Олег Иванович Чистяков

Человек и Ученый

Сборник научных публикаций к 100-летию со дня рождения выдающегося историка и правоведа, Лауреата Государственной премии Российской Федерации, Заслуженного профессора МГУ имени М. В. Ломоносова

Под общей редакцией
профессора В. М. Клеандровой

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340.12

ББК 67.0

О-53

Рецензенты:

Пашенцев Д. А., доктор юридических наук, профессор, Заслуженный работник высшей школы Российской Федерации, профессор департамента права МГПУ, главный научный сотрудник ИЗиСП;

Михайлова Н. В., доктор юридических наук, профессор, Заслуженный работник высшей школы Российской Федерации, профессор кафедры истории государства и права Московского университета МВД России имени В. Я. Кикотя.

Редакционная коллегия:

Ефремова Н. Н., Звонарев А. В., Курчавова А. Е., Лысенко О. Л., Львов А. В., Полянский П. Л., Северухин В. А.

В сборник вошли научные публикации по истории и теории государства и права, посвященные институтам отечественного государства и права (Московского государства, Российской империи, СССР), а также зарубежных стран. Авторы лично знали О. И. Чистякова, многие из них были его друзьями, коллегами, соавторами, учениками.

Книга может быть интересна студентам, аспирантам и преподавателям юридических и исторических дисциплин.

УДК 340.12

ББК 67.0

© Коллектив авторов, 2025

Олег Иванович Чистяков
(1924–2006)

Лидия Николаевна и Олег Иванович Чистяковы
на отдыхе в Прибалтике
Лидия Николаевна прожила с Олегом Ивановичем долгую,
нелегкую, но прекрасную жизнь. Они были вместе со школьных лет,
она ждала его во время войны и была многие десятилетия
любимой женой, верным другом, помощником и соратником

Памяти Олега Ивановича Чистякова —
выдающегося ученого и преподавателя,
заведующего кафедрой истории
государства и права
юридического факультета МГУ
имени М. В. Ломоносова

ПРЕДИСЛОВИЕ

Олег Иванович Чистяков
(4 мая 1924 г. — 4 октября 2006 г.)

Восемнадцать лет прошло с того времени, когда от нас ушел Олег Иванович. Но история о Великом Человеке продолжает писаться. Она создается его близкими, друзьями, учениками… История о солдате, учителе, ученом, друге, любимом человеке.

Олег Иванович был великим Ученым и Учителем. Он учил, создал научную школу, был душой научного коллектива. Ученики любили его не только за его блестящий ум и подлинный талант, но и за чувство чести и такта, искрометный юмор, удивительную скромность, искреннюю заинтересованность в достижениях молодых ученых, своих учеников.

Олег Иванович был солдатом, защитником родного очага. Он стал им в далеком 1942 г., когда защищал свою Родину на фронте. Он был им и на лекциях, и в публикациях, и в науке. Он был им и на трибуне Государственной Думы, когда сражался за историю отечественного государства и права. Он был воином-интернацио­налистом. Ему были близки представители всех народов, населявших его Родину — Советский Союз. Он верил, что пройдут годы и эти народы вновь воссоединятся.

У Олега Ивановича были свои идеалы, в которые он верил и которым никогда не изменял.

У Олега Ивановича была и своя личная «война»: он боролся с тяжелым неизлечимым недугом — слепотой. Он «сражался» с ним долгие годы и побеждал каждый день. Каждая новая страница научной работы или учебника, написанная им, становилась победной вехой в этой «войне». Он «видел» сердцем то, что не многие могли увидеть глазами. У него почти не было отдыха. Каждый день работа, новые научные замыслы, проекты, некоторые из которых, к сожалению, теперь уже никогда не будут реализованы.

Нам всем его очень не хватает. Невосполнимая утрата. Но мы его помним, любим и работаем, продолжая дело нашего Учителя.

От редколлегии

Раздел I. ВОСПОМИНАНИЯ ОЛЕГА ИВАНОВИЧА ЧИСТЯКОВА

Чистяков Олег Иванович,
Лауреат Государственной премии Российской Федерации,
член-корреспондент Академии естественных наук,
Заслуженный профессор МГУ имени М. В. Ломоносова,
доктор юридических наук, профессор

ЗАМЕТКИ 1942 ГОДА1

1. «Дезертир»

Мы познакомились, когда он пришел в исторический кружок Москворецкого Дома пионеров. Это было чудесное заведение, размещенное в роскошном купеческом особняке стиля «модерн» — теплом, светлом, уютном. Дом был наполнен чудесными ребятами, в большинстве своем вышедшими из пионерского возраста, приходившими сюда каждый день заниматься всяческой техникой, фотографией, песнями, танцами и еще много чем.

Вовка был такой же, как все, только несколько неуклюжий, может быть, потому что был сильно близорук. В то время «очкарики» среди школьников были большой редкостью, мне привелось учиться в 10 школах, и нигде я не встречал мальчишек или девчонок в очках. А у Вовки были не просто очки, а почти телескопы, со стеклами толщиной в палец. Впрочем, казалось, что они ему нисколько не мешают, — очевидно, привык.

Он учился недалеко от Дома пионеров, где-то в переулках между Полянкой и Якиманкой, а жил в Доме правительства. Да-да, в том самом, который с легкой руки Юрия Трифонова стали называть «Домом на набережной», хотя такое название весьма неточно. Этот громадный серый комплекс, который даже сегодня поражает своей величиной, занимает полквартала на острове между Москва-рекой и Канавой, фасадом обращен на улицу Серафимовича, располагаясь по ней, собственно говоря, во всю длину.

Такой адрес, о котором первоначально мало кто из нас знал, естественно, определял и социальный статус нашего коллеги. Действительно, его папаша был видным деятелем революции, партии и Советского государства. Мамаша тоже, кажется, имела подпольный партийный стаж, во всяком случае еще до революции жила в эмиграции в Париже. Папаша уже при советской власти был первоначально заместителем наркома Госконтроля, в то время, когда этим ведомством руководил не кто иной, как товарищ Сталин, а затем получал и иные высокие должности. Любопытно, что в биографическом справочнике Гранат, вышедшем в 20-х гг., Вовкиному папаше уделено шесть страниц, а Сталину — только две. Одним словом, Дом правительства есть Дом правительства.

Наш Владимир, однако, ничуть не походил на барчука, даже одевался ничуть не лучше нас, детей рабочих и мелких интеллигентов. Больше того, однажды он нас крепко удивил.

Перед войной пошел слух, что будет введена плата за обучение в старших классах. Это был только слух, но Вовка принял его к сведению и руководству. Летом на каникулах он устроился работать чернорабочим на открывшуюся тогда знаменитую ВСХВ — Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. Убирал мусор, что-то копал, таскал и т. п. Не знаю, много ль заработал, но деньги отдал мамаше. Я не думаю, чтобы в них была в семье большая нужда, но сам жест был великолепный. Никому из нас — пролетарских детей — даже в голову такое не пришло, мы предпочитали на каникулах отдыхать, кто как умел.

В историческом кружке, образовавшемся за несколько лет до войны, мы первоначально занимались древней историей, средневековьем. Наш интерес к истории подталкивался, очевидно, литературой о рыцарях, героях, войнах и завоевателях. Но потом, несколько повзрослев, мы обратились к отечественной истории, ее новейшему периоду. И тут сама собой пришла мысль создать коллективный труд, посвященный исследованию уже начавшейся и разгоравшейся второй мировой войны.

Но скоро нам предстояло уже не описывать ее, а участвовать в ней, и к тому же достаточно активно. Наш кружок встретил войну в походе по Подмосковью. Мы успели осмотреть чудесные памятники Нового Иерусалима, Рузы, Звенигорода, которые через полгода были разрушены немцами. И узнали о войне, возвращаясь из похода. В Голицыне поезд почему-то задержался, и мы услышали разговор на платформе. Сначала еще было неясно, насколько это достоверно, но Москва уже рассеяла все сомнения.

Мое поколение было психологически и морально готово к ней. Правда, никто из нас не мог себе и представить, что она будет развиваться так, как оказалось на деле. У нас не было сомнений, что все будет как в песне: «И на вражьей земле мы врага разобьем малой кровью, могучим ударом». Я даже поспешил в книжный магазин и купил карту Германии, чтобы отмечать продвижение наших войск. Увы, их продвижение пришлось прослеживать по карте СССР.

В нашем кругу были ребята почти одного возраста с разрывом в один-два года. Вовка принадлежал к тем, кто был чуть постарше меня. В 1941 г. он уже окончил школу и мог идти в армию. Так что война грозила ему чуть ли не с первых дней. Во всяком случае не позже осени, когда наступал срок призыва.

Вижу ухмылку молодого читателя, моего студента, которому попадутся в руки эти записки: «Ну, уж Вовочке-то фронт не грозил». Как раз грозил, потому что дети высокопоставленных родителей шли на войну отнюдь не в обозе.

Я не знаю, как отнеслись родители Вовки к перспективе его военной службы, думаю, однако, что они тоже не стали бы искать для него «теплого места».

Так было принято в их кругу. Люди, делавшие революцию, прошедшие гражданскую войну, были убеждены, что их дети должны участвовать в защите того, что они в свое время завоевали. Не случайно многие высокопоставленные юноши учились в спецшколах, военных училищах и автоматически поступали в армию. Ведь и оба сына Сталина воевали, один из них даже погиб в плену, погиб и сын Хрущева. Кстати, Сталин не предпринял никаких шагов к освобождению своего Якова из плена, хотя возможность к этому была: долг политический оказался выше родительских чувств. Можно себе представить, что бы подумали матери миллионов красноармейцев, оказавшихся в плену, если бы освободился один сыночек вождя. Этого позволить себе Сталин не мог.

Впрочем, с нашим Вовкой все оказалось сложнее и проще: он был не годен к военной службе из-за своей слепоты. При всей нетребовательности медкомиссий военного времени пропустить парня в армию врачи не могли, настолько была очевидной его непригодность, но они не знали, с кем имеют дело. Вовка стал усиленно добиваться призыва на любых правах и добился. Думаю, что были использованы дня этого даже родительские связи. Воина зачислили в нестроевые и заслали в какое-то военно-хозяйственное училище в Ашхабад. В конце концов армии нужны не только бойцы и командиры. Кто-то должен их кормить, одевать, обувать… Нужны начфины, начпроды и прочая «вспомогательная» рать.

Вовка отбыл в солнечную Туркмению, где и не пахло войной. Однако долго высидеть там он не мог, его тянуло туда, где решались судьбы страны, где можно было бороться своими руками, и он решился на отчаянный поступок. Не знаю, полностью ли он осознавал, что творит, но факт остается фактом: мальчик сбежал из Ашхабада. Мне еще и сейчас жутковато подумать, что могло с ним случиться, ведь надо было проехать через страну тысячи километров, на каждой станции были воинские патрули, тщательно проверявшие документы. Я не знаю, как он сумел их обмануть, но сумел. В противном случае его судьба была бы предельно скверной: любой патруль немедленно задержал бы его и доставил в комендатуру, а комендант сразу передал бы в ближайший военный трибунал. С трибуналом же шутки были плохи: как ни верти, а получалось, что парень дезертировал из своей части, и поди доказывай, что он бежал не с фронта, а на фронт. Реакция была бы незамедлительной: как во всех приличных армиях мира, Вовка получил бы высшую меру, которая тотчас же была бы приведена в исполнение. А родителям пошла бы «радостная весточка», что их сын расстрелян как дезертир.

Повторяю, каким-то чудом мой друг миновал такой участи и в один прекрасный день ввалился в мою квартиру голодный, грязный, завшивленный, с тощим вещмешком в руках, который он бросил на пол поближе к дверям. Я, было, поднял суму, чтобы положить на более достойное место, Вовка сказал: «Нет, нет, нет, не трогай, пусть там!» Через некоторое время пришла моя мама, которая лучше, чем я, поняла в чем дело и деликатно выдвинула котомку за дверь, в переднюю.

Я даже не знаю, почему Вовка прибежал ко мне первому, я был не самым его близким другом. Может быть, просто потому, что мы жили недалеко от Павелецкого вокзала и наш дом был первым на его пути.

Я не сразу догадался покормить приятеля и ограничился лишь тем, что подсунул ему тарелку с черными сухариками, которые сушила мама и которые мы щелкали как орехи. Для Вовки же это была настоящая еда, и он мгновенно расправился с немудрящей закуской. А когда пришла мама, она сумела, насколько позволяли условия военного времени, более или менее накормить парня. Он рассказал о своих планах прорваться на фронт и ушел. Потом я уже разузнал, что Вовка действительно добился зачисления в действующую армию, причем в самую действующую, в Сталинград. Я не представляю себе, как он там воевал в своих очках, а тем более без них, наощупь это делать трудно.

Так или иначе, но идти на запад от Сталинграда ему уже не привелось…

2. «Дедовщина»

Мой возраст призывался в октябре — ноябре 1942 г., но я ушел в армию на полгода раньше. И не прогадал. Как раз весной началось развертывание наших ракетных войск, которые тогда носили название гвардейских минометных. Трудно сказать, почему такое имя было выбрано для этого грозного оружия, уже зарекомендовавшего себя на Смоленщине, а затем в битве под Москвой. Думается, что тут были две причины. С одной стороны, хотели найти, очевидно, маскировочное название дня этих сверхсекретных частей. Ведь так было в первую мировую войну, когда англичане замаскировали изобретенную ими машину под скромным названием «бак»-танк. С другой стороны, может быть, просто не сразу нашли какой-то новый термин для этого оружия. В любом случае гвардейские минометные части ни в коей мере не были минометными, как не были они, впрочем, и артиллерийскими, хотя и причислялись к артиллерии большой мощности. И внутренняя терминология была артиллерийская: «орудие», «командир орудия», «батарея», «дивизион» и пр.

Как бы там ни было, но начали развертываться войска, невиданные до сих пор и, конечно, пока что не обеспеченные кадрами. Вот в число первых кадров, которые понадобились для этого, вошли и мы — московские ребятишки, которым только-только стукнуло 18 лет. Правда, у нас была кое-какая предварительная подготовка. Уже в конце 1941 г. мы прошли знаменитый всевобуч, где за положенные 110 часов научились ходить с левой ноги и узнали, с какой стороны стреляет винтовка. А потом какая-то часть выпускников всевобуча попала в специальное минометное подразделение Москворецкого райвоенкомата. Возможно, что созвучие названий нового и старого оружия имело некоторый смысл. Поскольку ракетные войска названы минометными, то готовить кадры для них нужно было хотя бы на классических минометах, несмотря на то что между теми и другими, по существу, не было ничего общего. Впрочем, не берусь утверждать, что это истина.

Во всяком случае нас научили стрелять из ротных минометов, да еще с определенным «успехом»: когда мы выбрались за город на стрельбы, то сумели миной попасть в провод высоковольтной линии, оставив без тока целый район. То, что не удалось бы сделать ни одному самому искусному снайперу, у нас получилось чисто случайно, после чего мы стремительно убежали, чтобы спастись от ответственности.

Так или иначе, но в мае 1942 г. из нашего военкомата небольшую группу ребят в трамвае доставили на Красноказарменную, 14. Там в помещении эвакуированного Московского энергетического института размещался, как мы потом догадались, штаб формирования гвардейских минометных частей и находился сам формировочный пункт. Таким образом, аудитории и коридоры МЭИ стали нашей первой казармой, где нам пришлось спать просто на хорошем паркете.

(Вообще говоря, МЭИ оказался «заколдованным» местом. В моем детстве он помещался рядом с нашим домом, будучи, кажется, одним из факультетов Плехановского института в Стремянном переулке, 28. Там была даже своя электростанция. И чему только в то время не учили в «Плехановке»! Теперь вот я снова как бы перенесся в родные места, только на другом конце Москвы. Мистика продолжится и дальше: два брата моей будущей жены после войны станут работать в МЭИ, а три их дочери — учиться в нем.)

Пока что восток Москвы, а точнее, шоссе Энтузиастов стало как раз ракетным центром. Почти в начале шоссе, сразу за путепроводом Казанской дороги находился мирнейший завод «Компрессор». Он приглянулся военному ведомству, потому что имел высокие цеха, где могли поместиться новые боевые машины и строгальные станки, на которых можно было вытачивать важнейшую часть ракетных установок — направляющие, т. е. своеобразные рельсы, по которым разгоняется стартующая ракета. Здесь-то и было организовано производство ставших потом знаменитыми систем «М-13». А по самому шоссе и Горьковской железной дороге можно было подгонять американские грузовики без кузовов, собиравшиеся на Горьковском автозаводе и служившие базой для наших боевых машин. Очень забавно, что как-то недавно в печати проскользнуло утверждение одного «специалиста», будто бы наши ракетные установки были полуамериканскими. Он, очевидно, не знал или постарался забыть, что первые-то батареи «М-13» ходили на машинах Московского автозавода имени Сталина. При любых обстоятельствах, на какое шасси устанавливать орудие, было, в принципе, безразлично. На Карельском фронте воевали даже ракетные установки на конной тяге, которая больше подходила к тамошнему бездорожью.

Вдоль шоссе Энтузиастов расположился и комплекс, обеспечивавший эти боевые машины людьми, формировавший дивизионы гвардейских минометных частей. Прежде всего это был уже названный штаб формирования на Красноказарменной, перенесенный потом в конец шоссе Энтузиастов, во Владимирский поселок, где под него отдали одну школу и несколько бараков. А по левую сторону шоссе, начиная от Измайловского парка и почти до Балашихи, в лесопарке и уже в подмосковном лесу прятались от немецкой авиации и иных соглядатаев формируемые части.

Конечно, когда мы прибыли на Красноказарменную, нам никто не сообщил, куда и зачем мы пришли. Больше того, какое-то время даже морочили голову. Была, вероятно, какая-то мандатная комиссия, которая рассматривала наши дела; нас спрашивали, где мы хотим воевать. На такой вопрос я, потомственный железнодорожник, сразу ответил: «В железнодорожных войсках». На что последовал ответ: «Пойдете в подводники». Я немножко удивился, потому что, как мне казалось, я не очень годился для подобных целей по росту. Да и по характеру, как коренной москвич, я был человеком глубоко сухопутным. Но если Родина требует, буду в конце концов и подводником, в чем дело?

На другой день нас выстроили в коридоре строго по ранжиру. Какой-то начальник прошел вдоль строя, критически осмотрел новобранцев и где-то на середине шеренги сделал отсекающий жест рукой. Тем, кто был правее него, он скомандовал: «Нале-во, домой шагом марш!» Ребята, очевидно, удивленные, тем не менее выполнили команду. Вдоль оставшейся рослой части строя начальник прошелся еще раз. Еще раз критически осмотрел и сказал: «Ну, что ж, уж больно тощие, но ничего, откормим». Мы, действительно, после первой военной зимы были не слишком толстыми.

Надо сказать, что обещание руководства стало выполняться немедленно. Нас водили в строе в какой-то закрытый НИИ, а может быть, КБ, в конце Авиамоторной улицы, где в тамошней столовой кормили буквально на убой, причем сердобольные официантки, которые нас обслуживали. норовили подкормить нас и сверх нормы. Я там даже объелся.

Нам, конечно, было невдомек, для чего отобрали рослых парней. Я, надо сказать, при моем 181 сантиметре роста был тогда не самым высоким в строю. Потом-то мы узнали, для чего нужен рост в ГМЧ. Конечно, не только потому, что гвардеец должен быть рослым, но просто из-за того, что заряжать системы «M-13» малорослому бойцу трудно — они высокие.

Через несколько дней отобрали небольшую группу новобранцев, в том числе и меня, отвели ее на Курский вокзал и посадили в обычный пассажирский поезд. Утром мы были в Горьком и расположились на берегу Волги. Было велено далеко не отлучаться и ожидать дальнейшей команды. В тот же день вечером мы сели в поезд теперь уже на тамошнем Казанском вокзале и светлой ночью оказались на станции Ройка. Пройдя лесом, мы вышли на поляну, где располагался пионерлагерь Горьковского автозавода, превращенный теперь в военный городок 18-го учебного минометного полка. Вот тут-то, наконец, я и понял, куда и зачем нас везли. Я заметил среди деревьев, где помещался арт-парк, машину из тех, что я уже встречал на улицах Москвы: нечто прямоугольное под брезентом. Ну, а наутро нам разъяснили и то, что предстоит делать.

Первоначально меня спросили, играю ли я на каких-либо музыкальных инструментах, и я с некоторым удивлением ответил отрицательно; спросили также, пою ли и как вообще отношусь к музыке. На эти вопросы я ответил положительно. Тогда мне предложили готовиться на радиста. Я что-то промямлил в том духе, что мне хотелось бы быть поближе к боевой технике. Тогда меня и определили в огневики, т. е., как говорится, приставили непосредственно к нашим машинам.

Тут началась хлопотливая жизнь, когда в длинные июньские дни от восхода до заката нас стали обучать тому, что нам предстояло делать на войне.

Предварительно нас, однако, с позволения сказать, обмундировали. Мне досталась гимнастерка, по-видимому, третьего срока с красноречивой дырочкой на груди, вокруг которой расползлось некое темное пятно. Дырочка, конечно, была аккуратно заштопана. Это придало мне определенный оптимизм: известно ведь, что пули дважды в одно место не попадают. Штанов нам не выдали никаких, приказано было ходить в своих домашних. Возражений против этого, конечно, не поступило. Но самой прелестной частью обмундирования была обувь. Нам выдали великолепные английские ботинки из желтой кожи, совершенно железной твердости и, очевидно, неизнашиваемые. Беда состояла только в одном: ботинки эта были 40-го размера, в то время как я (да и вся наша гвардия, наверное, тоже) носил уже 44-й.

Вероятно, наши добрые союзники полагали, что в Красной Армии служат детишки, или, может быть, они равнялись на своих колониальных солдат, которые действительно были довольно миниатюрны. Мне запомнилась любопытная картинка на обложке «Огонька» летом 1941 г. Тогда наши войска совместно с англичанами вошли в Иран, чтобы, как говорилось, оградить страну от возможного вторжения немцев. На обложке были изображены наш красноармеец и солдат британской армии, скорей всего индиец или кто-то ему подобный. Воины дружески обнимались, причем наш красноармеец был дюжим медведем, а его союзник, маленький и щупленький, целиком помещался в объятьях гиганта. Картина была очень выразительная! Вот на такого индийца, наверное, наши ботиночки налезли бы. Нам же предстояло неопределенное время уподобляться японской (или китайской?) девочке, которую традиционно заковывают в колодки, чтобы ее ножки не росли.

Другая беда, уж не знаю, более или менее серьезная, заключалась в том, что при армейских ботинках неизбежны обмотки. Насколько мне известно, русская армия всегда ходила в сапогах. Но в первую мировую войну пришлось пользоваться тогдашними союзническими поставками. Вот как раз в то время и появились у нас эти самые ботинки с обмотками. Они остались потом и в Красной Армии, дожив даже до второй мировой войны.

Надо сказать, что в пользовании обмотками есть определенный смысл, но только для пехоты. Ползать по снегу или даже по песку удобнее в обмотках — ведь в них не набьются ни снег, ни песок, как это бывает с сапогами. Однако каждый красноармеец, которому приходилось выбирать, что носить, конечно, брал сапоги или стремился получить их при первой возможности. Главная неприятность состояла именно в необходимости наматывать обмотки. К тому же это нужно было делать искусно, для того чтобы они не свалились во время ходьбы.

У меня с этой «принадлежностью туалета» сразу приключилась первая неприятность. Когда на следующий день по команде «Подъем!» я стал стремительно одеваться, то проклятые обмотки никак не захотели наматываться. В результате, когда вся батарея выскочила на зарядку, я все еще возился с обуванием. Тут-то меня и поймал старшина, которому требовалась рабочая сила для уборки нашей, с позволения сказать, казармы. Он вручил мне ведро и швабру и показал, что нужно делать.

В летних пионерских домиках были сооружены двухъярусные нары. На них пошли великолепные ящики от американских машин. Очевидно, на Горьковском автозаводе получали «американки» в разборе, в ящиках, собирали в своих цехах, а ящики из-под них разумно утилизировали. Эта упаковка была великолепно обстрогана и покрыта лаком, вполне годилась не только на наши нары, но и на хорошую мебель. Зато пол в казарме был сооружен из простых российских досок, кажется, даже некрашеных. За день на него натаскивалась куча грязи, ибо кругом была глина. Вот эти-то наслоения мне и следовало ликвидировать. Я уж не помню как, но задачу удалось выполнить, и я не опоздал на завтрак.

Однако на другой день предстояла та же процедура. Утром я мотал обмотки, как мог, и это по-прежнему плохо получалось. Но здесь ко мне подошел красноармеец из старослужащих. Он молча взял у меня из рук проклятый предмет и просто показал, как это разумно делается. Я сразу усвоил урок и вторую ногу обмотал уже самостоятельно, в силу чего вовремя поспел в строй. Старшине пришлось искать другую жертву для уборки.

Лет 10 назад я впервые услышал слово «дедовщина». Сначала я не понял, что это такое, потом не поверил, что в нашей армии может быть подобное, затем впал в большое уныние. Как может справиться армия с любым противником, даже плохоньким, если в ней сложились такие порядки…

3. «Ищите женщину!»

Дни моего обучения в «газовском» пионерлагере пролетели быстро, и через месяц, окончив полковую школу и получив высокое звание сержанта, я прибыл снова в Москву на знакомый пункт формирования ГМЧ, который за это время успел переместиться в конец шоссе Энтузиастов, во Владимирский поселок. Шоссе-то ведь раньше называлось Владимирским, «Владимиркой» — знаменитой дорогой на каторгу. Теперь оно принимало других энтузиастов, которые двигались уже с востока на запад.

Через несколько дней я получил направление в линейную часть — в 87-й отдельный гвардейский минометный дивизион. Чтобы добраться до него, нужно было всего-навсего перейти шоссе и немножко углубиться в Измайловский лесопарк, битком набитый нашими формирующимися частями. И тут я с огорчением, первоначально небольшим, осознал, что этот дивизион вооружен незнакомым мне оружием — не привычными системами «М-13», а совершенно необычными «М-30». И дело здесь было не просто в другом калибре, более крупном, а в принципиально иной конструкции, весьма неудобной в обращении. Впоследствии эти конструкции будут всем известны, но тогда я видел их впервые.

Система «М-30» состояла из прямоугольных рам размером примерно в две составленные вместе койки, сваренных из грубого углового железа, опирающихся одной стороной на землю, а другой на подставку, которую можно было регулировать по высоте, придавая тем самым раме нужный угол атаки. На каждую из таких рам клались четыре упаковки с минами «М-30». Эти упаковки походили на транспортные ящики, в которых боеприпасы приходили с завода. Но одновременно каждый из таких «ящиков» выполнял как бы функции орудийного ствола одноразового пользования. «Ящик» был сооружен из четырех деревянных брусьев, соединенных перекладинами, внутри к брусьям были приколочены железные пластинки, выполнявшие функции направляющих. В этот-то деревянный артиллерийский ствол и закладывалась ракета с навинченным на нее снарядом. Ракета была такая же, как и на «М-13», только соответственно большего диаметра. А вот снаряд был совсем другой: если на «М-13» ракеты и снаряд сливались в одно тело, то здесь картина была иная. Снаряд к «М-30» представлял собой то ли неправильный шар, то ли помятое яйцо, но все сооружение в комплекте напоминало собой некий межпланетный корабль из фантастического романа Уэллса.

Фантастика фантастикой, но с этими космолетами нужно было возиться руками. Если на «М-13» для приведения системы в боевую готовность нужно было всего-навсего опустить домкраты и покрутить две ручки, чтобы навести орудие на цель, то здесь требовалась большая ручная работа. Рамы были тяжеленные, первоначально мы их таскали вчетвером. Упаковка ракеты тоже весила немало — 115 кг, и ее тоже приходилось таскать с непривычки вчетвером. Потом-то приспособились все это делать вдвоем, а один щупленький солдатик, правда, в другом дивизионе, из сибиряков, вернее, забайкальцев, изловчился переносить этот весьма нескладный груз в одиночку.

Но самая большая трудность была даже не в том, что требовались вот такие такелажные работы. Сложнее было другое: все это громоздкое железо, само собой разумеется, страшно звенело, и расставлять рамы неподалеку от противника было весьма нелегко. А дальность действия «М-30» была в три раза меньше, чем у «М-13», — всего три километра. Это значат, что огневая позиция должна была находиться не дальше чем на таком расстоянии.

Правда, огневая мощь у наших космических изделий была тоже потрясающей. Конечно, наводились они очень приблизительно и били по площадям, однако эту «посевную площадь» они обрабатывали так старательно, что ничего живого на ней, без сомнения, не оставалось.

Еще одним неудобством этих систем была электросеть. Каждую ракету надо было подключать к единой электросети, которая выводилась в конце концов на один пульт управления огнем, где помещалась обычная подрывная машинка. А потому огонь здесь велся не из каждой рамы в отдельности и даже не из группы их, а целиком со всего этого ракетного поля командиром батареи или даже дивизиона. Поэтому организационно часть подразделялась лишь для того, чтобы создать группы бойцов, таскающих на себе определенное количество рам. Такие группы, обслуживавшие обычно что-то около дюжины рам, так и назывались огнегруппами, во главе которых стояли командиры огнегрупп. Вот таким командиром я и стал. К счастью, в этот раз мне не довелось вкусить всю прелесть работы с этим «совершенным» оружием, хорошо приспособленным к тогдашним нашим возможностям, когда технику приходилось подменять руками и спинами бойцов. А повезло мне самым необычным образом.

Дивизион, как я уже сказал, помещался в лесопарке, т. е., вообще-то говоря, на территории города, хотя и на окраине. Во всяком случае рядом были жилые кварталы, а через парк проходили многочисленные дорожки и тропинки. Наши дивизионы пересекли традиционные пути миграции москвичей, жизненно необходимые. Разумеется, командование позаботилось о том, чтобы выставить сторожевое охранение и не пропускать гражданских лиц на территорию воинских частей. Но лес есть лес, и москвичи нередко проскальзывали туда, где им не следовало появляться. Соответственно командование принимало меры, чтобы пресекать такого рода нарушения. Именно на этом я и «погорел».

Я пришел в дивизион, когда он уже был в большей мере сформирован и обустроен. В лесу стояли палатки, располагался автопарк и была сооружена торжественная линейка, присущая каждой приличной воинской части. Ее даже посыпали песочком.

Как-то меня назначили дежурным по батарее. Где-то после завтрака я расхаживал по этой линейке, не зная, чем бы заняться. И вдруг увидел — о, ужас! — как из лесу вышла молодая женщина и спокойно пошла по линейке. Я бросился наперерез, чтобы немедленно изловить нарушительницу порядка и доставить в надлежащее место. «Куда это вы идете?» — сказал я строго. Женщина мило улыбнулась и ответствовала: «Да к мужу». «К какому такому мужу?» — продолжил я грозно, и в это время заметил где-то за спиной нарушительницы нашего старшину, который подавал мне какие-то непонятные сигналы. Я в растерянности отстал от чьей-то жены и уставился на старшину, уже подбегавшего ко мне. «Дурак! — сказал он мне. — Это же жена командира дивизиона». Между тем нарушительница спокойствия, не дожидаясь моих дальнейших действий, нырнула в ближайшую палатку. Мне осталось только растерянно пожать плечами.

Последствия моей недогадливости, или неосведомленности, проявились довольно быстро. На другой день меня вызвало начальство и приказало отправляться вновь на пункт формирования. Пришлось снять только что полученную новенькую форму и проделать обратный путь через шоссе во Владимирский поселок.

Я философически отнесся к происшедшему, не радовался и не горевал, поскольку сам еще не понимал, от какой неприятной службы по женской воле я избавлялся. Наверняка ведь жена комдива сказала ему: «Что-то ты набрал дивизион каких-то болванов».

Жалко было только расставаться с моим приятелем Милькой Черняком, с которым мы познакомились еще на всевобуче и вместе прошли весь последовавший за ним путь. Теперь же наши дороги расходились. А в Москве-то мы были соседями: он жил в конце Ордынки, в большом «буржуйском» доме, построенном накануне революции, рядом с филиалом Малого театра. Эмиль прошел с 87-м дивизионом до конца войны и хлебнул там все «прелести» обращения с названным мной оружием, которых я не успел вкусить.

Несколько месяцев спустя уже в другом дивизионе я сам выступил в качестве нарушителя порядка, и опять виной всему была женщина. Наш дивизион по выполнении одного из заданий вернулся в Москву для получения нового. Нас поместили опять в лесу, но уже не в Измайловском, а несколько дальше — по дороге на Сталинскую водопроводную станцию. Это было за городской чертой, а все выходы из города охранялись московскими патрулями. Кроме того, несомненно, вокруг нашего дивизиона было свое сторожевое охранение. Тем не менее в один прекрасный день меня потихоньку вызывают из землянки и говорят: «Выйди-ка на просеку». Я выбрался из расположения и увидел мою милую, которая каким-то образом преодолела все препятствия и разыскала меня.

Время нашего свидания было, конечно, ограничено, да и условия тоже сугубо полевые, тем более зимой. И все же именно тогда я сказал те необходимые слова, которые уже после войны имели далеко идущие последствия…

Это нарушение режима в сверхсекретном дивизионе секретнейших гвардейских минометных частей прошло, однако, без каких-либо последствий. Ни я, ни караул, ни тем более командир дивизиона от него никак не пострадали.

4. Беленький чистый платочек…

Мое пребывание на «формировке» после изгнания из 87-го ОГНД длилось недолго. Тут же меня подобрал еще один формирующийся дивизион, который входил, хотя и назывался, как обычно, «отдельный», в состав полка, тоже отдельного. Два дивизиона этого полка уже были готовы и отправлялись под Сталинград, а наш несколько задержался, но срочно доукомплектовывался.

Командиром части был гвардии капитан, который, как и все наши командиры, пришел в ГМЧ из ствольной артиллерии — ракетчиков еще не успели подготовить. Вообще большинство из них были призваны из запаса, люди еще почти штатские и интеллигентные. Командиром батареи у нас был учитель истории, позже в другом дивизионе я служил под командованием лесничего и т. п. Характерно, что от наших командиров я за все время службы ни разу не слышал ни одного матерного слова. Матерились между собой только рядовые и сержанты, и то не в качестве ругани, а скорее для «украшения» речи.

Но мой новый комдив был человеком особенным: он успел уже отличиться за немногие месяцы войны, и притом даже во время отступления. В то время никого не награждали, а он получил орден Красного Знамени — наиболее уважаемый на вой­не. Этот орден был не самым высоким по официальному титулу, выше был орден Ленина, который, однако, можно было получить и за мирные заслуги. Например, мой папаша удостоился ордена Ленина за длительную и беспорочную службу на железной дороге. Но орден Красного Знамени давали только за боевые заслуги.

Рассказывали, что в 41-м году наш капитан командовал батареей тяжелых орудий, тех, которые таскают гусеничными тракторами ЧТЗ, к тому же в разобранном виде. Они рассчитаны на стрельбу по дальним целям и, конечно, с закрытых позиций. А тут случилось, что пехота слишком стремительно отступала и не успела взорвать за собой мост через Днепр. Нашему капитану (возможно, что он был еще в меньшем чине) приказали выкатить свою батарею на прямую наводку и разбить мост. Я не представляю себе, как он это сделал на глазах у немцев, когда они уже шли по мосту. Но сделал.

Я не называю имени комдива, поскольку сведения о нем получил из вторых рук и боюсь, что в них могут быть разные неточности.

А вот другое имя я не называю по иной причине — по моей оплошности. Этому-то и посвящена история, о которой хочу рассказать.

Скоро наш дивизион был уже сформирован, я был последним, которого не хватало, командиром орудия. Поэтому и получил четвертое, притом во второй батарее, следовательно, крайнее орудие. Я уже говорю «орудие», потому что «не было бы счастья, да несчастье помогло»: мой новые дивизион вооружался системами «М-13». Слава той милой женщине, из-за которой меня выгнали из предыдущей части, — теперь я мог работать с приличным оружием.

Мы провели уже всю работу, которая требовалась для боевой готовности. Нас, командиров орудий, свозили на центральный артиллерийский полигон, за Пушкино, где дали стрельнуть по одной ракете. И боевая подготовка была закончена. Оставалось сходить в баню и сменить бельишко. За этим нас и повезли в один прекрасный день в город, почему-то в центр — в Доброслободские бани.

Мы помылись, переоделись. И я, как полагается, постирал носовой платок, посушить который, конечно, было некогда и негде.

Мы приехали в баню на трамвае, тем же транспортом должны были отправиться обратно. Остановка находилась на углу улицы Баумана и Аптекарского переулка. Мы стояли и ждали трамвая, а я выставил свой платочек на горячее солнышко и безмятежно блаженствовал.

Прямо напротив нас, на другой стороне переулка, находилось какое-то пошивочное ателье, выполнявшее, по-видимому, теперь военные заказы. Вдруг из его дверей выскочила девушка, перебежала трамвайные пути, подошла ко мне. «Позвольте, я просушу ваш платочек утюгом». Я в растерянности отдал ей свое «имущество», оба убежала, через некоторое время вернулась уже с выглаженным горячим и аккуратно сложенным платком. Не помню, успел ли я даже сказать ей спасибо, потому что она тут же умчалась на свою работу.

Трамвай задерживался, и мы бездельничали на остановке. Но через некоторое время из ателье снова выбежала та же девушка и вручила мне, очевидно, только что выкроенный из новой ткани и аккуратно подшитый платок. Я, разинув рот, не знал, что сказать. А она, и не дожидаясь никакого ответа, тут же опять убежала.

Подошел трамвай, мы сразу погрузились и поехали через Лефортово, Яузу и далее к своему лесу. Тут-то я вспомнил: «Господи, я же даже не спросил у нее имя!» Я всегда был тугодумом, а особенно в обращении с женщиной…

Раздел II. БИОГРАФИЯ ОЛЕГА ИВАНОВИЧА ЧИСТЯКОВА. ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ ДРУЗЕЙ, КОЛЛЕГ И УЧЕНИКОВ

Клеандрова Валентина Михайловна,
Лауреат Государственной премии Российской Федерации,
кандидат юридических наук, профессор

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ

С Олегом Ивановичем Чистяковым я познакомилась в ас­пи­рантуре. В 50-е гг. мы были вместе в аспирантуре у Юшкова Серафима Владимировича. Серафим Владимирович пригласил нас на конференцию. Собственно говоря, это была дискуссия Юшкова и Грекова по поводу Русской Правды. И Серафим Владимирович считал, что нам хорошо, важно послушать обсуждение всех этих вопросов и понять какое значение в истории имеют документы, фактический материал.

Мы, конечно, только слушали, мы в эту дискуссию не вступали, безусловно. Тогда мы познакомились и надо сказать, что эта встреча с Юшковым запала в памяти и моей, и Олега Ивановича. Что в общем заниматься историей, не изучая первоисточники, не изучая документальный материал невозможно. И собственно говоря, все дальнейшие встречи с Юшковым в первые месяцы нашей аспирантуры были посвящены Киевской Руси, они были посвящены судьбе Киевской Руси и Русской Правде.

Юшков же, по-моему, единственный, кто написал о всех редакциях Русской Правды, которые были найдены. Кстати, он говорил о том, что распространение текста Русской Правды в церквях самых разных городов свидетельствует о том, что Киевская Русь распространяла свое влияние на очень большой ареал, на очень большую территорию.

В дальнейшем, конечно, мы подружились с Олегом Ивановичем, и я познакомилась с его женой Лидией Николаевной и всю

...