нибудь?..

Сазонов (не обращая внимания на Герцена). Вы, наверное, кое-что слышали о моей… деятельности в Женеве. Передайте Орлову, что мы с ним однажды обязательно встретимся.

Консул. Непременно. Как ему о вас доложить?

Сазонов. Просто скажите… малиновый какаду продолжает полет… Он поймет.

Герцен расписывается и заклеивает письмо.

Герцен. Ну вот и готово.

Консул принимает письмо и раскланивается с Натали и Сазоновым. Герцен провожает его. Смена времени. Вечер. Натали и Рокко, может быть еще и служанка, завершают приготовления к встрече. Китайские фонарики, флажки, игрушки на столе и плакат “Добро пожаловать, Коля”. (В идеале Саша принимал бы участие в приготовлениях, но ему уже 11 лет. Его сестре Тате, которую зрители так и не видели, было бы семь.)

Сазонов тоже делает вид, что помогает, но скоро бросает и продолжает говорить и пить. Натали его почти не слушает.

Сазонов. Я получил письмо от Боткина…

Натали. Почему их до сих пор нет? Надо было мне поехать с Александром встречать пароход…

Сазонов. Москва была вся украшена к открытию железной дороги. Николай был в восторге. Он лично осмотрел каждый мост и каждый туннель. Аппетит его немецких родственников произвел сенсацию в вокзальном буфете.

Натали (рассеянно). Что ж они так опаздывают. Это все, наверное, из-за бабушкиных сундуков. Она путешествует словно эрцгерцогиня…

Сазонов. Их кто-то сопровождает?

Натали. Только ее служанка и Шпильман – Колин учитель. (Рокко.) Per favore, vai a andate a vendere se vengono[65].

Рокко. Si, signora.

Рокко встречает Герцена на краю сцены. Герцен спешно проходит мимо него. Натали его замечает.

Натали. Александр?.. Где они?

Герцен. Они не приедут. Пароход из Марселя… не придет. (Обнимает ее и начинает плакать.)

Натали (в недоумении). Как, они совсем не приедут?

Герцен. Нет. Случилось несчастье… В море… О Натали!

Натали. Когда приедет Коля?

Герцен. Он никогда не приедет… Прости.

Натали вырывается из его объятий и начинает его колотить.

Натали. Не смей так говорить! (Убегает внутрь дома.)

Герцен (Рокко). Убери это все. (Указывает на украшения.)

Сазонов. Господи… что случилось?

Герцен. Они столкнулись с другим кораблем. Сто человек утонуло. (Рокко.) Sbarazzatevi tutto questo[66].

Герцен следует за Натали внутрь дома. Она начинает выть от горя. Рокко нерешительно начинает задувать свечи.

Август 1852 г.

Ночь. Герцен стоит у поручней на палубе пересекающего Ла-Манш парохода. Через некоторое время он осознает, что рядом стоит Бакунин.

Бакунин. Куда мы плывем? У кого есть карта?

Герцен. Бакунин? Ты умер?

Бакунин. Нет.

Герцен. Это хорошо. Я только что о тебе думал, и вдруг ты… как ни странно… и выглядишь совершенно так же, как в тот дождливый вечер, когда я провожал тебя в Кронштадт, где тебя ждал пароход. Помнишь?

Бакунин. Ты был единственным, кто пришел проститься.

Герцен. А теперь ты единственный, кто пришел проводить меня!

Бакунин. Куда теперь?

Герцен. В Англию.

Бакунин. Один?

Герцен. Натали умерла, три месяца назад… Мы потеряли Колю. Он погиб в море, вместе с ним моя мать и молодой человек, который учил его говорить. Никого из них не нашли. Натали этого не вынесла.

Бакунин. Мой бедный друг.

Герцен. Ах, Михаил, если бы ты слышал, как Коля говорил! Это было так забавно и трогательно… Он понимал все, что ему говорили, и, готов поклясться, он тебя слушал! Хуже всего то… (Он почти срывается.) Если бы только это случилось не ночью… Он не слышал в темноте – не видел губ.

Бакунин. Маленький Коля – его жизнь оборвалась так рано! Кто этот Молох…

Герцен. Нет, не то, совсем не то. Его жизнь была такой, какой была. Оттого что дети взрослеют, мы думаем, что их предназначение – взрослеть. Но предназначение ребенка в том, чтобы быть ребенком. Природа не пренебрегает тем, что живет всего лишь день. Жизнь вливает себя целиком в каждое мгновение. Разве мы меньше ценим лилию оттого, что она сделана не из кварца и не на века? Дар жизни в ее быстротечности, через мгновение уже слишком поздно. Где песня, когда ее спели, или танец, когда его станцевали? Только люди хотят быть хозяевами своего будущего. Мы твердим себе, что у мироздания нет других забот, кроме наших судеб. Каждый день, каждый час, каждую минуту мы видим непредсказуемый хаос истории, но думаем, что на картине что-то не так. Где единство, где смысл величайшего творения природы? Ведь должна же непредсказуемость течения миллионов ручейков случайности и своеволия быть выровнена мощным подземным потоком, который несет нас туда, где нас ждут! Но такого места на Земле нет, потому оно и зовется Утопией. В гибели ребенка не больше смысла, чем в гибели армий или наций. Был ли ребенок счастлив, пока он жил? Вот должный вопрос, единственный вопрос. Если мы не можем устроить даже собственного счастья, то каким же надо обладать запредельным самомнением, чтобы думать, что мы можем устроить счастье тех, кто идет за нами. (Пауза.) Что с тобой случилось, Бакунин? Тебя предали?

Бакунин. Нет, просто революции кончились. Когда солдаты схватили меня, мне было уже все равно. Я просто хотел спать. Потом у меня было время отоспаться… Спасибо за деньги! Мне разрешали покупать сигары и книги. Я выучил английский! (С акцентом.) “Mary and George go to the seaside”[67].

Герцен. Я слышал, светские дамы собрали деньги, чтобы устроить твой побег.

Бакунин. Вероятно, граф Орлов тоже об этом слышал – на границе меня ждали двадцать казаков, чтобы препроводить в Петропавловскую крепость. Нет, теперь дело за революцией.

Герцен. Какой революцией?

Бакунин. За русской революцией. Теперь уже недолго ждать. Но эта будет не буржуазная, как в Европе. Немцы и французы подложили нам свинью – они были готовы избавиться от привилегий аристократии, но грудью встали на защиту своей собственности.

Герцен. А ты чего ждал?

Бакунин. Что ж ты мне этого раньше не сказал?

Герцен. Ты не слушал.

Бакунин. А почему я должен был слушать? У бедных было больше голосов, чем у богатых. Почему все кончилось тем, чем кончилось?

Герцен. На этот вопрос никогда не будет ответа.

Бакунин. Великие дни, Герцен! Но мы были там, когда рождалась Вторая республика. Это было самое счастливое время моей жизни.

Герцен. Я был в Италии. Через десять дней после возвращения в Париж я понял, что революция приказала долго жить… а теперь и Республика вместе с ней. Ты знал об этом? Всего несколько тысяч арестов – и президент Луи Наполеон Бонапарт сделался императором Наполеоном. Людям оказалось все равно. Это был выход для Республики, которая устыдилась сама себя. Вторая империя стала хорошим завершением парижского сезона. Ожидаются серьезные изменения в мебели и женской моде. Ты прав, с русским западничеством покончено. Цивилизация обошла нас стороной, мы проходили по ведомству географии, а не истории, так что нас пронесло. Теперь мы можем не отвлекаясь заняться делом.

Бакунин. Я не мог дождаться, когда окажусь на Западе. Но ответ все это время был у нас за спиной. Крестьянская революция, Герцен! Маркс надул нас. Он просто городской сноб, для него крестьяне – это не люди, это сельское хозяйство, как коровы или репа. Но он не знает русских крестьян! За ними история бунтов, и мы забыли об этом.

Герцен. Стой… стой!

Бакунин. Я не имею в виду набожных седобородых старцев, целующих руки барам, – оставим их славянофилам. Я имею в виду мужчин и женщин, готовых спалить все вокруг, вздернуть на суку помещика и насадить на вилы головы жандармов!

Герцен. Стой! – “Разрушение – это творческая сила!” Ты такой ребенок! Мы должны сами идти к людям, вести их за собой шаг за шагом. У России есть шанс. Деревенская община может стать основой настоящего народничества – не аксаковский сентиментальный патернализм и не бесчувственный бюрократизм социалистической элиты, а самоуправление снизу. Русский социализм! После Парижа я был в отчаянии. Моя жизнь лишилась смысла… Россия спасла меня… Но судьба припрятала еще кое-что в рукаве… Ты здесь, Михаил?!

Бакунин. О да. Если ты прав, я здесь надолго. (Уходит.)

Герцен. Ни у кого нет карты. Карты вообще нет. На Западе в следующий раз может победить социализм, но это не конечная точка истории. Социализм тоже дойдет до крайностей, до абсурда, и Европа вновь затрещит по швам. Изменятся границы, расколются нации, заполыхают города… рухнет закон, образование, промышленность, загниют поля. И начнется новая война между босяками и обутыми. Так это устроено. Тебе жаль цивилизации? Мне тоже жаль.

Слышен голос Натали – из прошлого, – зовущий снова и снова Колю.

Натали (за сценой). Коля!

Вдалеке раскат грома.

Герцен. Он не слышит тебя.

Натали (за сценой). Коля!

Герцен. Прости меня, Натали. Прости.

Лето 1846 г.

Соколово, как раньше. Продолжение первой сцены. Вдалеке слышен раскат грома.

Голос Натали по-прежнему зовет Колю. Мужские голоса доносятся издалека.

Натали (за сценой). Коля! Коля!

Огарев. Коля здесь! Он со мной.

Натали (входит). О слава тебе, Господи… слава Богу.

Огарев. Без паники, без паники… Он шел вдоль канавы и весь перепачкался.

Натали перебегает через сцену.

Натали (за сценой). Мама боялась, что потеряла тебя! Пойдем, будем тебя отмывать в ручье. (Удаляясь.) Александр!.. Мы здесь!..

Огарев по-прежнему держит Сашину удочку и стеклянную банку из-под варенья. Вдалеке слышны мужские голоса. Они кричат друг другу, что Коля нашелся.

Тургенев. Он тут!

Кетчер. Он в порядке!

Последний раскат грома. На сцене Огарев и Саша.

Огарев. Жизнь, жизнь… (Саше.) Я познакомился с твоим отцом из-за того, что один человек чуть не утонул… в Лужниках.

Саша (заинтересованно). Правда?

Огарев. Правда! Твой отец играл у реки и все это видел, и так одно событие стало причиной другого, поскольку утопленник был мой учитель… и мы познакомились с твоим отцом и стали лучшими друзьями.

Саша. Неправда, я вас не знаю.

Огарев. Правда! Я хлопал тебя по заду еще до твоего рождения! Тот день был самым счастливым в моей жизни. Мы взялись за руки и все вместе встали на колени – твои мать и отец и моя жена и я, и… Но потом я надолго уехал. (Пауза.) Нет, самый счастливый день в моей жизни был другой, еще до того, на Воробьевых горах, мы с твоим отцом… взбежали на самый верх. Солнце садилось над распростертой перед нами Москвой, и мы поклялись… стать революционерами. Мне было тринадцать лет. (У него вырывается легкий смешок, он смотрит в небо.) Гроза прошла стороной.

Герцен (за сценой). Ник!.. (Входит с письмом от Орлова.)

Огарев. Скажи Саше, кто я.

Герцен. Смотри… от графа Орлова. (Передает письмо Огареву, который начинает его читать.) (Саше.) Ник? Ник – мой лучший друг.

Огарев возвращает письмо Герцену.

Огарев (Саше). Видишь? (Радостно обнимает Герцена, поздравляет его.)

Входит Натали, безупречно, с Колей на руках.

Герцен. Париж!

Входят Грановский, Кетчер и Тургенев. Медленное затемнение.

Мы едем в Париж, Натали!

Все уходят, беседуя.

конец

Выброшенные на берег

Действующие лица

Александр Герцен, русский в изгнании

Саша Герцен, его сын

Тата Герцен, дочь Герцена

Ольга Герцен, дочь Герцена и Натали

Мария Фромм, няня, немка

Готфрид Кинкель, немец в изгнании

Иоанна Кинкель, его жена

Мальвида фон Мейзенбуг, немка в изгнании

Арнольд Руге, немец в изгнании

Карл Маркс, немецкий коммунист в изгнании

Эрнст Джонс, английский радикал

Александр Ледрю-Роллен, французский социалист в изгнании

Луи Блан, французский социалист в изгнании

Станислав Ворцель, польский националист в изгнании

Джузеппе Мадзини, итальянский националист

Лайош Кошут, лидер венгерских националистов в изгнании

Капитан Пекс, “адъютант” Кошута

Альфонс де Билль, адъютант Ледрю-Роллена

Горничная

Леон Зенкович, польский эмигрант

Эмилия Джонс, жена Джонса

Людвиг Чернецкий, поляк, владелец типографии

Станислав Тхоржевский, хозяин книжного магазина

Михаил Бакунин, русский анархист в изгнании

Николай Огарев, поэт и соредактор “Колокола”

Натали Огарева (Наташа), его жена

Миссис Блэйни, няня у Герценов

Польский эмигрант

Иван Тургенев, русский писатель

Мэри Сазерленд, любовница Огарева

Генри Сазерленд, сын Мэри

Николай Чернышевский, русский редактор, радикал

Доктор, нигилист

Пероткин, гость из России

Семлов, гость из России

Корф, русский офицер

Павел Ветошников, гость из России

Александр Слепцов, русский революционер

Лиза, дочь Александра и Натали

Терезина, жена Саши

Действие происходит между 1853 и 1865 годами в Лондоне и Женеве.

Действие первое

Февраль 1853 г.

Лондон. Дом Герценов в Хэмпстеде. Александр Герцен (40 лет) спит в кресле. Он окружен сновидениями. Комната вначале кажется безграничной. Пространство остается малоопределенным. Оно используется как череда различных помещений, адресов и иногда (сейчас, например) – как улица.

Шумит ветер. Поют птицы.

Саша Герцен (13 лет) бежит, пятясь, через сцену и тянет за собой воздушного змея на бечевке. Рядом с ним молодая няня, Мария Фромм. Она занята Татой Герцен (8 лет) и двухлетней Ольгой, которая спит в детской коляске. Герцен говорит, не вставая с кресла.

Мария. Спускай его, пора идти домой!

Саша. Нет, не пора!

Мария (вслед убегающему Саше). Я скажу твоему отцу!

Герцен. Ты видишь, Тата?.. Собор Святого Павла… Здание парламента…

Тата. Папа, я знаю, почему его называют парламентом… Это потому, что его видно с Парламентского холма.

Возвращается Саша. Он громко негодует, сматывая оторвавшуюся бечевку.

Саша. Порвалась!

Мария. Не буди Ольгу…

Тата. Смотрите! Вон он летит! Выше всех!

Саша. Ну конечно, выше всех, если веревка оборвалась!

Мария (ищет в коляске). Она обронила перчатку, придется вернуться и отыскать.

Герцен. Она у тебя в кармане.

Мария. Да вот же она, у меня в кармане!

Герцен. Знаете, если мы здесь останемся, нам придется выучить айсейский язык.

Саша. “I say, I say!”[68]

Герцен (поправляет, растягивая гласные). “I say, I say!”

Саша уходит вслед за Марией, Татой и Ольгой.

Саша (передразнивает, уходя). “I say, I say!”

Герцен. I say, дружище!

Герцену снится, что на Парламентском холме многолюдно. Эмигранты, политические беженцы из Германии, Франции, Польши, Италии и Венгрии, – все пришли подышать свежим воздухом.

Немцы: Готфрид Кинкель (37 лет) – высокий седеющий поэт с головой Иова, нелепо сидящей на туловище аккуратного профессора. Он преданный поклонник своего собственного таланта, хотя его приятная жена Иоанна (32 года) не слишком ему в этом уступает. Мальвида фон Мейзенбуг (36 лет), их друг, – она некрасива, умна, не замужем и романтична. Арнольд Руге (50 лет) – неудавшийся журналист-радикал, озлобившийся и исполненный ощущением собственной важности. Карл Маркс (34 года). Его спутник – в виде исключения англичанин – Эрнст Джонс, известный чартист из среднего класса.

Французы: Александр Ледрю-Роллен (45 лет), большого роста, лидер фракции “официальных” (буржуазных) республиканцев в изгнании, в сопровождении адъютанта де Вилля; Луи Блан (41 год), маленького роста, лидер социалистической фракции республиканцев в изгнании.

Поляк – граф Ворцель (53 года), революционер-аристократ, тонкая душа, страдает астмой. Итальянец – знаменитый революционер Джузеппе Мадзини (47 лет).

Венгры: Лайош Кошут (51 год), герой Венгерской революции, импозантный вождь в изгнании; его адъютант одет в полувоенный костюм.

Первыми появляются супруги Кинкели и Мальвида.

Иоанна. Сердце мое, мы надели сегодня наш специальный жилет? Мне делается страшно от одной мысли, что ты можешь простудиться!

Кинкель. Свет моей жизни, простуда бежит в смятении при одном виде нашего специального жилета.

Иоанна. Я подарила Готфриду жизненно необходимый предмет.

Мальвида. Фланелевый? Сама я свято верю во фланель.

Иоанна. Любимый мой, разреши Мальвиде посмотреть. Только не кричи, когда он его вытащит.

Между тем Кошут и Ледрю-Роллен вошли порознь, каждый со своим адъютантом. Иоанна помогает Кинкелю расстегнуть пальто. Мальвида слегка взвизгивает.

Мальвида и Иоанна. О!

Мальвида. Можно подержать?

Мальвида и Иоанна. О!

Мадзини, входя, тепло приветствует Кошута. Одновременно входит Джонс, сопровождающий Маркса, и видит Ледрю-Роллена.

Мадзини. Кошут! Carissimo![69]

Кошут. Джузеппе Мадзини!

Джонс. I say! Ледрю-Роллен! И верховный правитель Кошут! I say!

Мадзини (замечая Ледрю-Роллена). Ministre! Bravis-simo![70] (Представляя.) Вы знакомы с Кошутом…

Джонс (одновременно обращаясь к Кошуту). Вы знакомы с Ледрю-Ролленом?

Кошут и Ледрю-Роллен узнают друг друга с удивлением и восторгом.

Ледрю-Роллен. Франция приветствует героя великой Венгрии!

Кошут. Ваше благородство, вашу отвагу, вашу жертву будут помнить повсюду, где горит факел свободы!

Адьютанты приветствуют друг друга сдержанными поклонами.

Кинкель (Иоанне и Мальвиде). Не смотрите. Там этот мерзавец Маркс.

Маркс (Джонсу). Так вы по-прежнему знаетесь с этим поганым мешком с гнойными потрохами, с этим Ледрю-Ролленом?

Джонс. О! I say!

Маркс. Кошут и не заметил, как история стерла его со своих подметок. Что до Мадзини, то от прыща на моей заднице больше пользы, чем от итальянского националиста.

Кинкель (Иоанне и Мальвиде). Каков мошенник!

Все оскорбления произносятся таким образом, чтобы они не были слышны оскорбляемым. Маркс встречается глазами с Кинкелем.

Маркс. Кинкель!.. Слащавый болван.

Входит Руге.

А, вот и еще один наглый пустозвон.

Руге (приветствуя Ледрю-Роллена и Кошута). Я вижу, что и мой соотечественник тоже здесь, этот жулик Маркс. А, и Готфрид Кинкель – ну этот-то просто длинная струя мочи, больше ничего. Итак, когда же революция?

Ледрю-Роллен. Да если бы у меня была жалкая сотня тысяч франков, я мог бы завтра же дать сигнал к началу революции в Париже.

Мадзини. Освобождение Парижа, да и всего человечества, если на то пошло, придет из Милана!

Входят Ворцель и Блан.

Ворцель (с астматическим кашлем). Польша приветствует Венгрию, Италию и Францию.

Блан. Социалистическая Франция приветствует Венгрию, Италию и буржуазную республику в изгнании… И Германию, Германию и еще раз Германию. Поодиночке мы ничто, все вместе мы дерьмо.

Руге и Кинкель демонстративно игнорируют друг друга. Руге “не замечает” Маркса.

Маркс (Джонсу). Будьте поосторожнее с этой марионеткой Луи Бланом. Уклонист по самую свою вонючую задницу.

Ворцель (пожимая руки). Герцен! Польша прощает Россию!

Джонс. I say! Это же Герцен!

Маркс. Россия к делу не относится. Я предлагаю исключить Герцена из Комитета.

Джонс. О, I say. Так нельзя.

Маркс. Я подаю в отставку! (Уходит.)

Эмигранты открыто освистывают его уход.

Руге. Детоубийца!

Кинкель. Паразит! Приживал!

Ледрю-Роллен. Онанист!

Мадзини. Экономист! (Не обращаясь ни к кому в отдельности.) Arrivederci![71] Сегодня Милан – завтра весь мир. (Уходит.)

Блан. Прожектер.

Ворцель (Джонсу). Может быть, начнем? В пять часов я даю урок математики в Шепердс-Буш.

Джонс. Господа! Тише, тише! Заседание международного братства демократов в изгнании объявляю открытым.

Тем временем драматическая сцена с участием Кинкелей и Мальвиды достигает апогея. Никто не обращает на них внимания. Иоанна размахивает пистолетом в направлении Кинкеля и Мальвиды.

Иоанна. Аспид! Застегни свои пуговицы! Я была слепа, слепа!

Кинкель. Нет, нет! Не стреляй! Подумай о Германии!

Иоанна стреляет из пистолета.

Звук выстрела, похожий на звук хлопнувшей двери, резко будит Герцена.

С этого момента “интерьер у Герценов” включает в себя (постоянно, или временно, или по мере надобности) столы, стулья, кресла, стол, диван и так далее, так же как и обозначенные двери и замкнутые помещения.

Мальвида только что вошла в комнату, где спал Герцен.