Ю. В. Зуева

Институт самозащиты по законодательству России:
доктрина, практика, техника

Монография

Под редакцией 
доктора юридических наук, профессора, заслуженного деятеля науки РФ  
В. М. Баранова

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 34.03

ББК 67.7

З-93

Автор:
Зуева Ю. В., кандидат юридических наук, адвокат Нижегородской областной коллегии адвокатов. Рецензенты:
Ромашов Р. А., доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации, профессор кафедры теории права и правоохранительной деятельности Санкт-Петербургского гуманитарного университета профсоюзов;
Горбачева С. В., кандидат юридических наук, доцент, декан юридического факультета Нижегородского института управления – филиала Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации. Под редакцией доктора юридических наук, профессора, заслуженного деятеля науки Российской Федерации В. М. Баранова.

Монография посвящена междисциплинарному исследованию института самозащиты по законодательству России. Правовой институт самозащиты представлен в качестве крупной комплексной нормативной общности, включающей совокупность внутригосударственных и международных юридических установлений, формальных и неформальных регуляторов, предназначенных для обеспечения неприкосновенности и защищенности правового положения субъектов общественных отношений посредством осуществления односторонней легитимной деятельности, направленной на самостоятельную защиту собственных прав, свобод и законных интересов. Выявлены факторы, снижающие эффективность правового института самозащиты.

Предложены пути повышения эффективности комплексного правового института самозащиты в современной России: подготовка Общей части Кодекса Российской Федерации о самозащите и постановления Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации «О порядке применения законодательства Российской Федерации о самозащите», разработка и утверждение Указом Президента Российской Федерации Концепции формирования правовых основ и механизма реализации самозащиты в Российской Федерации.

Законодательство приведено по состоянию на 1 сентября 2022 г.

УДК 34.03

ББК 67.7

© Зуева Ю. В., 2023

© ООО «Проспект», 2023

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ И УСЛОВНЫХ ОБОЗНАЧЕНИЙ

АПК РФ — Арбитражный процессуальный кодекс Российской Федерации

ВС РФ — Верховный Суд Российской Федерации

ГК РФ — Гражданский кодекс Российской Федерации

ГПК РФ — Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации

КАС РФ — Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации

КоАП РФ — Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях

ППВС РФ — постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации

СК РФ — Семейный кодекс Российской Федерации

ТК РФ — Трудовой кодекс Российской Федерации

УК РФ — Уголовный кодекс Российской Федерации

УПК РФ — Уголовно-­процессуальный кодекс Российской Федерации

ВВЕДЕНИЕ

Актуальность темы монографического исследования. Проблема индивидуальной и коллективной самозащиты гражданами своих прав и свобод, государственных или общественных интересов с древнейших времен привлекала внимание ученых и политиков, но акцент в силу разных причин традиционно делался на уголовно-­правовую сферу — на феномен необходимой обороны. Значительно позднее стали появляться цивилистические и административно-­правовые исследования гражданской самозащиты. В дефиците анализ философских, психологических, социологических и иных общенаучного рода аспектов юридически значимых актов самозащиты.

До сих пор в тени остается институциональная природа правовой самозащиты, не выявлены институциональные связи между многообразными формами гражданской самозащиты, не обрисована функциональная ценность рассматриваемого института, не продиагностированы его дефекты и пути повышения результативности.

Именно эти высокозначимые с общетеоретической, практической, дидактической точек зрения обстоятельства обусловливают актуальность предмета настоящего монографического исследования.

Российская Федерация обстоятельно подошла к решению вопроса об имплементации основных принципов и стандартов мирового сообщества в области прав человека, конституционно закрепив широкий круг гарантированных законом фундаментальных свобод, законных интересов, благ и потребностей, образующих правовой статус человека и гражданина. Вместе с тем, как показывает практика, провозглашение прав высшей ценностью еще не означает их фактического осуществления, поскольку требует наличия действенного, реально функционирующего механизма их реализации и защиты. Оценивая деятельность в этой сфере, Президент России В. В. Путин подчеркнул: «О правах человека мы больше привыкли говорить, чем по-настоящему защищать эти права»1. В трактовке Б. Джессопа современное государство — «полиморфный ансамбль институтов»2, и в таком оптическом ракурсе правовой институт самозащиты — один из множества элементов (инструментов) этого ансамбля. Его место и линии взаимосвязи с внешней средой — весьма трудное и почти неисследованное проблемное поле юриспруденции.

Действующие законы не всегда четко регламентируют вопрос о правомерности актов самозащиты, что отрицательно сказывается на восприятии гражданами состояния своей безопасности и стабильности правопорядка. Яркой иллюстрацией актуальности темы монографии выступает широкомасштабное многоплановое сотрудничество институтов гражданского общества и органов государственной власти при определении пределов необходимой обороны в уголовном праве, когда после заседания Совета по развитию гражданского общества и правам человека 27 января 2022 г. поступило отдельное поручение Президента России о необходимости проработки этого вопроса.

Попытки расширения пределов самообороны посредством изменения редакции ст. 37 УК РФ справедливо можно охарактеризовать в качестве современной тенденции законодательной инициативы в сфере реализации государственных гарантий защиты прав, свобод и законных интересов человека. Только за период с 2013 по 2016 г. в Государственную Думу Федерального Собрания РФ поступило три законопроекта3, направленных на подобную либерализацию гражданских полномочий по самостоятельному обеспечению собственного правового положения. Тем не менее ни один из них не был принят, что во многом определяется непрофессиональным подходом к прогнозируемой эффективности соответствующих модернизаций и рискам их реализации.

Очередная идея, позиционируемая в социальной среде через демократический лозунг «Мой дом — моя крепость», поступила Председателю Государственной Думы РФ 12 мая 2022 г. с двумя официальными отрицательными отзывами, нивелирующими ее позитивное начало. В силу некорректных формулировок, не только выступающих катализатором деформации самозащиты в общественно опасное поведение, но и препятствующих правовой оценке соразмерности ответных действий, Правительство РФ однозначно высказалось о недопустимости принятия этого законопроекта. ВС РФ также не поддержал данную инициативу, охарактеризовав ее как излишнюю и отметив, что исполнение п. 14 перечня поручений Президента РФ от 27 января 2022 г. ПР-189 представляется целесообразным посредством интерпретационной, а не законотворческой деятельности.

Материальное воплощение вышеприведенной идеи осуществилось 31 мая 2022 г. в рамках ППВС РФ № 11 «О внесении изменений в постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 27 сентября 2012 г. № 19 “О применении судами законодательства о необходимой обороне и причинении вреда при задержании лица, совершившего преступление”»4. Казуальное толкование постаралось учесть концептуальный посыл указанных выше законопроектов, заключающийся в минимизации «обвинительного уклона» правосудия в отношении защищающегося. Вместе с тем обозначенные разъяснения не представляется возможным признать в качестве удачного и действенного средства повышения эффективности функционирования института самозащиты, поскольку сам контекст рассматриваемого документа ориентирует правоохранительные органы не столько на обеспечение государственных гарантий поддержки и защиты человека, отстоявшего собственный правовой статус, сколько на квалификацию его действий, повлекших причинение вреда нападавшему.

Председатель Следственного комитета РФ А. Бастрыкин констатирует, что без малого 100% направляемых в суд обвинительных постановлений, оформляемых следователями, завершается обвинительными приговорами судов5. Данный цифровой показатель публично ассоциируется с доказательством высокого качества работы судебно-­следственных органов. В условиях, когда государству далеко не все удается в правозащитной области, возникает необходимость совершенствования механизмов реализации гарантий правового статуса человека, в том числе обеспечивающих должный уровень безопасности и защищенности в общественном сознании.

Проблема неоднозначного социально-­правового восприятия, отношения и оценки базовых элементов института самозащиты в совокупности с общей несформированностью правовой культуры, обусловленной его функционированием, закономерно детерминировала противоречивость правоприменительной деятельности, порой не готовой и не способной даже к установлению факта наличия в том или ином деянии признаков самозащиты6.

Конституция РФ закрепляет право каждого «защищать свои права и свободы всеми способами, не запрещенными законом» (ст. 45). Вместе с тем судебная практика изобилует примерами того, как лица, отстоявшие свою жизнь, здоровье, имущество, становились субъектами уголовной ответственности за превышение пределов необходимой обороны (ст. 114 УК РФ). Проведенный анализ свидетельствует, что при рассмотрении дел данной категории велика степень судебного усмотрения, когда внутреннее убеждение судьи в правомерности либо противоправности средств самозащиты становится главным основанием вынесения приговора. Малоэффективно (и в количественном, и в качественном измерении) действует самозащитный механизм во многих отраслях как публичного, так и частного права.

Проблематика правового института самозащиты обостряется в связи с тем, что немалое число граждан (и это показывают масштабные социологические исследования последнего десятилетия) не верит в способность государственных органов полноценно защитить их права и интересы. В этой связи они вынуждены прибегать к самозащите. Перед юридической наукой и практикой стоит задача не только убедительно обосновать законные пути самозащиты, но и уберечь граждан от незаконных акций. Государство не должно ограничивать это право, оставлять его на периферии социальной жизни.

Анализ российского законодательства свидетельствует о том, что в нем отсутствует унифицированное межотраслевое определение понятия самозащиты, не приводится в нем полный последовательно выстроенный перечень способов ее реализации. Данные обстоятельства затрудняют установление содержания указанного межотраслевого института и его последовательное, адекватное и единообразное функционирование.

Существующая правовая неопределенность усугубляется тем, что нормы о самозащите рассредоточены по различным отраслям, элементы данного механизма не являются взаимодополняющими, а его содержание далеко от универсальности и системности. Актуальность проблематики обозначенного юридического института также отчетливо прослеживается на международном уровне в контексте права народа на самоопределение, восстания против публичной власти. В своем выступлении еще 16 ноября 2015 г. на Саммите G-20 в Анталье В. В. Путин заявил, что «…мы будем действовать в соответствии со статьей 51 Устава Организации Объединенных Наций, предусматривающей право государств на самооборону»7.

Эскалация военно-­политического кризиса на Донбассе, отказ Украины от выполнения Минских соглашений, направленных на мирное урегулирование конфликта, многочисленные нарушения прав и свобод мирных жителей, игнорирование норм международного права, молчаливое согласие ряда зарубежных стран и международных организаций закономерно детерминировали необходимость задействования института самозащиты посредством проведения специальной военной операции по демилитаризации и денацификации Украины.

Заместитель председателя Совета безопасности РФ Дмитрий Медведев в выступлении на Петербургском Международном юридическом форуме — 2022 подчеркнул, что введенные в обход ООН западные санкции являются примером деградации международного права. «Цель этих рестрикций, — полагает Д. А. Медведев, — причинить максимальный экономический вред самым широким слоям населения, и такие враждебные действия при определенных обстоятельствах могут быть квалифицированы как акт международной агрессии и даже как casus belli (формальный повод для начала вой­ны), после чего у государства возникает право на индивидуальную и коллективную самооборону»8.

Тему развил профессор международного права, член Комитета ООН против пыток, бывший судья международных трибуналов ООН по Руанде и Югославии Бахтияр Тузмухамедов. Он напомнил, что Устав ООН признает неотъемлемое право на индивидуальную и коллективную самооборону, а если взглянуть на вопрос чуть шире, чем принято, то для реализации этого права государство не обязано дожидаться наступления катастрофических последствий нападения. «Если считать моментом начала нападения окончательное сформирование источника угрозы, то воздействие на него может быть упреждающим», — доказывал профессор, подкрепляя свои выводы цитатами из Эмера де Ваттеля и Иммануила Канта9.

Нельзя забывать, что совершенствование содержания и формы института юридически значимой самозащиты предполагает повышение правовой активности граждан и их законных объединений, что само по себе является позитивным в ракурсе решения общегосударственной задачи развития правосознания, правовой культуры.

Изложенные обстоятельства свидетельствуют об острой доктринальной потребности анализа феномена правового института самозащиты. Общетеоретическая разработка и более точное и полное закреп­ление его способствует объединению всех существующих способов самостоятельного обеспечения собственного правового положения и может выступить необходимой основой для формирования новых гарантий безопасности.

Степень научной разработанности темы исследования. Исследование категории «самозащита» с позиции философии, социологии, теории государства и права затрагивалось в диссертациях А. А. Газаевой, С. В. Горбачевой, Е. Б. Казаковой, М. Н. Мальцева, Д. В. Микшиса, А. Ю. Оробинского, М. В. Ручкиной, В. А. Усановой. В обозначенных сферах научного познания также следует отметить труды Г. П. Арефьева, Н. Байаржона, В. М. Баранова, П. П. Глущенко, Н. Г. Кадникова, В. А. Кувакина, В. А. Куца, Л. Н. Мелика, А. А. Налчаджяна, Р. А. Ромашова, И. В. Ростовщикова, С. А. Румянцева, Д. Форчуна, Н. М. Чепурновой, Н. И. Уздимаевой.

Отдельные вопросы несудебных форм защиты, самопомощи, самообороны, необходимой обороны рассматривались в работах дореволюционных ученых К. Н. Анненкова, Е. В. Васьковского, Н. П. Дювернуа, Д. И. Мейера, С. А. Муромцева, И. А. Покровского, В. И. Синайского, Г. Ф. Шершеневича.

Вопросам самозащиты в гражданском праве посвящены диссертации С. Н. Веретенниковой, М. Ю. Гаранина, О. П. Зиновьевой, С. И. Лебедева, Э. Л. Страунинга, А. И. Пырха. Особого внимания в контексте данной отрасли науки также заслуживают работы Ю. Н. Андреева, Ю. Ф. Беспалова, В. П. Грибанова, А. А. Купцова, Д. В. Микшиса, А. А. Павлова, Г. А. Свердлыка, Н. В. Южанина.

В рамках уголовного права аспекты самозащиты рассматриваются в диссертациях А. А. Агаджаняна, Д. М. Васина, А. В. Зари, Е. В. Лукки, В. В. Меркурьева, Д. В. Перцева, Е. А. Русскевича, Е. Ю. Федосовой. Значительный вклад в научном освещении феномена необходимой обороны принадлежит исследованиям Е. А. Барановой, А. В. Вилковой, А. Ю. Головина, В. В. Колосовского, Д. А. Корецкого, С. В. Милюкова, В. В. Орехова, П. П. Пусторослева, А. С. Рабаданова, Г. С. Фельдштейна, М. А. Фомина, Т. Г. Черненко.

В трудовом праве проблемы самозащиты прав работников анализировали А. А. Андреев, Т. Ю. Барышникова, В. А. Болдырев, С. Ю. Головина, И. А. Грабовский, А. М. Касумов, Н. А. Князева, Т. А. Нестерова, С. П. Пазюк, М. В. Пресняков, В. А. Тарасова, О. Г. Фоменко, В. Р. Халиков, Ю. А. Хачатурян, А. Е. Цукарев, В. А. Чибисов, А. А. Шувалова, Н. Н. Яворчук, А. В. Яковлева.

В семейном праве отдельные аспекты самозащиты и защиты семейных прав стали предметом научного интереса Ю. Ф. Беспалова, М. А. Геворгян, А. А. Григорова, Е. А. Душкиной, Е. В. Каймаковой, Е. В. Некрасовой, А. М. Нечаевой, Н. И. Прокошкиной, Н. В. Рыжовой, Н. В. Трюфилькиной, А. В. Феоктистова, В. В. Шалонина, Э. Н. Яфизовой.

Вопросы самозащиты в международном праве отражены в исследованиях В. И. Антонова, В. В. Бойцовой, Н. Н. Бордюжа, В. А. Водяницкого, В. А. Карташкина, Д. И. Карпова, В. В. Красинского, С. И. Миронова, К. Л. Сазоновой, Э. М. Скакунова, И. З. Фархутдинова, Р. Р. Ханмурзиной, О. О. Хохлышевой, Г. В. Шармазанашвили.

Самостоятельного общетеоретического исследования современного правового института самозащиты до сих пор не проведено.

Предметом монографического исследования выступают институциональные основания и аспекты формирования и реализации естественного и неотъемлемого права на самозащиту.

Целью работы является научное обоснование необходимости и ценности обособленного рассмотрения самозащиты как относительно самостоятельного комплексного института, а также его общетеоретический анализ с привлечением практики функционирования «самозащитных норм» различных отраслей российского права и определением путей повышения эффективности в условиях демократизации гражданского общества в России.

Достижению поставленной цели способствовало решение следующих основных задач:

— выявление существенных признаков правового института самозащиты, на основе которых предложена его авторская дефиниция;

— исследование структуры института самозащиты по современному законодательству современной России;

— раскрытие функциональной характеристики института самозащиты в системе действующего отечественного правового регулирования;

— выявление факторов, снижающих эффективность правового института самозащиты;

— анализ проблем оптимизации процессуальных основ реализации института самозащиты по действующему законодательству России;

— определение основных материально-­правовых, организационно-­управленческих и морально-­психологических средств повышения эффективности института самозащиты.

Научная новизна исследования заключается в формировании целостной междисциплинарной концепции правовой самозащиты, раскрывающей природу данного феномена как комплексного института в действующем законодательстве России и содержащей универсальные методологические выводы, которые могут быть использованы в дальнейших научных исследованиях, правотворчестве, интерпретационной и правоприменительной деятельности. Монография представляет собой первое общетеоретическое монографическое исследование феномена «самозащита» в качестве относительно самостоятельного правового института. Ранее исследователи лишь фиксировали факт существования такого рода правового института. В монографии в качестве новеллы предлагается нормативная модель Кодекса Российской Федерации о самозащите, в котором раскрывается терминологический инструментарий, посвященный обеспечению собственного правового положения, способам и механизму его правореализации, основам правовой оценки, отграничению от неправовых форм самозащиты, а также иных разновидностей девиантного поведения. Кроме того, автор обосновывает необходимость принятия проекта постановления Государственной Думы РФ, предусматривающего порядок реализации правовой самозащиты в различных отраслях отечественной юриспруденции. В монографии предложен комплекс правотворческих и интерпретационных решений, направленных на совершенствование соответствующей правоприменительной деятельности.

Нововведения теоретического характера выражаются в институциональном изучении системообразующих элементов самозащиты. Проработаны универсальные характерные признаки и критерии правомерности действий, направленных на самостоятельное обеспечение собственного правового положения. Сформировано научно обоснованное толкование основных элементов, характеризующих обозначенное системное образование. Новизной отличается междисциплинарный анализ структуры данного института в современном отечественном правовом регулировании, а также существующих проблем его эффективности. Основными результатами научного поиска по данной проблематике являются выводы, представляющие собой авторскую концепцию складывающейся теории юридически значимой самозащиты.

Эмпирической базой исследования являются следующие группы источников:

— материалы социологических исследований, анализирующих различные аспекты самообороны, протестных акций, политико-­правовой активности граждан (ВЦИОМ, институт социологии РАН);

— данные судебной практики по делам, связанным с самозащитной деятельностью;

— стенограммы открытых заседаний рабочих групп ряда органов государственной и муниципальной власти, общественных объединений, политических партий при подготовке проектов законов, изменений нормативных правовых актов, посвященных проблемам анализируемого предмета;

— информация массмедиа, часто публикующих оперативные сведения о резонансных актах самозащиты граждан и институтов гражданского общества.

Всего в рамках эмпирического сопровождения было изучено 272 судебных решения по делам о самозащите в различных субъектах Российской Федерации (приложение 1). По результатам исследования автором подготовлены аналитические обзоры соответствующей правоприменительной деятельности во Владимирской, Ивановской и Нижегородской областях за период с 2016 по 2021 г. (приложения 2–4). В тексте монографии приводятся отдельные процессуальные решения и выводы, вытекающие из проанализированных данных. В работе продемонстрированы сводные статистические данные (приложение 5), а также результаты социологического исследования, проведенного с участием двух групп респондентов 200 сотрудников правоохранительных органов и 200 граждан, по отдельным вопросам правореализации института самозащиты (приложения 6–9).

Теоретическая значимость исследования определяется новаторским привлечением внимания юридической общественности к самозащите как относительно самостоятельному и малоизученному комплексному институту в общей теории права. Проведенное исследование способно дополнить отдельные разделы общей теории права о правоотношении, осуществлении и защите субъективных прав, правосознании, правовой культуре, правомерном поведении, юридической ответственности, механизме правового и социального регулирования.

Особая значимость работы заключается в том, что без специального детального изучения механизма правовой самозащиты невозможно успешно разработать актуальную концепцию о юридически значимой деятельности по самостоятельному обеспечению собственного правового статуса. В отсутствие теоретических знаний об институте самозащиты нельзя на надлежащем научном уровне вести речь о нормальном функционировании государственных гарантий защиты прав и свобод человека и гражданина.

Практическая значимость исследования выражается в том, что его результаты имеют перспективу применения фактически во всех сферах юридической деятельности:

1) законотворческой — при формировании конкретных инициатив по усовершенствованию законодательства различного уровня в области регламентации особенностей функционирования отдельных структурных элементов института самозащиты;

2) интерпретационной — при подготовке предложений по разъяснению и толкованию норм, составляющих институт самозащиты, в различных отраслях российского законодательства;

3) правоприменительной — при осуществлении производства по делам, сопряженным с реализацией механизма самостоятельного обес­печения собственного правового положения;

4) учебно-­методической — при изучении учебной дисциплины «тео­рия государства и права», а также иных юридических курсов, предметов, факультативов, преподаваемых в образовательных организациях при подготовке специалистов соответствующего профиля;

5) научно-­исследовательской — при дальнейшем изучении проблем функционирования института самозащиты.

Методология и методы исследования. Решение заявленных задач осуществлялось преимущественно посредством диалектического метода познания. Кроме этого, автор использовал всеобщие принципы научного поиска, основанные на всесторонности, объективности, историзме, а также единстве теории и практики. Во всех главах исследования в качестве общенаучных методов автор использует логический анализ, синтез, описание, классификацию, индукцию и дедукцию. Историко-­правовой и сравнительной правовой методы находят свое отражение в первой главе. При подготовке второго раздела монографического исследования активно использовались функциональный и системно-­структурный методы. В качестве специальных методов следует отметить статистический при изучении следственно-­судебной практики, связанной с правовым институтом самозащиты. Социологический метод находит свое отражение в опросе в виде анкетирования граждан и сотрудников правоохранительных органов по проблемным аспектам изучаемого правового феномена. Метод моделирования отчетливо прослеживается в предложениях автора по проблемам оптимизации процессуальных основ реализации института самозащиты по действующему отечественному законодательству. В монографии использовалась также социологическая информация ведущих аналитических центров статистики.

Структура монографии обусловлена объектом, предметом, целями и задачами исследования и состоит из введения, двух разделов, содержащих шесть глав, заключения, списка сокращений и условных обозначений, списка литературы (содержит 885 источников, 104 из которых на иностранных языках) и 11 приложений.

Раздел 1.
ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ИНСТИТУТА САМОЗАЩИТЫ ПО ДЕЙСТВУЮЩЕМУ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВУ РОССИИ

Глава 1.
Понятие института самозащиты по действующему законодательству России10

Институт самозащиты по своей природе и содержательной принадлежности выходит далеко за рамки существующих отраслей оте­чественного, зарубежного и международного права. Оптимальным подходом к осознанию его сущности становится отказ от типичных юридических взглядов о происхождении того или иного явления через призму естественного права, данного человеку с рождения, в сторону первобытного инстинкта, присущего каждому живому организму. Еще на примере древнейшего библейского сюжета о грехопадении Адама и Евы подтверждается истинность этого суждения, что прослеживается через демонстрацию самой природы человечества, которая заключается в стремлении защитить собственное «я» фактически любыми возможными средствами, в число которых входит не только попытка скрыться от опасности, но и готовность переложить свою вину на ближнего11.

В обозначенном ракурсе становится очевидной актуальность исследования соответствующей проблематики даже без дополнительного обращения к статистическим данным, социальным опросам, правоприменительным проблемам и другим аспектам, поскольку речь ведется о категории, не требующей ­каких-либо специальных познаний или навыков работы. Она всем понятна и знакома, однако это лишь поверхностное представление, поскольку каждый видит ее по-разному и вкладывает в нее собственное смысловое наполнение. Посягающий и защищающийся — лишь две единицы из множества субъектов, которые могут предоставить собственную, неповторимую характеристику произошедшим событиям. В то же время следует учитывать, что правосубъектная сфера влияния института самозащиты не ограничена исключительно физическими лицами, она также распространяется на юридических лиц и даже на целые государства, их субъекты и муниципальные образования. Как отмечает У. Холл, «…право на самозащиту является абсолютным как последняя инстанция, что также относится и к государствам, которые во всех случаях должны себя защищать. В крайней ситуации все их обязанности подчинены данному праву»12.

Таким образом, само представление о нем не должно ассоциироваться и сводиться к обороне от насильственного посягательства на жизнь и здоровье личности (ст. 37 УК РФ)13. Это лишь один из вариантов проявления комплексного института самозащиты. В его «содержательной цепи» также находятся и многие другие феномены социальной действительности, такие как всеобщие голосования (выборы, референдум), жалобы на действия должностных лиц, протестные движения (голодовки, забастовки, митинги); более того, даже смену постоянного места жительства в зарубежные страны и введение международно-­правовых санкций допустимо рассматривать с указанной точки зрения.

Обозначенная разноплановость, осложненная неясным представлением о сущности, содержании, структуре и формах данного комплексного феномена, выступили одной из главных причин отсутствия однозначного и понятного терминологического аппарата, раскрывающего как фундаментальное определение института самозащиты, так и его отдельные аспекты. На основании изложенного считаем методологически оправданным проведение комплексного этимологического, терминологического, историко-­правового и корреляционного анализа института самозащиты как относительно самостоятельной юридической категории, что впоследствии также позволит устранить все возможные сомнения о ее институциональном статусе.

С точки зрения морфемики слово «самозащита» является сложным существительным, сформированным с помощью словообразующего корня «защит», а также дополняющего — «сам», который используется для указания на лицо, осуществляющее какое-либо действие без помощи других14. В свою очередь, этимологический словарь М. Фасмера определяет, что слово «защита» является отглагольным производным от «щитить» — отстаивать, охранять, боронить, укрывать от вреда15, происхождение которого связано с общеславянским существительным «щит»16, буквально означающим то, что служит защитой, загораживает, заслоняет17. При этом возникновение рассматриваемого феномена непосредственно связано с древнерусским «опасность», производным от «опасъ» — осторожность, защита, образованного от «опасти» — обезопасить18. В связи с этим следует заключить, что генезис анализируемого термина демонстрирует такие характерные черты, как самостоятельность и целенаправленность деяния, наличие персональных и временных границ, состояние опасности и/или дестабилизации жизнедеятельности, обусловленное внешними факторами.

Значение слова «защититься» раскрывается через целый спектр однородных направлений — оградить, оборонить себя от посягательства, нападения, неприязненных и враждебных действий; не позволить осуждать, ругать кого-­что-либо, доказывая, убеждая; предохранить от воздействия ­чего-либо19. Толковый словарь русского языка Д. Н. Ушакова интерпретирует его в качестве защиты собственными силами от угрожающей опасности, противодействие опасности, угрозе своей жизни, имуществу, интересам20. Таким образом, перечень выделенных отличительных признаков справедливо дополняется совокупностью объектов, присущих подобной оборонительной деятельности, определяющих также мотивационную составляющую ее субъекта.

В целях обеспечения достоверности научных результатов данного исследования оно сопровождалось проведением социологического опроса — анкетирования двух групп специалистов: действующие сотрудники правоохранительных органов и совершеннолетние лица, не входящие в первую категорию. Сущностное происхождение самозащиты, по мнению более 90% граждан, находится в плоскости таких трех базовых компонентов человеческой природы, как самосохранение, самообеспечение и самовоспроизведение, в связи с чем совершенно не случайно, что о ее значимости для социальной, правовой и духовной жизни неоднократно указывалось в мировой философской мысли (Т. Гобс21, Дж. Локк22, Ш. Л. Монтескье23, Ж. Ж. Руссо24).

В русской классической литературе исследуемый феномен, как правило, рассматривался с точки зрения естественного чувства (Д. Мамин-­Сибиряк) и инстинкта (М. Горький). При этом он употреб­лялся не только в индивидуальном порядке, выделялась в том числе и коллективная форма — группы самозащиты объектовых и аварийных команд местной противовоздушной обороны в Великой Отечественной вой­не (В. А. Каверин)25.

Проведенный терминологический анализ в совокупности с методом формальной логики позволяют сформировать достаточное представление о содержании и сущности интересующего нас правового феномена для совершения обоснованного и последовательного перехода к исследованию отдельных особенностей его становления и развития в качестве относительно самостоятельной юридической категории. Кроме того, проведенный социологический опрос подтверждает, что в большинстве случаев человек не ограничивает собственное представление о данном явлении до категорий «защита от нападения» или «самостоятельное предупреждение и пресечение преступного посягательства». 84% проанкетированных представителей правоохранительных органов придерживаются широкого толкования самозащиты как деятельности, включающей в себя не только фактическое ограждение себя от любых реальных и возможных угроз, но и в целом самостоятельное обеспечение стабильности собственного правового положения26. В рамках второй группы респондентов аналогичный подход наблюдается в 77% случаев.

Как отмечает Д. М. Чечот, «исторический опыт свидетельствует, что первоначальными формами защиты субъективных прав были своеобразные “общественные” формы: самопомощь и третейские суды, на смену которым постепенно пришли государственно-­правовые формы самозащиты»27. К одним из наиболее ранних документальных источников, свидетельствующих о ее существовании в юридическом поле, можно отнести «Афинскую политию» — произведение античных авторов, в котором раскрывается возможность отстаивания своих интересов не только «благородными», но и «простым народом» посредством выборов кандидатов на социально значимые должности28. Кроме того, что здесь государство официально предоставляет своим гражданам самозащитные полномочия — возможность высказать мнение и отстоять собственные интересы, оно также позволяет выбрать действительно достойных людей на пост чиновников, которые с большей вероятностью будут способствовать равноправию и справедливости, а также искоренению таких деструктивных явлений, как бедность, необразованность и безнаказанность. Тем самым обеспечивается еще одна самозащитная функция, но уже в отношении самих органов власти, а именно минимизация социальной напряженности и недовольства граждан управляющими субъектами, а также охрана общественного порядка и государственного устройства. Каждая глобальная катастрофа начинается с малых и незначительных вещей, в этом и состоит эффект бабочки, в связи с чем прогнозирование, предупреждение и пресечение социального конфликта в его зародыше, в том числе воздействуя на его причины и условия, представляются наиболее эффективными вариантами самозащиты для любого правительства.

В рассматриваемом древнегреческом труде можно проследить упоминания о недопустимости применения насилия в отношении рабов, которым предоставляется не только свобода слова, аналогичная по своему объему свободным людям, но и право на ответные действия29. Таким образом, гражданам делегируется часть полномочий государства по обеспечению нормальной жизнедеятельности, собственной безопасности и стабильности правил человеческого общежития.

Памятники права Древнего Востока также включают в себя постулаты о способах самостоятельной защиты своих интересов. Так, например, ст. 19 разд. 3 Законов царя Билаламы, правителя царства Эшнунны (начало II тыс. до н. э.), позволяла «человеку, который дает в долг, заставлять должника вернуть ему долг»30. Тем самым размывались границы между самоуправством и самозащитой, однако это позволяет судить об их взаимосвязи и тождественной природе.

Среднеассирийские законы, применявшиеся в Ассирии в период с третьей четверти II тыс. до н. э. по XII–XI вв. до н. э., содержат юридические нормы о возможности изъять равноценное имущество залогодателем у залогодержателя, если последний продал предмет залога (Таблица G § 4); забрать собственную вещь, переданную без его ведома женой или рабом другому человеку (Таблица G § 9)31. Правомерность подобной реакции в значительной степени оправдывалась через критерии соразмерности и допустимости, вместе с тем фактическим основанием для нее выступает минимизация процессуальных и временных издержек при реализации гарантированного государством права защиты собственных интересов.

Древнеиндийский сборник религиозно-­нравственных и правовых предписаний «Законы Ману» содержал положение, в соответствии с которым «убивающий, защищая самого себя, при охране жертвенных даров, при защите женщин и брахмана по закону не совершает греха. Можно убивать, не колеблясь, нападающего убийцу, — гуру, ребенка, престарелого или брахмана»32. Наличие реальных внешних обстоятельств, свидетельствующих о непосредственной и/или потенциальной опасности наступления неблагоприятных последствий, детерминирует правомерность совершения действий, которые при иных обстоятельствах считались бы противоправными. При этом уровень возникшей угрозы определяет объем ответной реакции. Также значимым достижением рассматриваемого нормативного предписания является отсутствие строгих ограничений во взаимосвязи между субъектом и объектом самозащиты, а именно предоставляется возможность отстаивать собственные интересы, выраженные в том числе вовне своей физической целостности — поощряется защита собственности, религиозных установок и иных элементов общественных отношений. Указанная идея прослеживается во многих других законодательных источниках древности, таких как греческие Законы Драконта33, римские Законы XII таблиц34, Еврейские законы35.

Развитие концепции нормативного одобрения и делегирования гражданам права на самостоятельную защиту их интересов пришлось на эпоху расцвета римской классической юриспруденции, в 530–533 гг. она нашла свое отражение в выдающемся правовом памятнике — Дигестах византийского императора Юстиниана I. Исследуемый феномен был возведен в статус обязанности: «Мы должны отражать насилие и противоправность, ибо правом установлено, что если ­кто-либо сделает ­что-либо для защиты своего тела, то считается совершившим правомерный поступок»36. Далее раскрываются характерные признаки: «Те, кто не мог иначе защитить себя и причинил ­какой-либо ущерб, освобождаются от ответственности: ибо все законы и все права разрешают защищаться от силы силой»37. Законодатель определил объективную форму выражения исследуемого феномена как реакцию на внешнюю опасность, при этом также отмечается ее персонифицированность: «Если, защищая себя, я брошу камень в противника, но попаду не в него, а в проходящего мимо, то отвечаю по Аквилиеву закону; ибо только того, кто осуществляет насилие, можно ударить, и лишь тогда, когда это сделано в целях защиты, а не мщения»38. То есть ответные действия должны быть направлены исключительно на источник опасности, не затрагивая при этом третьих лиц. Кроме того, приведенная технико-­юридическая конструкция позволяет судить о том, что самозащита является таковой от момента возникновения реальных внешних обстоятельств, свидетельствующих об опасности наступления неблагоприятных последствий, до момента появления объективных оснований полагать, что их дальнейшей реализации не последует. То есть она должна быть прекращена, как только посягательство будет остановлено.

В обозначенном контексте нельзя не отметить одно из известнейших литературных наследий древности — Ветхий завет, содержащий в себе неоднозначный с точки зрения своего толкования постулат: «Кто сделает повреждение на теле ближнего своего, тому должно сделать то же, что он сделал: перелом за перелом, око за око, зуб за зуб; как он сделал повреждение на теле человека, так и ему должно сделать»39. Несмотря на наличие многообразия интерпретаций указанных строк не представляется возможным отрицать, что значительная часть людей руководствовалась ими как одним из фундаментальных принципов самозащиты собственных прав, свобод и интересов. Таким образом, для признания ее правомерной ответная реакция должна отвечать критерию пропорциональности, т. е. соответствовать (желательно не превышать) уровню имеющейся опасности. Вместе с тем приведенный постулат даже в рамках рассматриваемого писания не обладает признаком универсальности, так как ст. 1 гл. 22 гласит, что «если кто застанет вора подкапывающего и ударит его, так что он умрет, то кровь не вменится ему»40.

Идея непримиримости к хищениям имущества и возможности его защиты собственными силами прослеживается в положениях многих нормативных актов древности и Средневековья. Так, например, славянский памятник права «Закон судный людем» (Судебник царя Константина) уполномочивал потенциального потерпевшего защищаться любыми средствами от совершения в отношении него грабежа41.

Объективность общетеоретического исследования самозащиты предполагает переориентацию некоторых выводов и оценок российской историко-­правовой науки. Сущность рассматриваемого феномена в традиционном обществе заключалась в том, что любой человек, пострадавший от правонарушения, мог восстановить справедливость в рамках допускаемого общиной баланса ограничений и разрешений. В обычном праве русских крестьян обозначенное правило нашло свое отражение в народной пословице «Своя рука владыка». Тем не менее стоит учитывать, что личный самосуд де-юре и де-факто не отождествлялся с самоуправством, поскольку он допускался лишь в случаях, когда преступник был застигнут потерпевшим или свидетелями непосредственно на месте совершения общественно опасного деяния42. Особое внимание заслуживает именно трактовка в отдельных историко-­правовых работах самосуда русских крестьян43. Типичное изложение этого в высшей мере негативного феномена подается следующим образом.

Система крестьянского самоуправления не без оснований представляется состоящей из двух частей — традиционного права и обычного права русской деревни. Далее, приводя множество конкретных примеров из разных губерний о жестоких формах самосуда в отношении конокрадов, поджигателей, воров, предлагается следующее доктринальное объяснение. Крестьянские самосуды якобы обусловлены общинным укладом русской деревни и соответствовали народным понятиям о справедливости. Самосуды являются самобытной формой общественного наказания, разновидностью сельского суда. Историк С. Фрэнк считает самосуд проявлением народной культуры44.

Современный исследователь Т. И. Трошина, изучив явление самосуда в революционную эпоху и трактуя его как форму социального контроля, приходит к выводу о том, что он служил «целям сохранения социальности, поддержки внутригрупповой солидарности, поощрения к совершению одобряемых поступков и проявлению желаемых коллективу моделей поведения»45.

Как известно, решение о самосуде принималось, как правило, на сходе, домохозяевами 35–40 лет во главе со старостой. Приговор выносился втайне от местных властей, чтобы они своим вмешательством не препятствовали расправе. По свидетельству В. Б. Безгина, «бытование в русской деревне самочинных расправ над преступниками было обусловлено традиционным крестьянским представлением о праве общества карать виновного. Жестокость крестьянских самосудов преследовала цель внушить общинникам страх перед неминуемым наказанием и тем самым предотвратить повторение подобных преступлений». И далее автор подчеркивает: «Речь идет не просто о существовании самосуда как архаически сохранившегося пережитка, а о создании новой нормы обычного права применительно к конкретным участникам и видам преступлений»46.

Парадоксально, но в историко-­правовых исследованиях о крестьянском самосуде даже не упоминалось о самозащитном аспекте этого явления. По непонятным причинам авторы, подробно излагая в рамках газетных публикаций различные факты самосуда, обходили молчанием, что во многих случаях крестьяне, не полагаясь на судебную и исполнительную власть, вынуждены были самостоятельно защищать свое имущество и семью от различных посягательств. В свою очередь данное обстоятельство способствовало перспективам реализации сразу нескольких социально-­правовых целей, в том числе принадлежащих таким институтам государственного принуждения, как ответственность и наказание, а именно: пресечение дальнейшего развития конфликтной ситуации, минимизация причиненного ущерба, обеспечение сохранности имущества, восстановление социальной справедливости, исключением не являлось и возмездие, а также возможность искупления вины преступником и разделения греха от правонарушения между правонарушителем и пострадавшим.

Одними из наиболее ранних сохранившихся международных правовых источников выступают договоры Руси с Византией 911–971 гг., которые по своей сущности также представляют особую разновидность самозащитной деятельности, поскольку они направлены не только на заключение согласия о ненападении друг на друга и оказании содействия в случае агрессии третей стороны, но также и затрагивают отдельные аспекты обеспечения личных интересов граждан. В частности, родственники убитого могут изъять имущество у виновного лица в случае его побега (при иных обстоятельствах его позволяется умертвить на месте преступления). Именно здесь для жены убийцы предусматривается право сохранить ту часть собственности супруга, которая полагается ей по обычаю47. Тем самым, несмотря на наличие внешних обстоятельств, непосредственно посягающих на жизнедеятельность членов семьи, за ними сохраняется законная возможность отстоять собственные интересы.

Предпосылки нормативной регламентации необходимой обороны находят свое отражение в следующих предписаниях: «если русский украдет ­что-либо у христианина или же христианин у русского и схвачен будет вор потерпевшим в то самое время, когда совершает кражу, при этом он окажет сопротивление и будет убит, то не взыщется его смерть ни христианами, ни Русью, но пусть даже потерпевший возьмет то свое (имущество), которое у него пропадало»48.

Статья 38 Русской Правды в Краткой редакции также демонстрирует попытку ограничения самочинной расправы над преступником: «если убьют вора на своем дворе или в доме или у хлеба, то так тому и быть; если же додержали (его) до рассвета, то отвести его на княжеский двор; а если же (его) убьют и люди видели (его) связанным, то платить за него»49. В указанных нормах отчетливо прослеживаются критерии правомерности самозащиты: реальность и действительность посягательства, временные и персональные границы, своевременность ответных действий.

Период Древних времен, несмотря на фактическое зарождение государственности и становление науки юриспруденции, даже на ранних стадиях регламентации прав человека содержал в себе институт самозащиты, представленный в первую очередь гражданско-­правовыми и уголовно-­правовыми отношениями. Тем не менее на данном этапе она в значительной степени смешивалась с категориями «самосуд» и «самоуправство», что негативно сказывается на ее правомерности и вероятности злоупотребления. Впоследствии законодатель начал предпринимать попытки установления границ дозволенного и отграничения самозащиты от правонарушения, в результате чего данный вопрос берется под строгий контроль власти.

Русская Правда в Пространной редакции допускает самостоятельное обеспечение своих имущественных интересов (ст. 44). При обнаружении похищенной вещи собственник может изъять ее, а также потребовать уплаты компенсации за пользование ею50. Тем самым осуществляется пресечение внешних обстоятельств, заключающихся в неправомерном удержании чужого имущества.

Развитие института обязательственного права также способствовало зарождению в нем самозащитных механизмов. В частности, кредитор по отношению к должнику мог в одностороннем порядке увеличивать процент по невыплаченной в установленные сроки задолженности (ст. 51). Вместе с тем по отношению к вору, обнаруженному на месте совершения преступления, ст. 40 устанавливала те же правила, которые были сформированы в Русской Правде Краткой редакции.

Данный период времени демонстрирует нормативную регламентацию легитимного социального протеста, что нашло свое отражение в Великой хартии вольностей 1215 г.: «Наблюдательной группе из 25 баронов предоставляется право восстания «с общиной всей земли» и захвата владений Короля, если тот упорствует в нарушениях мира и вольностей, дарованных и утвержденных»51. В указанном контексте проявляется диалектическое единство индивидуальной и коллективной форм самозащиты. Групповой субъект проявляется здесь через общность индивидов, объединенных одним и тем же источником опасности, непосредственно посягающим или представляющим угрозу для каждого их них как в комплексе, так и по отдельности. При этом, как отмечает Г. П. Корнев, «коллективный субъект не сводится к простой совокупности индивидов; он представляет собой организованную систему социальных связей между ними»52.

Также нельзя не упомянуть один из старейших способов разрешения споров — «полевой поединок». Первое достоверное сведение о распространенности данного феномена нашло свое отражение в договоре Смоленска с Ригою и Готским берегом 1229 г. В статье 10 данного международного документа установлено, что «Русину же не лзе позвати Немчича на поле [в] Смоленьске, ни Немчичю в Ризе [и] на Готьскомь березе»53. Об этом же явлении говорится в различных положениях Псковской судной грамоты (ст. 21, 27, 28, 36, 37, 92, 101, 107, 117 и 119)54, разработанной на рубеже XIII–XIV столетий. Мясниковская редакция Кормчей книги конца XIV — начала XV в. также указывает на эту особую форму самостоятельной охраны своих интересов, заключавшуюся в открытой вооруженной схватке, победа в которой фактически являлась законным доказательством правоты соответствующей стороны и позволяла истребовать возмещения нарушенного права55. Действительная нормативная регламентации данной разновидности самозащитной деятельности прослеживается в Судебниках 1497 и 1550 гг.56, которые не только определили процедуру ее реализации, учитывающую различные категории дел, но и узаконили соблюдение принципов справедливости и равенства сил в ходе поединка. В настоящем контексте одновременно проявляются такие «полярные» признаки, как гибкость и стабильность, присущие исследуемому юридическому феномену. Изначально юрисдикционная форма защиты демонстрирует свою неэффективность, в связи с чем судебный орган делегирует сторонам спора право самостоятельно отстоять собственные законные интересы. В то же время, несмотря на трансформацию внешней формы явления, при этом сохраняются его целенаправленность и сущностные характеристики. Данная взаимосвязь представляется оправданной и необходимой в силу того, что право на самозащиту является не разновидностью властного полномочия (юрисдикции), а элементом правоспособности каждого отдельного субъекта общественных отношений. В связи с этим, как отмечает Д. В. Микшис, «самозащита в качестве способа защиты прав логически должна была входить в состав одной из уже существующих форм (судебной, административной) и осуществляться исключительно в свой­ственном данной форме процессуальном порядке»57.

Одним из наиболее значимых вариантов самозащитной деятельности периода образования и укрепления Русского централизованного государства стала возможность «христианского отказа», регламентированная ст. 57 и 88 Судебников 1497 и 1550 гг. соответственно. Данная норма позволяла крестьянам осуществить переход к другому феодалу по своему собственному усмотрению, ограничением при этом выступали лишь ежегодный двухнедельный срок реализации данного права и необходимость выплаты определенных денежных сумм.

Возможность самостоятельного обеспечения имущественных интересов прослеживается в ст. 83 Судебника 1550 г., которая позволяет лишить оплаты наемного работника, если тот нарушит ­какое-либо из условий заключенного договора. Развитие данного подхода наблюдается в ст. 196–197 Соборного Уложения 1649 г.58, позволяющих обратить в свою пользу заложенную вещь, если произойдет просрочка долга, при этом разница в сумме займа и заложенной вещи не учитывается. Подобная возможность не только способствует противодействию потенциальной опасности понести финансовые убытки, но и позволяет их нивелировать в случае действительного нарушения права требования, принадлежащего на основании обязательства кредитору.

Статьи 200–201 являются прообразом субинститута необходимой обороны современного уголовного законодательства. В них раскрываются традиционная для юридической науки форма отражения насильственного посягательства на права личности и неприкосновенность жилища. К­акие-либо временные или силовые ограничения не прослеживаются из текста соответствующих положений, что позволяет судить о правомерности причинения фактически любого вреда жизни и здоровью нападавшего. Данный подход существовал вплоть до принятия Артикулов воинских в 1715 г., урегулировавших вопрос злоупотребления правом на самозащиту путем закрепления критерия соразмерности ответной реакции, которая должна была соответствовать уровню имеющейся опасности (артикулы 156–157)59. В случае причинения смерти требовалось доказать, что иными средствами и способом не представлялось возможным избавиться от опасности.

Кроме того, законодатель регламентировал признак своевременности: самозащита является таковой от момента нарушения прав, свобод и законных интересов либо возникновения непосредственной и/или потенциальной угрозы наступления неблагоприятных последствий до момента появления объективных оснований полагать, что их дальнейшей реализации не последует. Обозначенные положения также определяют мотивационную составляющую, фактически заключенную в рамки добровольной ответной реакции на происходящие изменения во внешней среде, представляющие непосредственную и/или потенциальную опасность для собственных прав, свобод и интересов, обеспечение которых выступает в качестве определяющего фактора при осуществлении самозащитной деятельности, правомерность которой непосредственно зависит от наличия у ее субъекта низменных мотивов, основанных на провокации, мести и других.

Англо-саксонская правовая система на данном этапе развития общественных отношений также демонстрирует нормативное закрепление отдельных проявлений исследуемого феномена. Конституция США в редакции 1791 г. не только предусматривает право на хранение и ношение оружия в целях безопасности и законной защиты, но и допускает мирные протесты в случае выявления фактов злоупотреблений и нарушений со стороны правительства60. Публичные митинги выступили в качестве одной из главных форм отстаивания народом своих интересов, самозащитный потенциал которых стал только усиливаться с процессом информатизации общественных отношений.

Проведенное исследование подтверждает, что уголовный закон не является монополистом в регламентации самозащитных норм, различные отрасли права независимо от временной эпохи или территории действия демонстрируют свою взаимосвязь с данным межотраслевым институтом, природа происхождения которого сопряжена с генезисом базовых потребностей человека. В наиболее крайней форме эта концепция выражена Н. М. Коркуновым, который в конце XIX в. писал: «…естественное право абсолютно не обременено никакими ограничениями. Оно существовало бы и было бы тем же самым, если бы даже Бога не существовало»61. Столетие спустя Э. Ф. Побегайло утверждал, что оно «вытекает из естественного, присущего человеку от рождения права на жизнь»62. Тем не менее в контексте собственно юридического правосознания достаточно справедливое умозаключение сделал С. В. Познышев, который еще в начале XX в., критически разбирая тео­рии естественного происхождения, заключил: «Прирожденных прав вообще не существует; всякое право индивида мыслимо и возникает лишь в общежитии»63.

Действительно, если проанализировать эволюцию института самозащиты в зарубежном и отечественном уголовном законодательстве, то отчетливо прослеживается, что государство весьма неохотно шло на признание данного права за своим народом и тем более — на расширение его объема. При этом традиционным убеждением считается, что советская власть чуть ли не принуждала граждан вопреки их желанию защищать социалистические устои, что фактически выступает одним из наиболее наглядных исторических проявлений государственной самозащитной деятельности.

Указанную сферу общественных отношений трактовали Руководящие начала по уголовному праву, утвержденные постановлением Народного Комиссариата Юстиции РСФСР от 12 декабря 1919 г., в ст. 15 которых определено, что «не применяется наказание к совершившему насилие над личностью нападающего, если это насилие явилось в данных условиях необходимым средством отражения нападения или средством защиты от насилия над его или других личностью»64. В 1925 г. на сессии ВЦИК при обсуждении проекта Уголовного кодекса из статьи, посвященной рассматриваемому явлению, были вычеркнуты слова «на советскую власть и революционный порядок», поскольку депутаты сочли, что допущение обороны в этих случаях на практике может явиться источником произвола. Сессия ЦИК СССР пошла на компромисс, исключив из закона слова «революционный правопорядок» и оставив в качестве объекта защиты лишь советскую власть65, тем самым документально закрепив одну из разновидностей государственной самозащиты.

Более детальное рассмотрение отдельных нормативных актов того или иного периода представляется нецелесообразным, так как, несмотря на развитие юридической техники и общий прогресс в правотворческой деятельности, а также специфику различных отраслей права, дальнейшей значительной модернизации фундаментальных признаков, характерных черт самозащиты и критериев правомерности как юридической категории не произошло. Тогда как проведенные историко-­правовое, компаративистское, социологическое, терминологическое и этимологическое исследования уже позволяют представить их следующим образом:

1. Состояние опасности. Самозащита может быть реализована только при наличии реальных внешних обстоятельств, свидетельствующих о фактическом нарушении определенных прав, свобод и законных интересов либо о непосредственной и/или потенциальной угрозе наступления неблагоприятных последствий. О реальности свидетельствуют два фактора: во-первых, событие должно происходить в объективной действительности, а не быть мнимым (существовать только в субъективном восприятии); во-вторых, оно по-прежнему является актуальным, т. е. уже началось, но еще не завершилось, в связи с чем в настоящее время имеется реальная угроза негативного влияния (либо осуществляется непосредственное воздействие) на собственные права, свободы и интересы. К внешним обстоятельствам следует относить любые явления, события и процессы, детерминирующие неблагоприятные последствия — прямой или косвенный ущерб/вред, который может заключаться не только в единовременном ухудшении определенных характеристик объекта посягательства, но и придавать его развитию нежелательные динамику или состояние. В случае, если источником опасности является другой субъект общественных отношений, правомерность самозащиты определяется с учетом установления факта неспровоцированной агрессии.

2. Объект. Личные права66, свободы и интересы субъекта самозащитной деятельности.

3. Субъект. Физические и юридические лица, государства, их субъекты, муниципальные образования, международные организации, установившие наличие опасности для своих прав, свобод и интересов и осуществляющие защиту от нее собственными силами и средствами.

4. Объективная форма. Одностороннее деяние в виде действия или бездействия либо совокупность данных деяний, направленные на легитимное устранение опасности собственными силами без посторонней помощи иных субъектов, чьи права, свободы и законные интересы непосредственно не затрагиваются сложившимися неблагоприятными обстоятельствами, при этом сам факт обращения за помощью (до момента от ее оказания) допустимо рассматривать с точки зрения самозащитной деятельности67. Самозащита является элементом системы несудебной защиты прав человека, но она не противостоит судебной и иным видам государственной защиты. Значимым уточнением выступает использование категории «легитимность» вместо «легальность», «правомерность» и «законность», которая, на наш взгляд, наиболее точно соотносится с сущностью исследуемого феномена, так как «она предполагает, во-первых, строгое соответствие самого закона сущности права и, во-вторых, осознание того, насколько закон отражает и воспроизводит объективное начало общественной жизни и тем самым признается обществом, а государственная власть получает его доверие и становится легитимной»68.

5. Персональные границы. Содеянное может быть признано самозащитой, только когда непосредственная и/или потенциальная опасность наступления неблагоприятных последствий затрагивает собственные права, свободы и интересы субъекта самозащитной деятельности. При этом правомерность ответных действий определяется с учетом их направленности на источник опасности или третьих лиц.

6. Временные границы. Самозащита является таковой от момента нарушения прав, свобод и законных интересов либо возникновения непосредственной и/или потенциальной угрозы наступления неблагоприятных последствий до момента появления объективных оснований полагать, что их дальнейшей реализации не последует.

7. Субъективная форма. Осознание опасности возникших обстоятельств для собственных прав, свобод и интересов либо предвидение наступления соответствующих неблагоприятных последствий и желание их пресечь/предотвратить.

8. Целеполагание. Нормализация жизнедеятельности, восстановление состояния стабильности и безопасности своего правового положения, в том числе включающего в себя права, свободы и законные интересы субъекта общественных отношений.

9. Мотивация. Добровольная ответная реакция на происходящие изменения во внешней среде, представляющие непосредственную и/или потенциальную опасность для собственных прав, свобод и интересов, обеспечение (охрана и восстановление) которых выступает в качестве определяющего фактора при осуществлении самозащитной деятельности, правомерность которой непосредственно зависит от наличия у ее субъекта низменных мотивов, основанных на провокации, мести и тому подобных.

10. Соразмерность. Для признания самозащиты правомерной она должна отвечать критерию пропорциональности, т. е. соответствовать (желательно не превышать) уровню имеющейся опасности.

11. Результативность. Самозащитная деятельность направлена на устранение соответствующей опасности, тем не менее она не носит единовременный характер, т. е. не обязательно приводит к одномоментному устранению имеющейся угрозы, также возможно и поэтапное косвенное устранение ее отдельных элементов.

12. Гибкобильность. Самозащита с точки зрения своих классификационных основ выступает одной из форм защиты, вместе с тем она может претерпевать обратную трансформацию (например, человек в процессе самозащиты решает обратиться за помощью в правоохранительные органы; в ходе судебного разбирательства самостоятельно предоставляет доказательства и т. д.), а также сопровождаться другими вариантами самостоятельного обеспечения своих прав, в том числе и групповыми, что в совокупности не меняет целенаправленность данной формы поведения.

Нельзя не обратить внимание на еще один аспект, присущий исследуемому феномену, а именно легитимность. Несмотря на дискуссионный характер данного понятия, а также неоднозначное отношение к нему в рамках юридической доктрины и в целом гуманитарной науки, представляется, что в разносторонних конфликтных общественных отношениях, где интересам одной стороны противопоставляются интересы другой, когда действующее правовое поле насыщено полярными точками зрения, смешивающими акты нападения и защиты (в существенной степени осложняется, если речь ведется о межгосударственных спорах), использование данного критерия будет более приемлемым, уместным и отражающим действительность, чем та же законность, нормативная урегулированность и т. д. Вместе с тем мы согласны с замечаниями, высказанными в мировой философской мысли по настоящей проблематике. Как справедливо подчеркнул немецкий философ Карл Ясперс, «сама по себе концепция легитимности зиждется на вере; она подобна кудеснику, беспрестанно создающему необходимый порядок с помощью доверия»69. Однако эти «чудеса» доверия и взаимного признания не обязательно содействуют защите индивидуальной свободы: государство может использовать дискурс доверия и признания для подавления свободы, чему XX в. представил множество примеров70. С учетом этого далее представляется целесообразным остановиться на том подходе к осмыслению и пониманию легитимности, который используется в данном исследовании.

Естественно-­правовая природа самозащиты71 также находит свое распространение и развитие в обозначенном контексте. В частности, вышеуказанный критерий раскрывается с помощью юридического иннеизма, отражающегося в следующих строках Библии: «И сделал Господь Каину знамение, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его»72. Термин «знамение» обретает смысл исходного и нерушимого постулата или правила поведения (legem internam), внедренного в само человеческое начало. С момента рождения люди наделены не только правами, но и правовой природой в качестве дара и отличия, что выражается в отличительной способности — различать добро и зло, а также в нашей сущности, побуждающей основывать индивидуальное и, соответственно, коллективное сознание на справедливости и иных праведных началах. В дополнение в этому закономерно формируются возможность и способность судить окружающих людей согласно данным принципам и критериям, а также естественный эффект в виде чувства вины при их нарушении.

Как отмечает Дж. Локк, «имманентность юридического иннеизма присуща “естественному закону”, вписанному в душу, потому что именно в ней запечатлены требования природы и скрыты нормы морали и принципы должного поведения человека; и на основании того факта, что эти принципы одинаковы у всех людей, нельзя считать их авторами никого, кроме Бога и природы. По этой причине внутренний закон (legem internam), существование которого часто отрицается из-за пороков, признается сознанием человека, и каждый человек, поступающий вопреки ему, на самом деле подтверждает его»73. Идея легитимации прав человека через сам факт его существования проявляется не только в философской мысли, но и в отдельных нормативных документах74. Одним из наиболее наглядных в настоящем контексте нормативных предписаний выступает французская Декларация прав человека и гражданина 1789 г.: «Представители французского народа, образовав Национальное собрание и полагая, что невежество, забвение прав человека или пренебрежение ими являются единственной причиной общественных бедствий и испорченности правительств, приняли решение изложить в торжественной Декларации естественные, неотчуждаемые и священные права человека, чтобы эта Декларация, неизменно пребывая перед взором всех членов общественного союза, постоянно напоминала им их права и обязанности»75. Иными словами, права человека (в числе которых декларировано и право на сопротивление, выступающее проявлением самозащиты) как таковые не нуждаются в иной легитимации, кроме соответствия государства истинной природе прав человека, включающей в себя также его свободы, законные интересы, потребности и т. д.

Таким образом, легитимность нами рассматривается через единство индивидуального и социального восприятия приемлемости и правильности определенных общественных отношений и взаимосвязанных с ними процессов, в том числе благодаря преодолению любых дискриминационных и несправедливых контекстов осуществления человеком своего правового положения в рамках существующей в обществе системы норм, ценностей и убеждений.

На основании выделенных выше характерных признаков, отличительных черт и критериев самозащиты представляется методологически допустимым предложить ее авторское определение как относительно самостоятельной юридической категории: легитимная деятельность субъектов общественных отношений, установивших факт нарушения собственных прав, свобод и законных интересов либо угрозу такового, направленная на самостоятельное обеспечение стабильности своего правового положения, в том числе благодаря его возвращению в состояние, существовавшее до указанного посягательства.

Помимо этого, не менее значимым аспектом в интерпретации и юридической оценке исследуемого феномена выступает разработанная классификация субъектов самозащитной деятельности:

— простой (конкретное физическое лицо);

— сложный76 (юридическое лицо, государство, его субъекты, муниципальное образование, международная организация);

— коллективный77 (включает в себя два и более простых или сложных субъекта, объединенные общим источником опасности, непосредственно посягающим или представляющим угрозу для каждого их них как в совокупности, так и по отдельности).

В качестве заключительного элемента в представленной выше характеристике следует добавить такой раздел, как «Юридическая природа», рассмотрение которого позволяет утвердиться в актуальности и научной новизне настоящего исследования. Как отмечает В. М. Баранов, о безусловной значимости дальнейшей реализации данного направления не только на доктринальном, но и на правотворческом уровнях свидетельствует целый комплекс прогнозируемых перспектив, к числу которых следует отнести следующие:

— официальная регламентация юридической природы этого сложного социально-­политического, морально-­психологического явления и придание его интерпретации обязательного (для субъектов правоприменения и толкования) значения;

— определение конкретных критериев отграничения этой категории от смежных юридических категорий (правового протеста, самосуда и т. п.);

— обеспечение единства последующей правотворческой и правореализационной деятельности в организации эффективной гражданской самозащиты;

— повышение уровня активности и инициативности граждан в борьбе с любыми посягательствами и опасностями;

— формирование у правоохранительных органов, должностных лиц, общественных объединений убежденности в правильности принимаемых решений относительно оправданности либо неоправданности, законности или незаконности акций гражданской самозащиты;

— значительное сокращение числа схоластических споров в юридической науке и усиление практичности предлагаемых ею рекомендаций78.

Современные юридические подходы к интерпретации феномена «институт», как правило, сводятся к совокупности норм, регулирующих обособленные социально-­правовые отношения79. Тем не менее комплексный характер настоящей работы требует обратиться и к другим областям познания, таким как философия, социология, антропология и иным, что обусловлено межотраслевым характером самозащитной деятельности, претендующей даже на общетеоретический статус. Именно в данном контексте происходит снятие ограничений, упорядочивающих институт только в пределах регламентированных норм и правил, поскольку, говоря о самозащите, здесь также находятся соответствующие когнитивные реакции, ментальные и моральные установки.

Устоявшийся доктринальный подход к интерпретации указанной категории прослеживается и в источниках сугубо терминологического характера. Толковый словарь русского языка С. И. Ожегова и Н. Ю. Шведовой определяет его как «совокупность норм права в ­какой-либо области общественных отношений, та или иная форма общественного устройства»80. Аналогичное толкование встречается в большинстве энциклопедических и справочных материалов81, однако стоит учитывать, что сущностные характеристики правового института значительно шире, так как в действительности он консолидирует такой комплекс правил, который обеспечивает цельное самостоятельное регулирование группы отношений или осуществление отдельной задачи, функции в этом регулировании, а также воплощает в своем содержании особую юридическую конструкцию, некоторые руководящие положения и принципы. Таким образом, сама отрасль формируется не из самостоятельных норм, а из структурирующих их правовых институтов, которые в свою очередь могут содержаться и в различных нормативных актах.

Большой юридический словарь развивает указанную выше формулировку следующим образом: «Обособленная группа юридических норм, регулирующих однородные общественные отношения и входящих в соответствующую отрасль права»82. В данном контексте прослеживается взаимозависимость двух базовых гуманитарных категорий «институт» и «отрасль», которые рассматриваются не только как часть и целое, но и как дополняющий элемент и основной. В частности, различные сферы жизнедеятельности могут регулироваться положениями отдельных отраслей права, в подобном случае именно институты способны выступить системообразующим механизмом, формирующим однородные взаимосвязанные нормы двух и более отраслей права. То есть речь ведется об их межотраслевом характере, и, как указано в приведенном юридическом словаре, таковыми являются необходимая оборона и крайняя необходимость83, фактически выступающие субинститутами самозащиты84.

К числу первых упоминаний о зарождении исследуемого феномена следует отнести один из известнейших памятников полной древнеримской научной системы юриспруденции «Институции Гая»85, начинающийся с декларативных предписаний о целеполагании и сущности права и далее последовательно раскрывающий особенности правового положения людей, имущественных отношений и процессуальных споров. Указанный документ фактически сформировал такие основы институционализации, как обобщение общественных отношений, систематизация законодательных положений, лаконичность изложения, ясность толкования и точность понимания. При этом фактическая ценность подобного явления также состоит в активизации правоприменения его структурных единиц (норм), которые не могут эффективно функционировать в отсутствие тесной взаимосвязи с другими элементами, схожими по своей сущности или предмету регулирования. Таким образом, категория «институт» как для юриспруденции, так и для других общественных наук фактически выступает системообразующим фактором — опорой и точкой соприкосновения однородных социально-­правовых регуляторов, неспособных по отдельности сформировать соответствующую отрасль. Значимое замечание в настоящем контексте делает Е. А. Киримова, которая указывает, что «степень тяготения норм друг к другу не планируется заранее, новые правовые институты не выделяются искусственно, а складываются объективно, юридические нормы составляют гармоничные группы, подчиняясь внутренним закономерностям, объединяющим конкретные общественные отношения, которые призваны урегулировать правовые нормы»86. Законодатель может их изменить или отменить, но он не способен механически их перенести в структуру не соответствующего их природе правового образования. Более того, изъятие исследуемой структурной единицы из соответствующей отрасли приведет к нарушению функционирования последней. Так, например, аннулирование института самозащиты фактически приведет к разрушению основ правового государства в силу отсутствия реальной возможности своевременно реагировать на нарушения прав, свобод и законных интересов граждан и других субъектов, а также в целом благодаря подрыву гарантий их обеспечения. Инициатива становления и развития гражданского общества в России должна принадлежать самим его институтам. Самозащита является не только универсальным, но и неповторимым самодостаточным образованием, которое нельзя создать целенаправленной деятельностью государства (может лишь способствовать либо тормозить соответствующее развитие), и только активность граждан способна сделать это.

Известный французский философ и социолог Э. Дюркгейм, рассматривая исследуемую конструкцию, интерпретировал ее в качестве «определенных способов социального действия и норм (образцов) поведения, существующих в обществе вне и независимо от индивидуумов»87. Данная трактовка демонстрирует такие фундаментальные признаки, как конкретизированность предмета регулирования; схожесть, внутреннее единство и взаимосвязь элементов, входящих в него. При этом сама внешняя форма выражения института в широком смысле может быть определена через определенные рамки, в пределах которых люди взаимодействуют друг с другом. В узком смысле она раскрывается как основополагающий структурный элемент соответствующей отрасли права, представленный совокупностью (в идеале системой) общественных отношений, норм, правил, требований, классифицированных по своему содержанию, которые могут носить как формальный (правила, придуманные людьми), так и неформальный характер (общепринятые условности и поведенческие установки). Немаловажное значение здесь также имеют принципы, координирующие направления развития всех системообразующих единиц, которые фактически являются ориентиром для объединения определенной совокупности индивидуальных регуляторов.

Г. С. Беляева определяет правовой институт как «особую, созданную на нормативной основе социальную структуру, способную существовать на макро- и микросоциальном уровне и объединяющую своим действием ту или иную (а иногда и все) сферу общественных отношений (в зависимости от сферы своего действия)»88. В контексте самозащиты главенствующее положение занимают государственный (каждый вправе защищать свои права и свободы всеми способами, не запрещенными законом — ст. 30 Декларации прав и свобод человека и гражданина89, ст. 45 Конституции РФ90) и международный (ст. 51 Устава ООН91 провозглашает конвенциональную основу самозащиты — ответные действия, направленные на восстановление нарушенных прав) уровни, за которыми следует целый комплекс отраслевых регуляторов, не только развивающих положения федерального законодательства, но и специализированных на конкретной социальной сфере. Вместе с тем, несмотря на разноплановость и многосторонний характер приведенной иерархии, в ней прослеживается сущностное концептуальное единство предметной области, обладающей иммунитетом к отраслевой, территориальной и временной специфике изменяющихся общественных отношений.

Для структуры правового института, как отмечает С. С. Алексеев, характерно:

а) наличие комплекса «равноправных» нормативных предписаний;

б) как правило, известная их юридическая разнородность;

в) объединение всех норм устойчивыми, закономерными связями, которые выражены в общих предписаниях, а главное — в юридической конструкции92.

Именно с точки зрения внутренней структуры рассматриваемые категории подразделяются на простые (не содержат в себе ­каких-либо образований) и сложные (имеют в своем составе самостоятельные элементы — субинституты, которые излагаются в отдельных нормативных актах). Данное правило отчетливо прослеживается на примере самозащиты, охватывающей различные отрасли отечественного законодательства.

Г. В. Мальцев определяет, что предназначение правового института состоит в «приведении общественных структур и функций в состояние определенного единства, и, не в последнюю очередь, инструктированию субъектов деятельности, как они должны вести себя в тех или иных ситуациях»93. Таким образом, можно заключить, что сущность исследуемого явления раскрывается через регулятивную функцию, обусловленную потребностями общества. Американский социолог Т. Парсонс подчеркивает, что в число основных задач этой категории также входит «организация во взаимосвязанную систему того, что без такой организации станет почти произвольным набором эгоистических тенденций человеческого действия. Без такой организации общество вряд ли было бы способно поддерживать порядок, какой мы привыкли в нем видеть»94. Через приведенную трактовку не только раскрывается критерий правомерности общественных отношений, отграничивающий их от противоправного и преступного поведения, но и освещаются институциональные ограничения, включающие как запреты индивидам совершать определенные действия, так и указания, при каких условиях отдельным индивидам могут быть разрешены подобные действия.

На основании изложенного представляется целесообразным выделить основополагающие признаки и характерные черты правового института:

— представляет собой объективно складывающееся целостное правовое образование, содержащее необходимую первичную общность юридических норм;

— системообразующая форма выражения, которая в совокупности с другими институтами образует отрасль права;

— объединяет схожие, родственные видовые отношения;

— общность интеллектуально-­волевого содержания, состоящая в установлении групп понятий, общих положений и терминов;

— специфичность метода правового регулирования;

— направленность на более тщательное и полное урегулирование отдельных сторон общественной жизни;

— обеспечивает минимизацию неопределенности путем установления устойчивой (но не обязательно эффективной) структуры взаимодействия между субъектами права;

— сочетает в себе не только регламентацию ограничений, но и возможностей, которыми располагают субъекты права;

— одновременное присутствие взаимодополняемых формальных и неформальных инструментов, регулирующих взаимодействие в обществе;

— наличие стимулов, заложенных в самой институциональной системе, обеспечивающих гарантии, востребованность и жизнеспособность соответствующих общественных отношений;

— гибкость, включающая в себя способность адаптации к изменяющимся общественным отношениям;

— доминирование эндогенной траектории развития, основанной на эволюционных преобразованиях имеющихся норм;

— преобладание инкрементного характера изменений, состоящего в планомерных преобразованиях институциональной среды;

— устойчивость концептуальной сущности в рамках любых модернизационных процессов;

— автономность, обусловленная наличием полноценного механизма правового регулирования, обеспечивающего возможность самостоятельного решения отдельных вопросов.

Необходимо подчеркнуть, что внешне обособленное закрепление в системе законодательства не входит в число признаков, определяющих исследуемую категорию, поскольку это в первую очередь субъективный вопрос из сферы юридической техники. В частности, если обратиться к УК РФ, то, например, из наименования гл. 25 «Преступления против здоровья населения и общественной нравственности» становится очевидно, что она содержит нормы нескольких правовых институтов, но субъектами законотворческой деятельности было принято решение поместить их в одно структурное подразделение. Более того, об истинности приведенного выше суждения также свидетельствует то обстоятельство, что нормативные правовые акты не являются единственным источником права.

С учетом проведенного исследования представляется методологически оправданным сформировать авторское определение правового института, редакция которого может быть продемонстрирована следующим образом: комплекс взаимосвязанных регуляторов однородных общественных отношений, объективно консолидировавшихся благодаря единству предмета, методов и принципов правового регулирования.

Все вышеизложенное в полном объеме распространяется и на сферу самозащитной деятельности, сформировавшей под своим началом целую систему автономных правил поведения. В свою очередь доктринальные взгляды также нередко придерживаются позиции о ее институциональном статусе95, проведенное анкетирование сотрудников правоохранительных органов также свидетельствует о поддержке данной идеи — 61% респондентов. Справедливое замечание в данном контексте было сделано еще в 2004 г. М. Ю. Гараниным относительно формирования нормативно-­правовой базы самозащиты, который указывал, что время ее правовой институционализации в России пришло. Поэтому важной задачей государства является признание и обеспечение самозащиты в качестве не только естественного (признано и без государства), но и позитивного (законодательного) права личности и ее объединений96. Последнее направление в настоящее время способно похвастаться целым комплексом нормативных предписаний различного уровня, посвященных практически всем основным сферам общественных отношений. Вместе с тем даже при наличии их конституционной централизации и конвенционального единоначалия значительная рассогласованность и бессистемность соответствующих положений выступают черным пятном на общепризнанности того обстоятельства, что она уже приобрела статус межотраслевого института права. При этом наличие отдельных слабых сторон и упущений не может свидетельствовать об обратном, поскольку соответствующая система формальных и неформальных правил поведения де-юре и де-факто функционирует в современной социальной действительности. Открытым остается лишь вопрос о ее эффективности, но подобное будет справедливо и для других государственно-­правовых механизмов.

На основании изложенного методологически оправданным решением выступает разработка авторского определения института самозащиты, редакция которого может быть сконструирована следующим образом: крупная комплексная нормативная общность, представленная совокупностью внутригосударственных и международных юридических установлений, формальных и неформальных регуляторов, предназначенных для обеспечения неприкосновенности и защищенности правового положения субъектов общественных отношений посредством осуществления односторонней легитимной деятельности, направленной на самостоятельную защиту собственных прав, свобод и законных интересов.

Выводы по главе

1. Определены следующие сущностные и содержательные конструктивные элементы самозащиты как относительно самостоятельной юридической категории:

— фундаментальные признаки, устанавливающие императивный порядок квалификации самозащиты:

• состояние опасности. Самозащита может быть реализована только при наличии реальных внешних обстоятельств, свидетельствующих о фактическом нарушении определенных прав, свобод и законных интересов либо о непосредственной и/или потенциальной угрозе наступления неблагоприятных последствий;

• объект. Личные права (имущественные и неимущественные), свободы и законные интересы (нематериальные блага, потребности, убеждения, взгляды, религиозные ценности, среда обитания и т. д.), составляющие правовое положение субъекта самозащитной деятельности, по поводу которого возникают охранительные (пресекательные, восстановительные, компенсационные, обеспечительные) отношения;

• объективная форма. Одностороннее деяние в виде действия или бездействия либо совокупность данных деяний, направленные на легитимное обеспечение стабильности своего правового положения собственными силами без посторонней помощи иных субъектов, чьи права, свободы и законные интересы непосредственно не затрагиваются сложившимися неблагоприятными обстоятельствами, при этом сам факт обращения за помощью также является разновидностью самозащитной деятельности;

• субъект. Физические и юридические лица, государства, их субъекты, муниципальные образования, международные организации, установившие наличие опасности для своих прав, свобод и интересов и осуществляющие защиту как единолично, так и в составе коллектива;

• субъективная форма. Осознание опасности возникших обстоятельств для собственных прав, свобод и интересов либо предвидение наступления соответствующих неблагоприятных последствий и желание их пресечь/предотвратить;

— характерные черты, демонстрирующие ее общеправовой потенциал и взаимосвязь с иными структурными элементами правовой системы:

• целеполагание. Нормализация жизнедеятельности, восстановление состояния стабильности и безопасности своего правового положения, в том числе включающего в себя права, свободы и законные интересы субъекта общественных отношений;

• мотивация. Добровольная ответная реакция на происходящие изменения во внешней среде, представляющие непосредственную и/или потенциальную опасность для собственных прав, свобод и интересов, обеспечение (охрана и восстановление) которых выступает в качестве определяющего фактора при осуществлении самозащитной деятельности, правомерность которой непосредственно зависит от наличия у ее субъекта низменных мотивов, основанных на провокации, мести и тому подобных;

• результативность. Самозащитная деятельность направлена на устранение соответствующей опасности, тем не менее она не носит единовременный характер, т. е. не обязательно приводит к одномоментному устранению имеющейся угрозы, также возможно и поэтапное косвенное устранение отдельных ее частей;

• гибкобильность. Самозащита с точки зрения своих классификационных основ выступает одной из форм защиты, вместе с тем она может неоднократно претерпевать обратную трансформацию (например: в процессе самозащиты ее субъект решает обратиться за помощью в правоохранительные органы; в рамках юрисдикционной защиты в ходе судебного заседания человек предоставит самостоятельно полученную им видеозапись или иные доказательства, подтверждающие его правоту), а также сопровождаться другими вариантами самостоятельного обеспечения своих прав, в том числе и групповыми, что в совокупности не меняет целенаправленность данной формы поведения;

• деструктивный потенциал. Деяния, совершаемые в рамках самозащиты, как правило, характеризуются непосредственной последовательной взаимосвязью с наступлением неблагоприятных (как материальных, так и не материальных) последствий для правонарушителя, что может выражаться в сопутствующем причинении вреда/ущерба или ином карательном воздействии (в том числе социальном порицании). При этом также не исключается нарушение отдельных прав, свобод и законных интересов третьих лиц (например, деяния, совершаемые в состоянии крайней необходимости);

• юридическая природа. Комплексный институт права;

— критерии правомерности, отграничивающие самозащиту от запрещенного законом поведения:

• персональные границы. Содеянное может быть признано самозащитой, только когда непосредственная и/или потенциальная опасность наступления неблагоприятных последствий затрагивает собственные права, свободы и интересы субъекта самозащитной деятельности;

• временные границы. Самозащита является таковой от момента нарушения прав, свобод и законных интересов либо возникновения непосредственной и/или потенциальной угрозы наступления неблагоприятных последствий до момента появления объективных оснований полагать, что их дальнейшей реализации не последует;

• соразмерность. Для признания самозащиты правомерной она должна отвечать критерию пропорциональности, т. е. соответствовать характеру и содержанию имеющейся опасности;

• легитимность. Соответствие самозащиты своей правовой природе определяется через призму единства индивидуального и социального восприятия приемлемости и правильности конкретных действий по обеспечению собственного правового положения с учетом фактических обстоятельств произошедшего, в том числе имевшейся опасности нарушения прав, свобод и законных интересов.

2. Сформировано авторское определение самозащиты как относительно самостоятельной юридической категории, редакция которого представлена следующим образом: самостоятельная односторонняя деятельность субъектов общественных отношений, установивших факт нарушения собственных прав, свобод и законных интересов либо угрозу такого нарушения, направленная на легитимное обеспечение стабильности своего правового положения, в том числе благодаря его возвращению в состояние, существовавшее до указанного нарушения.

3. Разработана классификация субъектов самозащитной деятельности:

— простой (конкретное физическое лицо);

— сложный (юридическое лицо, государство, его субъекты, муниципальные образования, международная организация);

— коллективный (включает в себя два и более простых или сложных субъекта, объединенных общим источником опасности, непосредственно посягающим или представляющим угрозу для каждого их них как в совокупности, так и по отдельности).

4. Выделены основополагающие признаки и характерные черты категории «правовой институт»:

— представляет собой объективно складывающееся целостное правовое образование, содержащее необходимую первичную общность юридических норм;

— системообразующая форма выражения, которая в совокупности с другими институтами образует отрасль права;

— объединяет схожие, родственные видовые отношения;

— общность интеллектуально-­волевого содержания, состоящая в установлении групп понятий, общих положений и терминов;

— специфичность метода правового регулирования;

— направленность на более тщательное и полное урегулирование отдельных сторон общественной жизни;

— обеспечивает минимизацию неопределенности путем установления устойчивой (но не обязательно эффективной) структуры взаимодействия между субъектами права;

— сочетает в себе не только регламентацию ограничений, но и возможностей, которыми располагают субъекты права;

— одновременное присутствие взаимодополняемых формальных и неформальных инструментов, регулирующих взаимодействие в обществе;

— наличие стимулов, заложенных в самой институциональной системе, обеспечивающих гарантии, востребованность и жизнеспособность соответствующих общественных отношений;

— гибкость, включающая в себя способность адаптации к изменяющимся общественным отношениям;

— доминирование эндогенной траектории развития, основанной на эволюционных преобразованиях имеющихся норм;

— преобладание инкрементного характера изменений, состоящего в планомерных преобразованиях институциональной среды;

— устойчивость концептуальной сущности в рамках любых модернизационных процессов;

— автономность, обусловленная наличием полноценного механизма правового регулирования, обеспечивающего возможность самостоятельного решения отдельных вопросов.

5. Сформировано авторское определение категории «правовой институт», редакция которого продемонстрирована следующим образом: комплекс взаимосвязанных регуляторов однородных общественных отношений, объективно консолидировавшихся благодаря единству предмета, методов и принципов правового регулирования.

6. Институт самозащиты — крупная комплексная нормативная общность, представленная совокупностью внутригосударственных и международных юридических установлений, формальных и неформальных регуляторов, предназначенных для обеспечения неприкосновенности и защищенности правового положения субъектов общественных отношений посредством осуществления односторонней легитимной деятельности, направленной на самостоятельную защиту собственных прав, свобод и законных интересов.

Глава 2.
Структура института самозащиты по действующему законодательству современной России97

Значимость исследования структуры института самозащиты во многом обусловлена уровнем влияния и сопряженностью с иными правовым механизмами, обеспечивающими стабильность соответствующих общественных отношений. Естественная природа становления и развития, способствовавшая его проникновению и распространению влияния фактически во всех базовых сферах отечественного законодательства, привела к формированию сложного составного образования, которое в юридической доктрине принято именовать смешанным, многоотраслевым, межотраслевым, пограничным, смыкающимся, комплексным и т. п.98 Вместе с тем через призму терминологии приведенных категорий, а также сущности рассматриваемого феномена наиболее обстоятельным выбором здесь выступает именно комплексный институт99 самозащиты, поскольку его содержание раскрывается не только через отдельные отрасли права и законодательства, свою нишу здесь справедливо занимают различные этические и религиозные установки, социальные обычаи и традиции; более того, на практике известны случаи, когда общественный резонанс становился одним из детерминантов судебного прецедента. Тем не менее количественное разнообразие составных элементов способно сформировать неверное представление об их качественном построении, заключающееся в том, что структура исследуемого института в значительной степени представлена хаотичной ассоциацией однородных норм, системность которых проявляется только через их централизацию и единство с положениями ч. 2 ст. 45 Конституции РФ: «Каждый вправе защищать свои права и свободы всеми способами, не запрещенными законом»100, инкорпорированными из предписаний постановления Верховного Совета РСФСР 22 ноября 1991 г. № 1920-1 «О Декларации прав и свобод человека и гражданина»101. Дальнейшая взаимосвязь на первый взгляд может показаться весьма условной, однако она проявляется в общности предназначения и функций, стабильности основных свой­ств, иммунитете к внутренним и внешним изменениям. При этом не исключается возможность взаимодействия отдельных субинститутов самозащиты (например, необходимая оборона и крайняя необходимость) в контексте различных отраслей права (уголовное, административное, гражданское).

Следуя философской гносеологии, стоит подчеркнуть, что данный феномен сочетает и объединяет все свои специфические проявления, расположенные в отраслевых юридических науках, тем самым синтезируя в единое целое бытийные проявления самозащиты, интегрируя их, что в полной мере соотносится с характерными признаками юридической категории, исследованными еще в советский период А. М. Васильевым102. Тогда как именно метод диалектического познания позволяет объяснить ее комплексные и системные изменения — от инстинктивной потребности защитить себя до ее реализации в сложносоставных правоотношениях, складывающихся на основе регламентированных законом норм. Отдельные трудности и проблемы ориентирования в нормативной регламентации не отменяют ее институционального статуса, межотраслевого характера, юридической силы и влияния, а также возможности и необходимости системного подхода в исследовании, толковании и правоприменении.

Таким образом, несмотря на наличие ряда технических, интерпретационных и иных проблем, структура института самозащиты, по нашему мнению, характеризуется не совокупностью абсолютно хаотичных элементов, а естественно сформированной системой, представляющей сложный взаимозависимый и взаимодействующий комплекс субинститутов института самозащиты и отдельных норм, соблюдение которых обеспечивает стабильность правового положения субъектов общественных отношений благодаря самостоятельному противодействию нарушению прав, свобод и законных интересов, а также сохранению и/или восстановлению их в случае посягательства.

Специализированная методологическая литература определяет, что структура объекта может быть характеризована тремя аспектами: «количеством составляющих элементов, порядком их расположения и характером взаимосвязи между ними»103. С учетом общепризнанных в юридической доктрине представлений сложный правовой институт формируется из нескольких взаимосвязанных субинститутов, образованных из отдельных правовых норм (в нашем случае — посвященных самозащите). При этом данная градация зависит от уровня обобщения выстраиваемого понятия, поскольку на уровне отрасли права отдельные субинституты самозащиты способны выступать самостоятельными внутриотраслевыми институтами.

Как уже было отмечено ранее, централизованным элементом для института самозащиты в действующем отечественном законодательстве выступает норма прямого действия, закрепленная в ст. 45 Конституции РФ, которая не только служит гарантией обеспечения прав и свобод, но также и закрепляет такие базовые принципы, присущие исследуемой категории, как государственное признание ее правомерности, равноправие, добровольность, обоснованность, законность. Соответствующее предписание выступает в качестве основополагающего фактора, формирующего системное единство, в связи с чем занимает особое место в существующей структуре. Если в целом обратиться ко всем нормам, устанавливающим руководящие начала самозащитной деятельности, то можно сказать, что они закрепляют специфику ее функционирования, воздействуют на волю субъектов общественных отношений, а также способствуют единообразию в правоприменительной практике. В то же время эти принципы сами представляют собой сложную систему, поскольку действуют не изолированно, а комплексно управляют действием норм — правил поведения и дополняют друг друга, тогда как во многих случаях нарушение одного из них будет означать и нарушение других. Таким образом, речь ведется об относительно самостоятельном элементе в системе института самозащиты. В качестве управляющей подсистемы здесь выступает не отдельно взятый принцип, а вся их сложная совокупность, видовое разнообразие которой представлено тремя основными кластерами:

1) общие — распространяются на всю систему и одновременно характеризуют ее в целом;

2) межотраслевые — обладают особенностями, присущими нескольким разновидностям в рамках отдельных отраслей законодательства (например, уголовная и административно-­правовая крайняя необходимость);

3) отраслевые — функционируют в определенной сфере общественных отношений.

При этом формы выражения принципов имеют самый разнообразный характер: закрепляться в отдельных статьях закона или в одной, выделяться из совокупности статей, а также вытекать из общего содержания и духа права той или иной страны. Судья Конституционного суда Г. А. Гаджиев отмечает, что «Конституция России принималась в 1993 г. в условиях расколотого общества, ожесточенной борьбы сторонников прежнего режима и демократов. Поэтому она вся построена на балансировке. Это и баланс между конкурирующими властями (законодательной, исполнительной и судебной), баланс между конституционными началами и основными правами»104. Из чего следует, что принцип соразмерности, преломляясь через институционально-­отраслевой уровень в структуре государственного права, также приобретает межотраслевой статус в структуре комплексного института правовой самозащиты.

Так, в практике Конституционного Суда РФ прослеживается руководящее правило для всех участников подобных отношений: «…федеральное воздействие должно быть соразмерно негативным последствиям нарушения субъектом Российской Федерации конституционной обязанности следовать Конституции Российской Федерации и федеральным законам. Обеспечение такой соразмерности — при наличии подтвержденных судебными решениями законодательно предусмотренных оснований — является условием признания мер федерального воздействия соответствующими Конституции Российской Федерации»105. Из чего следует, что соблюдение соответствия между такими критериями, как характер и последствия посягательства, и аналогичными показателями самозащиты является залогом ее правомерности и, соответственно, законности. Единственным дополнительным ограничением тут выступает отраслевая принадлежность оспариваемых прав (гражданские, социальные, культурные, экономические, политические или личные), в частности, их действительное наличие у защищающегося лица. К примеру, апатриды не могут иметь в частной собственности землю106, и, следовательно, отказ со стороны государства в реализации этой возможности не предоставляет им законных оснований для противодействия. Несмотря на это, допустимо констатировать, что конституционное право на самозащиту является фундаментальной государственной гарантией их реализации, что свидетельствует о его значимости не столько как части иерархичной системы российского права, сколько как условия функционирования других прав и свобод. Кроме того, используя аксиологический подход, также можно заключить, что исследуемый феномен объединяет индивида и государство в деле правозащиты, поскольку отдельный субъект не только помогает себе, но и облегчает жизнь государству, освобождая последнее от обязанности использовать собственные полномочия и ресурсы для защиты своих граждан в ситуациях, когда они вполне способны осуществить подобное самостоятельно.

С учетом изложенного выше можно судить о полиструктурности института самозащиты в отечественном законодательстве, которая, с одной стороны, раскрывается через руководящие начала, взаимодействующие и взаимодополняющие друг друга в вопросе управления нормами — правилами поведения, с другой стороны, определяется через специфические свой­ства предмета и метода правового регулирования. Вместе с тем именно последний подход представляется наиболее удачным с законотворческой и правоприменительной точек зрения, поскольку он позволяет сохранить не только единое, но и привычное представление об институте самозащиты как части системы отечественного права.

В дополнение к этому внутреннее единство и взаимосвязь обозначенных структурных элементов отчетливо прослеживается через конкретные формы проявления самозащитной деятельности в отечественном законодательстве, которые по своей сущности возможно подразделить на следующие основные категории:

— самодостаточная самозащита — деяния, выражающиеся в самостоятельном обеспечении стабильности своего правового положения, совершаемые и в индивидуальном порядке, и в составе коллектива как единого субъекта самозащиты. Имеет три разновидности:

• фактическая самозащита — реализуется, как правило, в отношении абсолютных прав путем непосредственного противодействия источнику опасности для собственных прав, свобод и законных интересов;

• санкционная самозащита — реализуется, как правило, в отношении относительных прав посредством возложения на нарушителя обязанности удовлетворить интересы управомоченного лица;

• делегированная самозащита — осуществляется специально уполномоченными субъектами в отношении лиц, полностью или частично неспособных самостоятельно обеспечить собственное правовое положение (например, малолетние дети);

— истребованная самозащита — обращения (предложения, заявления, жалобы и т. д.) к иным субъектам общественных отношений (органам государственной власти, институтам гражданского общества, международным организациям и др.) в целях получения содействия в вопросе защиты своих прав, свобод и законных интересов;

— смешанная самозащита — независимая односторонняя деятельность, выражающаяся в самостоятельном обеспечении стабильности своего правового положения, осуществляемая одновременно и/или в совокупности с иными способами защиты.

Уникальность исследуемого феномена, как справедливо отмечает А. С. Архипкина, проявляется в том, что он реализуется посредством не только физической ответной реакции (необходимая оборона, крайняя необходимость и т. д.), но и интеллектуальной107. Данная концепция находит поддержку в ходе анализа юридической доктрины108, а также в процессе проведенного нами социологического исследования (более 80% респондентов не ограничивают ее исключительно физической ответной реакцией). В то же время, как показывает практика, привлечение институтов гражданского общества109 порой выступает одним из наиболее действенных способов самозащиты, что достаточно наглядно проявляется в рамках резонансных уголовных дел, связанных с превышением пределов необходимой обороны110.

Его нормативная регламентация в Конституции Российской Федерации прослеживается при регламентации следующих базовых прав и свобод, сущность и содержание которых гармонизируют исключительно в контексте самозащитной деятельности:

— право на объединение, включая право создавать профессиональные союзы для защиты своих интересов (ст. 30);

— право собираться мирно, без оружия, проводить собрания, митинги и демонстрации, шествия и пикетирования (ст. 31);

— право на участие в управлении делами государства, выборах и референдуме (ст. 32);

— право обращаться лично, а также направлять индивидуальные и коллективные обращения в государственные органы и органы местного самоуправления (ст. 33);

— право на забастовку, а также индивидуальные и коллективные трудовые споры (ст. 37);

— право просить о помиловании, смягчении наказания, пересмотре приговора (ст. 50);

— право не свидетельствовать против себя самого, своего супруга и близких родственников (ст. 51);

— право на замену воинской службы альтернативной гражданской службой (ст. 59).

Каждая из приведенных категорий носит универсальный характер, поскольку распространяется абсолютно на всех людей независимо от ­каких-либо дополнительных признаков. Единственным исключением выступает группа политических прав и свобод, в реализации которых могут участвовать только граждане государства (например, ч. 1, 2 ст. 32; ч. 1 ст. 36). Значимым уточнением выступает определение перечня прав и свобод, которые подлежат самозащите. В юридической литературе можно столкнуться с заблуждением, что к таковым возможно относить лишь непосредственно перечисленные в гл. 2 (как правило, указанные в ст. 20–28). Тем не менее подобный вывод не соотносится не только с правовой, но и с социальной действительностью. Перечень легитимных прав и свобод значительно шире (в том числе отдых, социальное обеспечение, благоприятная окружающая среда, свобода творчества и т. д.), что прослеживается в иных законодательных актах, а также подтверждается самими положениями ст. 55, которой признаются другие общепризнанные права и свободы, не закрепленные в Конституции РФ. Несмотря на то, что соответствующие материальные и нематериальные блага, обусловливающие определенные возможности самозащиты, характеризуются различными объектами, содержанием и сферой реализации, это не отрицает наличия взаимодействия и взаимосвязей между ними. Благодаря этому можно в очередной раз заключить, что речь ведется не о простой совокупности, а о полновесной системе, поскольку образующим ее структуру элементам присущи все качества последней: целостность и единство, а также внутренняя дифференциация, т. е. их известная обособленность по отношению к целому. Особенность исследуемого феномена, как справедливо замечает А. Ю. Оробинский, в том и заключается, что он, являясь самостоятельным компонентом единой конституционной системы защиты прав человека, также выступает самостоятельным конституционным правом и одновременно представляет собой механизм реализации других прав111.

Нельзя не обратить внимание на специфическую терминологию, используемую при описании субъекта самозащитной деятельности. В рамках рассматриваемого нормативного акта наиболее распространенными технико-­юридическими элементами выступают человек, гражданин, личность и лицо, тогда как здесь используется категория каждый. Данная конструкция во многом связана с суверенитетом государства и, в частности, его юрисдикцией, что обусловлено международными правовыми обязательствами. Так, например, Конвенция о защите прав человека и основных свобод 1950 г. устанавливает следующее: «Высокие Договаривающиеся стороны обеспечивают каждому лицу, находящемуся под их юрисдикцией, права и свободы, определенные в разделе I настоящей Конвенции»112. Международный пакт о гражданских и политических правах 1966 г. также провозглашает обязанность государств «уважать и обеспечивать всем находящимся в пределах его территории и под его юрисдикцией лицам права, признаваемые в настоящем Пакте»113. Таким образом, институт самозащиты, согласно действующему отечественному нормативному регулированию, характеризуется универсальным субъектом, находящемся под юрисдикцией Российской Федерации, управомоченным самостоятельно обеспечивать собственное правовое положение независимо от своих юридических, социальных и иных индивидуальных признаков (гражданство, раса, национальность, политические, идеологические, религиозные убеждения и т. д.), если иное не предусмотрено федеральным законодательством.

Структура конституционной системы защиты прав человека также содержит в себе основания реализации «международного механизма самозащиты». В частности, ч. 3 ст. 46 регламентирует, что при исчерпании всех имеющихся внутригосударственных средств обеспечения правового положения личности последней предоставляется возможность обращения в определенные межгосударственные органы. К числу ратифицированных Россией международных договоров, содержащих корреспондирующие приведенному выше заключению нормы, относятся Международная конвенция о ликвидации всех форм расовой дискриминации 1965 г., Конвенция против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих человеческое достоинство видов обращения и наказания 1984 г., в рамках которых установлено, что «страны-­участники признают компетенцию соответствующих Комитетов получать и рассматривать сообщения лиц, находящихся под их юрисдикцией»114.

Несмотря на устоявшееся в общественном сознании мнение, институт самозащиты в УК РФ представлен не только субинститутами необходимой обороны и крайней необходимости. Нормы, посвященные его отдельным аспектам, прослеживаются фактически во всех обстоятельствах, исключающих преступность деяния (ст. 37–42 УК РФ), поскольку каждое из них предполагает совершение деяния, направленного на обеспечение стабильности своего правового статуса. С этой же целью совершаются такие действия, как содействие следствию, возмещение вреда, явка с повинной, примирение с потерпевшим и иные меры, отраженные в институтах:

— назначения наказания (п. «и», «к» ч. 1 ст. 61, ст. 64, ст. 73 УК РФ);

— освобождения от уголовной ответственности (ст. 75–76.2 УК РФ);

— освобождения от наказания (ст. 79–80.1 УК РФ).

Кроме того, исследуемый феномен также проявляется в бланкетной норме, посвященной вопросам помилования (ст. 85 УК РФ), по своей сущности корреспондирующей положениям ст. 33 Конституции РФ в контексте права направления индивидуальных обращений в государственные органы, механизм реализации которой можно наблюдать в уголовно-­исполнительном и административном законодательстве. Сущностная взаимообусловленная связь нарушения и защиты, в том числе осуществляемой потерпевшей стороной самостоятельно, пронизывает фактически все стадии формирования и развития конфликтных общественных отношений. Девиантное поведение не только создает возможность встречной самозащиты, но и детерминирует направления для последующей собственной. Достаточно органично данное суждение раскрывается на примере слов Гегеля о природе смежного для предмета нашего исследования феномена: «Наказание есть право преступника. Оно — акт его собственной воли. Преступник объявляет нарушение права своим правом. Его преступление есть отрицание права. Наказание есть отрицание этого отрицания, следовательно есть утверждение права, которого домогается сам преступник и которое он сам себе насильно навязывает»115.

В действующем правовом поле наиболее привычным для правоприменителя структурным элементом исследуемого комплексного правового института выступает закрепленный в уголовном законе субинститут необходимой обороны (ст. 37 УК РФ). Далее целесообразно сделать оговорку, что в юридической доктрине уже неоднократно освещались всевозможные аспекты его функционирования, в связи с чем в настоящем исследовании он будет рассматриваться исключительно с точки зрения самозащитного потенциала, что также распространяется и на все другие структурные элементы, затронутые в данной главе.

Стоит отметить, что законодательная формула необходимой обороны, закрепленная в первоначальной редакции ч. 1 ст. 37 УК РФ, была чрезвычайно кратка: «Не является преступлением причинение вреда посягающему лицу в состоянии необходимой обороны, то есть при защите личности и прав обороняющегося или других лиц, охраняемых законом интересов общества или государства от общественно опасного посягательства». Далее в ч. 1 и 2 этой же статьи определялись рамки вреда, причинение которого допускается в состоянии правомерной обороны.

Федеральным законом от 14 марта 2002 г. № 29-ФЗ внесены существенные дополнения и изменения в рассматриваемую статью УК РФ. Тем не менее в действительности данный процесс представлял собой возвращение к ст. 13 УК РСФСР, отличие состояло лишь в том, что «обновленная» редакция уже не говорит о причинении посягающему на жизнь любого вреда.

Распространенным заблуждением не только в сознании обычных граждан, но и значительной части представителей правоохранительных органов и научного сообщества выступает мнение о том, что объектом данной разновидности самозащиты являются только жизнь и здоровье116.

Еще в начале прошлого века С. В. Познышев подверг такие воззрения обоснованной критике. Он указывал: «…произвольны все мнения, так или иначе ограничивающие круг благ, которые можно защищать силой от противозаконных на них посягательств, например, мнение, будто защите не подлежат малоценные блага, блага имущественные, вообще вознаградимые блага, честь, так как вред, наносимый оскорблением чести, вознаградим…»117.

Аналогичную позицию отстаивал и его современник, известный юрист А. Ф. Кони, который писал: «Необходимая оборона должна быть допускаема для защиты всех прав вообще, безразлично и без всяких исключений»118. Кроме того, даже на уровне казуального толкования в постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 16 августа 1984 г. № 14 было указано, что «необходимая оборона распространяется и на случаи защиты интересов государства, собственности, общественного порядка, жизни, чести и достоинства»119.

Особого внимания заслуживает проблема защиты от неправомерных действий должностных лиц. Немецкий ученый Ягеман в 40-х гг. XIX в. писал, что допускающие необходимую оборону от таких посягательств «невольно придут к таким выводам, которые они сами не сознают; им пришлось бы допустить оборону и против высших сановников государства и даже против верховной власти; пришлось бы узаконить революцию»120. На эти аргументы С. В. Познышев резонно ответил таким образом: «Авторитет власти роняется не обороной против ее противозаконных посягательств, а самими этими незаконными действиями, которые, как незаконные, и не должны пользоваться защитой закона»121.

Коррупционные процессы в правоохранительных структурах самым непосредственным образом влияют на современную стратегию и тактику необходимой обороны. С одной стороны, заблаговременно должны быть разработаны модели обороны против коррумпированных представителей власти, поскольку такая оборона, скорее всего, повлечет незаконное привлечение оборонявшегося к уголовной ответственности. Поэтому оборонявшийся имеет право скрывать свою причастность к акту обороны. С другой стороны, пассивность или противодействие подкупленных преступным миром должностных лиц актуализирует необходимую оборону против наиболее активных функционеров и лидеров преступных группировок.

Необходимая оборона возможна и от таких общественно опасных деяний, которые в силу различных причин не являются преступными. Прежде всего, это действия невменяемых и несовершеннолетних лиц, которые, как показывает практика, способны совершить действия исключительной общественной опасности. Мы считаем также возможной правомерную оборону и против невиновного причинения вреда, а тем более — против неосторожных преступлений, особенно в сфере эксплуатации и хранения источников повышенной опасности.

Такие деяния влекут огромный людской и материальный урон. Так, в 2002 г. на территории России было зафиксировано 184 365 до­рожно-­транспортных происшествий (темп прироста + 12,1%), в результате которых погибло 33 243 (+ 7,5%) и ранено 215 678 (+ 14,9%) человек. В Санкт-­Петербурге в 2004 г. вследствие таких происшествий погибли 825 человек (+ 7,8%) и ранено 9,3 тыс. человек (+ 9,5%). Однако в последние годы число аварий, а также погибших и раненых в них начало снижаться. В 2018 г. эти величины составили: 168 099 ДТП (– 0,8%), в которых погибло 18 тыс. (– 4,6%) и ранено 214 тыс. (– 0,2%) человек. Думается, что столь разительное снижение числа погибших — результат статистических манипуляций, поскольку количество травмированных за последнее десятилетие практически не изменилось. Следовательно, часть погибших проходит в графе раненых в дорожных авариях.

Стоит иметь в виду, что конструкция составов большинства неосторожных преступлений такова, что оно считается совершенным только при наступлении вредных последствий (так называемые материальные составы). Поскольку стадий совершения неосторожных преступлений законодатель не выделяет, оборона против них становится, на первый взгляд, трудно осуществимой. Однако если принять во внимание, что в большинстве случаев деяние при совершении неосторожного преступления содержит признаки иного, прежде всего административного правонарушения, эти сомнения становятся неосновательными.

Правда, А. И. Санталов считал недопустимым «причинение существенного вреда для отражения административного проступка»122. Еще более категоричен в этом плане А. Н. Попов. Он пишет: «Нельзя признать допустимой необходимую оборону в уголовно-­правовом смысле от административных или иных (например, гражданско-­правовых) правонарушений, иначе исчезнет грань между необходимой обороной в уголовно-­правовом смысле и необходимой обороной в смысле административного или гражданского законодательства. И дело здесь даже не в том, что стирается грань между различными видами необходимой обороны, а в том, что такой подход неверен по существу. Можно только себе представить, что будет, если на законодательном уровне позволить гражданам защищать любые права и интересы путем причинения серьезного физического вреда правонарушителю»123. Думается, что такие мнения являются следствием недооценки того огромного ущерба, который наступает вследствие нарушений правил безопасности движения автомобильного, железнодорожного и водного транспорта, противопожарных правил и других нормативных актов, устанавливающих рамки безопасности на производстве и в быту.

Именно поэтому большинство правоведов полагает возможной оборону против административных правонарушений. Так, В. И. Ткаченко в подтверждение такой возможности приводит решение ВС РФ, усмотревшего необходимую оборону в действиях пассажира такси, который оттолкнул от машины пьяного Г., требовавшего отвезти его в противоположном направлении (в результате падения на асфальт Г. получил тяжкое телесное повреждение). При этом, правда, В. И. Ткаченко сослался на положения ст. 19 ранее действовавшего Кодекса РФ об административных правонарушениях124.

Между тем упомянутая статья КоАП РСФСР не могла служить правовым основанием для необходимой обороны против административных деликтов. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к ее тексту: «Не подлежит административной ответственности лицо, хотя и совершившее действие, предусмотренное настоящим Кодексом или другими нормативными актами, устанавливающими административную ответственность за административные правонарушения, но действовавшее в состоянии необходимой обороны, то есть при защите государственного или общественного порядка, ˂…˃ собственности, прав и свобод граждан, установленного порядка управления от противоправного посягательства путем причинения вреда…»

Дело в том, что необходимая оборона — это не любая защита от общественно опасного вреда, а активное физическое воздействие на посягающего и (или) на его имущество — транспорт, одежду и др. Ясно, что такое воздействие на посягающего предусмотрено нормами Особенной части уголовного, но никак не административного или иного законодательства. Действительно, трудно себе представить необходимую оборону против мелкого хулиганства, скажем, описанного выше В. И. Ткаченко, способами, подпадающими под действие административного законодательства (разве что нецензурная брань останавливается потоком еще более изощренных ругательств).

Поэтому ст. 37 УК РФ представляет собой универсальную основу для обороны от всех возможных правонарушений, в том числе административных. Не случайно введенный в действие с 1 июля 2002 г. новый КоАП РФ отказался от регулирования необходимой обороны, сохранив при этом институт крайней необходимости (ст. 2.7). Попытки же некоторых специалистов вновь вернуть рассматриваемый институт в лоно административного права125 представляются нам неосновательными исходя из аргументов, представленных выше.

Важной представляется проблема допустимости необходимой обороны от общественно опасного бездействия. В литературе на этот счет высказываются различные мнения. Так, А. И. Бойко отрицает такую возможность, считая, что «в таких ситуациях утрачивается генеральное предназначение необходимой обороны — посредством причиненного вреда пресечь или предотвратить посягательство»126. На таких же позициях находились В. И. Ткаченко127, В. В. Орехов128, а в настоящее время Г. А. Есаков129.

Представляется, однако, что правомерное насилие как раз способно пресечь общественно опасное бездействие, а также предотвратить наступление его общественно вредных последствий. Например, оно способно побудить военнослужащего, отказывающегося действовать оружием, к активному ведению боя, чем сохраняется как его жизнь, так и жизнь сослуживцев. Принуждение матери посредством побоев предоставить новорожденному пищу и уход также обладает вышеуказанными признаками.

Конечно, принуждение к действию для выполнения правовой обязанности является атипичным проявлением необходимой обороны, поэтому и заслуживает обсуждения предложение В. И. Ткаченко признать его самостоятельным обстоятельством, исключающим преступность деяния130.

Вместе с тем даже законодательная реализация указанного предложения не снимет проблему необходимой обороны от бездействия целиком. Дело в том, что для объективной стороны ряда преступлений характерно чередование активного и пассивного поведения преступника. Скажем, банда, захватив жилой дом и связав находившихся там людей, в предвкушении расправы над ними устраивает оргию, не причиняя пока никакого вреда будущим жертвам. Подобная пассивность характерна и для соответствующих этапов таких преступлений, как захват заложников, похищение человека, дезертирство, хранение оружия и взрывчатых веществ и т. п. Ясно, что обрисованное бездействие в любой момент может быть, что называется, «взорвано» возобновлением активного поведения преступника (заложники и похищенные люди уничтожаются, оружие приводится в действие и т. д.), и тогда необходимая оборона будет чрезвычайно затруднена или вообще неэффективна. К тому же в таких случаях вряд ли можно говорить о принуждении к выполнению «обязанности».

В связи со сказанным представляется крайне неудачной предлагаемая С. В. Пархоменко реконструкция ст. 37 УК РФ, в результате которой право на необходимую оборону предполагается резко сузить до отражения лишь нападения, к тому же затрагивающего исключительно права и законные интересы граждан, а не общества, государства и коллективов людей131.

Помимо обозначенного уголовно-­правового элемента в структуре института самозащиты целесообразно остановиться на еще одной смежной и межотраслевой категории, наглядно демонстрирующей характерные черты исследуемого явления. В жизни складываются ситуации, когда, во-первых, источник опасности, угрожающей правоохраняемым интересам, коренится не только и не столько в порицаемом обществом поведении человека, сколько в иных процессах и явлениях; во-вторых, избирается принципиально иной способ защиты социально значимых благ — не путем причинения вреда посягающему, а за счет ущемления других законных интересов общества, государства и граждан.

В данном случае речь ведется о субинституте крайней необходимости, демонстрирующем свою нормативную регламентацию не только в уголовном, но и в административном законодательстве. В части 1 ст. 39 УК РФ и ст. 2.7 КоАП РФ она определяется следующим образом: «Не является преступлением (административным правонарушением) причинение вреда охраняемым уголовным законом интересам в состоянии крайней необходимости, то есть для устранения опасности, непосредственно угрожающей личности и правам данного лица или иных лиц, охраняемым законом интересам общества или государства, если эта опасность не могла быть устранена иными средствами и при этом не было допущено превышения пределов крайней необходимости».

Значительный интерес с точки зрения правоохранительной практики вызывает вопрос о соотношении института крайней необходимости и применения, а также использования оружия сотрудниками полиции и других государственных формирований.

Обычно считается, что применение оружия, т. е. ведение огня на поражение человека, регулируется исключительно нормами о необходимой обороне. Между тем при применении оружия для освобождения заложников (п. 3 ч. 1 ст. 23 Закона «О полиции») речь должна идти не только о необходимой обороне, но и о крайней необходимости (когда ведение огня угрожает не только преступникам, но и жизни самих заложников или сотрудников силовых структур, находящихся в расположении захваченных людей). Само собой разумеется, что применение оружия при таких обстоятельствах должно быть единственным способом предотвращения более тяжкого вреда (ликвидация террористами всех заложников, взрыв здания, где находятся другие люди, захват новых заложников и т. п.)132.

Поэтому мы солидарны с Э. Ф. Побегайло в его оценке случаев, «когда работник милиции правомерно защищается от преступного посягательства на его жизнь и здоровье… но нарушает при этом правила применения оружия (например, применяет оружие в многолюдном общественном месте, когда от этого могут пострадать посторонние люди)». Как правильно считает названный ученый, «в ряде таких случаев нарушение указанных правил может быть оправдано состоянием крайней необходимости… поскольку для предотвращения более тяжкого вреда… причиняется вред иным правоохраняемым интересам (порядку несения службы и применения оружия), причем вред… меньший по сравнению с предотвращаемым»133.

Впечатляющим примером применения огнестрельного оружия одновременно в состоянии необходимой обороны и крайней необходимости служат известные события в Дагестане, когда отрядом террористов во главе с С. Радуевым в г. Кизляре были захвачены здания родильного дома и городской больницы. В заложниках оказалось более 2 тыс. человек. В ходе операции по вытеснению боевиков из города погибли 24 местных жителя и 9 военнослужащих. Затем банда, захватив 160 заложников, покинула город. По пути в Чечню преступники захватили дагестанское село Первомайское. В ходе боевых действий погибли 13 заложников и 26 военнослужащих, 128 человек получили ранения. Уничтожено 150 участников незаконного вооруженного формирования, 30 задержано. Освобождено 82 заложника. Однако оставшиеся в живых преступники во главе с Радуевым, прикрываясь 64 заложниками, ушли в Чечню.

В последующем (Москва, Беслан) при освобождении захваченных заложников погибли уже сотни людей. Однако еще большее количество удалось спасти. Иного выхода сделать это, по существу, не было, поскольку преступники не шли на конструктивные переговоры.

По общему же правилу, нормы о крайней необходимости охватывают случаи использования оружия (т. е. ведения стрельбы без намерения причинить вред жизни и здоровью других лиц) для остановки транспортного средства или для защиты от нападения опасных животных. К сожалению, действующий Федеральный закон «О полиции» (п. 1, 2 и 3 ч. 3 ст. 23), в отличие от аналогичного закона «О милиции» (п. 1 и 2 ч. 2 ст. 15), называет такие манипуляции с оружием его применением, что смазывает коренные отличия стрельбы на поражение человека от разрушения иных объектов134.

Однако надо иметь в виду, что ведение огня по транспортным средствам и животным может быть вызвано и состоянием необходимой обороны. Речь идет о случаях, когда, скажем, водитель сознательно пытается наехать на граждан или самого сотрудника, а владелец животного, как уже отмечалось выше, натравливает его на людей или сознательно оставляет в таком месте, где оно способно наброситься на них. Иначе говоря, владелец указанных источников повышенной опасности совершает умышленное посягательство на жизнь, здоровье, общественный порядок и другие охраняемые уголовным законом объекты либо ставит их в опасное состояние.

С. В. Пархоменко, опираясь на рекомендацию А. Б. Сахарова и зарубежный законотворческий опыт (ст. 36 УК Республики Беларусь), предлагает считать «крайней необходимостью… также такое состояние, при котором деяние, совершенное с целью устранения угрожающей опасности неизбежного причинения вреда правоохраняемым интересам, не достигло этой цели и предотвращаемый вред наступил, несмотря на усилия лица, добросовестно рассчитывающего его предотвратить путем причинения менее значительного вреда»135.

Думается, что для такого шага все же нет весомых оснований. В противном случае будет стерто принципиальное отличие крайней необходимости от необходимой обороны и легализовано причинение вреда правоохраняемым интересам в ситуациях, когда они и так уже существенно пострадают (своего рода кумулятивный эффект). Конечно, необходимая оборона, даже если она оказалась безуспешной (раненый киллер успел реализовать свой замысел), не может влечь уголовной ответственности, поскольку жизнь, здоровье, честь, собственность и другие интересы посягающего в этот момент законом не защищаются (естественно, при наличии соответствующих условий, о которых подробно говорилось выше). Безуспешные действия в состоянии крайней необходимости, на наш взгляд, могут лишь смягчить наказание и даже влечь освобождение от уголовной ответственности, но не исключать ее вовсе.

Следует отметить, что причинение вреда в состоянии крайней необходимости имеет иные гражданско-­правовые последствия для причинителя, нежели нанесение ущерба посягающему в состоянии необходимой обороны или преступнику при его правомерном уголовно-­правовом задержании. Дело в том, что в первом из указанных случаев налицо конкуренция правоохраняемых интересов, один из которых (менее ценный) приносится в жертву ради сохранения другого (более ценного с точки зрения законодателя).

Поэтому на основании ст. 1067 ГК РФ суд может возложить обязанность возмещения вреда, причиненного в состоянии крайней необходимости, на третье лицо, в интересах которого действовал причинитель, либо освободить их обоих полностью или частично от обязанности по возмещению вреда.

В уголовно-­процессуальном законе также прослеживается влияние правового института самозащиты, во многом обусловленное целью выработки и совершенствования механизма обеспечения гарантий реализации прав и свобод, а также надежной и эффективной их защиты в случае нарушения либо несвоевременного предоставления136. Рассуждая в подобном ключе, стоит отметить, что в юридической доктрине уже развивается идея о необходимости организации системы уголовно-­процессуальных гарантий прав личности по принципу правовой самозащиты137, влияние которой уже демонстрируется в рамках следующих законодательных предписаний: возбуждение уголовного дела (ч. 2–3 ст. 20, п. 1 ч. 1 ст. 140 УПК РФ); права подозреваемого (ч. 4 ст. 46 УПК РФ) и обвиняемого (ч. 4 ст. 47 УПК РФ); ходатайства и жалобы (ст. 120, 123 УПК РФ); специфическое доказывание — с использованием гражданско-­правовой преюдиции (ст. 90 УПК РФ), особенности прекращения уголовного дела и уголовного преследования (ст. 25–25.1, 28–28.1 УПК РФ) и другие138.

Соответствующие особенности производства по уголовным делам обусловлены проникновением частного начала в традиционно публичные уголовно-­процессуальные институты. Можно констатировать, что сформировалась во многом уникальная юридическая конструкция, в которой гражданско-­правовые-процессуальные и уголовно-­правовые-процессуальные элементы образуют некую модель, которая возможно станет прообразом будущей правовой организации защиты населения от преступлений и других правонарушений, основанной на принципе комплексного института самозащиты.

Рассмотрим ключевую деталь, «двигатель обозначенного правового механизма», — институт обвинения. Так, например, современный организационно-­правовой механизм противодействия преступлениям в сфере экономической деятельности приводится в движение частно-­публичным обвинением (ч. 3 ст. 20 УПК РФ). Суть частно-­публичного обвинения состоит в том, что уголовное дело возбуждается только по заявлению потерпевшего: без заявления потерпевшего или без заявления законного представителя потерпевшего деяние не может считаться преступным и, соответственно, государство в лице органов предварительного расследования не сможет возбудить уголовное дело, провести расследование и предъявить обвинение.

По смыслу закона потерпевшими от преступлений, предусмотренных ч. 1–7 ст. 159 УК РФ, а также ст. 159.3, 159.5, 159.6, 160, 165 УК РФ, в случае совершения их «в сфере предпринимательской деятельности» могут выступать индивидуальные предприниматели и (или) коммерческие организации. Именно этим лицам предоставляется право выбора воспользоваться средствами уголовной юстиции для разрешения конфликта с другим субъектом предпринимательской деятельности, возникшим в экономической сфере.

Согласно широко распространенному в уголовно-­процессуальной доктрине мнению, требование о привлечении к уголовной ответственности, изложенное в заявлении потерпевшего, является актом выдвижения обвинения частным лицом в отношении конкретного лица139.

Правовая природа подобного заявления, как справедливо указывается в литературе140, включает в себя, наряду с публично-­правовой составляющей (в виде следственной оболочки «повода»), еще и частно-­состязательный — содержательный момент (в виде обвинения — требование о привлечении в качестве обвиняемого). Более того, некоторые исследователи трактуют заявление потерпевшего по делам частно-­публичного обвинения как субсидиарное, частное уголовно-­исковое обвинение141.

Развивая эту мысль, можно утверждать, что без заявления потерпевшего как бы и нет преступления (для государства). Иными словами, нет заявления потерпевшего о совершении в отношении него преступления, нет преступления, и нет, соответственно, реакции на него государства в виде уголовного преследования и возможного в последующем решения о применении уголовного закона.

Отмеченное выше означает, что от воли частного лица (потерпевшего) зависит, будет ли запущен в действие механизм привлечения к уголовной ответственности или будет использовано другое средство правовой защиты — гражданский иск.

Таким образом, у граждан есть выбор средства правовой защиты своего законного интереса, нарушенного противоправными действиями другого лица. Он может попытаться «криминализировать» деяние, совершенное в отношении него, через обращение с заявлением о совершении преступления в правоохранительный орган. Но может и избрать другую юридическую форму борьбы за свои права. А может и вообще ничего не предпринимать — государство не будет вмешиваться в этот конфликт. В этом и состоит проявление самозащитного механизма в анализируемой нами области охраняемых гражданским и уголовным правом отношений.

Аналогичный подход прослеживается и в ГК РФ, ст. 14 которого непосредственно указывает на возможность самозащиты гражданских прав. В сфере гражданско-­правовых отношений господствует неразрывно связанная с самозащитой диспозитивность (п. 1 ст. 9 ГК РФ): истец обладает свободой распоряжения как правом на иск, так и вытекающими из него процессуальными правами. Иск, требование к суду о присуждении, о признании оспоренного или нарушенного права, является универсальным процессуальным средством защиты лицом своих материальных прав в любой сфере правоотношений, включая и те, что находятся под охраной уголовного права. Такой вывод можно сделать, основываясь на ч. 2 ст. 45 Конституции РФ.

Мы разделяем позицию сторонников учения о правовой самозащите посредством искового (публичного субъективного) права, которой придерживались многие известные процессуалисты142. Исковое право (право на иск, гражданский или уголовный) выступает универсальным средством взаимодействия между государством — его судебной властью и населением. Обобщая сказанное, можно привести мнение В. Н. Бутылина о механизме реализации принципа правовой самозащиты как особым образом согласованных правомерных положительных действиях личности, всех обязанных и иных субъектов права, а также условия и факторы, влияющие на этот процесс143. Иными словами, можно сказать, что процессуальный механизм правовой самозащиты означает согласительный, компромиссный характер взаимодействия участников уголовно-­правового спора. Такой исход уголовно-­правового спора предусмотрен ст. 28–28.1 УПК РФ. Институт самозащиты включает в себя и право на отказ от продолжения спора — через нахождение взаимоприемлемого для спорящих решения.

Концепция сопряженности самозащитной деятельности с подачей заявлений, исков и иных обращений в государственные органы прослеживается в казуальном толковании гражданского законодательства. Пункт 10 ППВС РФ от 23 июня 2015 г. № 25 разъясняет, что она может быть взаимосвязана с иными способами защиты, предусмотренными ст. 12 ГК РФ, осуществляемыми в том числе в судебном порядке144. В судебно-­следственной практике намеченный курс также находит свое подтверждение:

«…понуждение ответчика передать вновь избранному (назначенному) исполнительному органу общества документы общества заявлено в рамках абзаца 7 статьи 12 ГК РФ (самозащита права)…»145;

«…если обязательство продавца передать недвижимость не исполнено, покупатель вправе в исковом заявлении соединить требования об исполнении продавцом обязанности по передаче (абзац седьмой статьи 12, статья 398 ГК РФ) и о регистрации перехода права собственности…»146;

«…требование о понуждении общества «Кристалл Фиш» выполнить мероприятия по завершению реорганизации юридического лица заявлено на основании абзаца 7 статьи 12 ГК РФ, предусматривающего защиту гражданских прав путем присуждения к исполнению обязанности в натуре…»147.

В данном контексте сущностная составляющая самозащиты проявляется в понуждении определенного субъекта (должника/нарушителя) выполнить действия, которые он должен совершить в силу имеющегося гражданско-­правового обязательства. Более того, умаление субъективного права, равно как и угроза подобного умаления, влечет возникновение у его обладателя защитительных возможностей, за исключением случаев, предусмотренных специальными юридическими нормами. Это означает, что нарушающие или оспаривающие чужое субъективное гражданское право действия, даже если они не являются противоправными в публично-­правовом аспекте, по общему правилу рассматриваются предпосылками самозащиты, обеспечивающей интересы терпящего неудобства субъекта. Вместе с тем, следуя методам формальной логики, анализа и индукции, стоит заключить, что обозначенный подход не является «эксклюзивом» ­какой-либо конкретной отрасли законодательства, а распространяется на все отечественное, зарубежное и международное правовое поле. Достоверность данного суждения в том числе подтверждается благодаря универсальному характеру Федерального закона «О порядке рассмотрения обращений граждан Российской Федерации»148. Обязанность соблюдать определенные права, свободы и законные интересы закреплена во многих кодифицированных и иных нормативных актах, в связи с чем любые самостоятельные действия, направленные на их обеспечение, в том числе выражающиеся в адресовании требований не только непосредственно к нарушителю, но и к иным субъектам общественных отношений в целях обеспечения стабильности своего правового положения, также могут рассматриваться в качестве самозащиты права. С учетом изложенного ее дальнейший анализ в контексте «права на обращение» (подача заявлений, исков, жалоб, требований, ходатайств и т. д.) в иных областях общественных отношений представляется нецелесообразным, так как аспекты, связанные местом и ролью данной категории в структуре отечественного законодательства, обладают значительным иммунитетом к ее межотраслевому характеру и в достаточной степени продемонстрированы выше в рамках соответствующих источников права.

ГК РФ выступает одним из наиболее лояльных нормативных актов с точки зрения регламентации самозащитной деятельности. Тем не менее в юридической доктрине не прослеживается единство мнений по вопросу определения местоположения данного феномена в обозначенной области149. Сущность и содержание интересующего нас комплексного правового института наиболее верно олицетворяют так называемая неюрисдикционная форма защиты, которая в свою очередь и подразделяется на два субинститута:

— гражданско-­правовая самозащита;

— меры оперативного воздействия.

В качестве одного из факторов, послуживших парадоксальной дифференциации, выступает наличие в данном правовом поле двух групп общественных отношений (недоговорные и договорные соответственно), которые также открывают возможность разграничения ответных мер на действия фактического и юридического порядка. Вместе с тем сторонниками этого подхода первая категория, как правило, необоснованно ограничивается поведением человека в состоянии необходимой обороны и крайней необходимости, тогда как содержание второй представляется существенно шире:

— меры отказного характера (например, задержка выдачи заказа заказчику до внесения им всех причитающихся с него платежей);

— санкционное воздействие (например, взыскание неустойки или убытков);

— действия, связанные с выполнением определенных работ по исполнению обязанностей за счет обязанного субъекта (например, ремонт вещи, проданной со скрытыми недостатками, за счет продавца).

Выделенные в рамках первой главы настоящей работы фундаментальные признаки и характерные черты самозащиты позволяют судить о ее тождественности с каждой из обозначенных категорий150. Тогда как возможность соответствующего разграничения «неюрисдикционной формы защиты» является не более чем особенностью гражданско-­правового поля и не противоречит концепции нашего исследования.

Легализованное понимание института самозащиты в гражданском праве можно обнаружить в ППВС РФ от 23 июня 2015 г. № 25 «О применении судами некоторых положений раздела I части первой Гражданского кодекса Российской Федерации», где в п. 10 говорится: «Лицо, право которого нарушено, может прибегнуть к его самозащите, соответствующей способу и характеру нарушения»151. Иными словами, субъекту права предоставляется возможность осуществить в случае нарушения его права самостоятельную защиту данного права в соответствии с тем, в какой форме и какого характера испытываемое нарушение. При этом, как отмечается в документе, «по смыслу статей 1 и 14 ГК РФ самозащита гражданских прав может выражаться в том числе в воздействии лица на свое собственное или находящееся в его законном владении имущество. Самозащита может заключаться также в воздействии на имущество правонарушителя, в том случае если она обладает признаками необходимой обороны (статья 1066 ГК РФ) или совершена в состоянии крайней необходимости (статья 1067 ГК РФ)»152. Это свидетельствует, прежде всего, о том, что объектом самозащиты в гражданском праве (и связанных с нею последствий, как правило, негативных) выступает не личность нарушителя, а имущество: в частности, свое имущество, воздействуя на которое можно остановить (пресечь) факт нарушения (например, в случае с имуществом лица, права которого нарушаются, когда это имущество физически удерживается от попыток захвата иной стороной или этому имуществу наносятся повреждения, чтобы оно осталось в обладании лица, испытывающего нарушения); чужое имущество в ходе ограничения надвигающейся опасности со стороны нарушителя в рамках необходимой обороны или крайней необходимости, когда, воздействуя на имущество нарушителя, этому чужому имуществу причиняется обоснованный (исходя из правовой ситуации) материальный вред.

В качестве еще одного аргумента, что меры оперативного воздействия также относятся к самозащите, можно привести гражданско-­правовое законодательство стран постсоветского пространства, а именно п. 3 ст. 9 Гражданского кодекса Республики Казахстан: «В случаях, специально предусмотренных законодательными актами, защита гражданских прав может осуществляться непосредственными фактическими или юридическими действиями лица, право которого нарушено (самозащита)»153. Кроме того, проведенное социологическое исследование свидетельствует о поддержке нашей позиции со стороны обеих групп респондентов: в рамках первой 84% считают, что «отказ от исполнения договора», «неисполнение встречного обязательства», «удержание» при соблюдении определенных условий правомерности могут расцениваться как один из способов самозащиты; во второй группе данного мнения придерживаются 78% респондентов. С учетом изложенного считаем целесообразным отметить, что установление взаимосвязи той или иной категории с исследуемым комплексным правовым институтом осуществляется исключительно в соответствии с его ранее выделенными признаками и характерными чертами в рамках первой главы настоящей работы.

Совокупность регулятивных норм, характеризующих структуру института гражданско-­правовой самозащиты, целесообразно представить в рамках условной системы, основанной на способе реализации данной деятельности154:

— восстановление положения, существовавшего до нарушения права (ст. 19, 149.3, 152, 301, 302 ГК РФ);

— пресечение действий, нарушающих право или создающих угрозу такового (ст. 64.1, 281, 304, 347, 1064, 1066, 1067 ГК РФ);

— изменение или прекращение правоотношения (ст. 358.7, 408, 451, 460, 463, 464, 466, 468, 475, 480, 482, 483, 502, 503, 612, 715, 717, 753, 782, 821, 840, 899, 964 ГК РФ);

— взыскание убытков, неустойки, а также компенсации морального вреда (ст. 16.1, 18, 19, 281, 332, 341.1, 393, 397, 406.1, 612, 715, 717, 790, 840, 857, 897, 1063, 1250 ГК РФ).

Предложенная дифференциация является открытой и отражает лишь наиболее распространенные способы осуществления самозащитной деятельности по действующему отечественному гражданско-­правовому законодательству, характеризующемуся значительной степенью предрасположенности к исследуемому феномену. Единство и взаимосвязь рассматриваемого института в ГК РФ основываются на специальных нормах-­принципах (добросовестности, диспозитивности, равенства, соразмерности, неприкосновенности собственности, свободы договора, недопустимости произвольного вмешательства ­кого-либо в частные дела, необходимости беспрепятственного осуществления гражданских прав и обеспечения восстановления нарушенных прав — ст. 1, 2, 14 ГК РФ), охранительных, регулятивных и управомочивающих нормах, исключением не являются и обязывающие (ст. 16.1, 18, 281, 717, 790, 897, 964 ГК РФ).

ТК РФ в своем арсенале располагает одним из наиболее развитых отраслевых институтов самозащиты, что выражается не только в существовании относительно самостоятельного раздела, посвященного регулированию данной деятельности, но и в установлении руководящих начал, присущих исключительно обозначенной сфере законодательства. Глава 39 ТК РФ открывается с управомочивающей нормы (ст. 379), регламентирующей формы самозащиты работником своих трудовых прав:

— отказ от выполнения деятельности, не предусмотренной трудовым договором, а также работы, которая непосредственно угрожает его жизни и здоровью, в том числе в отсутствие обеспеченности средствами коллективной защиты и средствами индивидуальной защиты, прошедшими подтверждение соответствия в установленном законодательством Российской Федерации о техническом регулировании порядке;

— приостановление работы в случае задержки выплаты заработной платы на срок более 15 дней на весь период до выплаты задержанной суммы;

— объявление забастовки;

— расторжение трудового договора по собственной инициативе в одностороннем порядке;

— истребование предусмотренных законом компенсаций и иных сумм (процентов за задержку выплаты заработной платы; среднего заработка на период трудоустройства после увольнения по сокращению или в связи с ликвидацией организации; расходов на обязательный предварительный медицинский осмотр)155.

Работник в рамках реализации трудовых правоотношений вправе истребовать от работодателя соблюдения определенных требований, связанных с предоставлением установленных законом гарантий и льгот (например, предоставление дополнительного выходного дня, установление сокращенной рабочей недели), признанием отношений, основанных на гражданско-­правовом договоре, трудовыми отношениями (ст. 19.1 ТК РФ), применением (неприменением) того или иного нормативного акта в сфере труда или условий коллективного договора, т. е. осуществить таким образом самозащиту собственного правового положения. Функционирование данного института в рассматриваемой отрасли права в значительной степени сводится к таким правомочиям, как изменение, приостановление, прекращение правоотношений, истребование убытков, а также особую нишу занимает оспаривание решений и актов работодателя.

Содействие охранительному потенциалу вышеуказанных норм обеспечивается не только принципом государственного признания и гарантированности самозащиты трудовых прав работника, но и с помощью специальной нормы, закрепленной в ст. 380 ТК РФ, запрещающей работодателю препятствовать в осуществлении обозначенной деятельности.

Системному подходу к установлению императивного перечня предписаний противопоставляется весьма хаотичное расположение способов самозащиты трудовых прав со стороны еще одного субъекта трудовых отношений — работодателя:

— аннулирование трудового договора (ст. 61 ТК РФ);

— отстранение работника от работы (ст. 76 ТК РФ);

— увольнение по дисциплинарным основаниям (ст. 81 ТК РФ);

— взыскание прямого действительного ущерба (ст. 238 ТК РФ);

— возмещение затрат, связанных с обучением работника (ст. 249 ТК РФ).

Карл Маркс, рассуждая о природе категории «ответственность», писал: «Наказание есть не что иное, как средство самозащиты общества против нарушений условий его существования, каковы бы ни были эти условия»156. Тем не менее нами не сводятся все действия работодателя по реализации своих полномочий в отношении работника к самозащите, каждый конкретный случай индивидуален и в нем должны прослеживаться соответствующие признаки и характерные черты, выделенные ранее. Более того, несмотря на наличие определенного сходства между исследуемым феноменом и мерами ответственности (реализуются в рамках правоохранительных отношений, входят в содержание защиты нарушенных прав, могут реализовываться в принудительном порядке), их концептуальные различия не позволяют судить об их тождестве (различные основания применения, объект, цели, функции, способ воздействия), из чего следует возможность их совместного применения. То есть не каждую меру ответственности можно рассматривать как самозащиту работодателем своих прав — ответ на данный вопрос находится в плоскости установления оснований принятия данного решения (например, связанных с девиантным поведением работника).

Межотраслевой характер исследуемого института прослеживается в СК РФ, в частности, ст. 4 допускает применение соответствующих положений ГК РФ к имущественным и личным неимущественным отношениям между членами семьи. Помимо этого, в его структуру также входит целая совокупность регулятивных и охранительных норм157:

а) управомочивающие:

— подача заявления о прекращении брака (ст. 16);

— восстановление брака в случае явки супруга, объявленного умершим или безвестно отсутствующим (ст. 26);

— свобода выбора фамилии (ст. 32);

— заключение, изменение и расторжение брачного договора (ст. 43);

— обращения ребенка в органы опеки и попечительства, а также в суд (ст. 56);

— установление запретов на общение ребенка с другими людьми (ст. 67);

— требование возврата ребенка от любого лица (ст. 68);

б) обязывающие:

— необходимость наличия обоюдного согласия супругов по осуществлению правомочий пользования, владения и распоряжения имуществом (ст. 35, 60);

— обязательность учета мнения ребенка (ст. 57);

в) запрещающие:

— расторжение брака в отсутствие согласия беременной жены (ст. 17);

— отказ от исполнения брачного договора (ст. 43);

— препятствование общению ребенка с другим родителем (ст. 66).

Стоит понимать, что обозначенные законодательные предписания выделены в качестве наиболее «ярких представителей» самозащитной деятельности, в действительности подобный потенциал прослеживается в значительно большем количестве норм СК РФ, что проявляется через установление соответствующих прав и обязанностей родителей и лиц, их замещающих, самого ребенка, близких ему лиц, а также органов опеки и попечительства.

В Жилищном кодексе РФ функционирование исследуемого института во многом связано с необходимостью получения согласия от соответствующих лиц на проникновение в жилище, переустройство и(или) перепланировку помещения в многоквартирном доме, изменение размера общего имущества в коммунальной квартире, перевод жилого помещения в нежилое, изъятие недвижимого имущества для государственных или муниципальных нужд, предоставление возмещения за часть жилого помещения, заселение одной комнаты лицами разного пола и др158. Кроме того, через установленный порядок проведения собраний собственников помещений, в том числе голосование, реализуются как индивидуальная, так и коллективная формы самозащиты.

Институт самозащиты не является прерогативой кодифицированного законодательства, сфера его влияния распространяется и на иные нормативные акты. Статья 10 Федерального закона от 27 декабря 2018 г. № 498-ФЗ «Об ответственном обращении с животными и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» запрещает «натравливание животных на людей, за исключением случаев необходимой обороны…»159. Статья 4 Федерального закона от 2 апреля 2014 г. № 44-ФЗ «Об участии граждан в охране общественного порядка» указывает на право каждого на самозащиту от противоправных посягательств всеми способами, не запрещенными законом160.

Закон РФ от 7 февраля 1992 г. № 2300-1 «О защите прав потребителей» устанавливает целую совокупность вариантов самостоятельного обеспечения собственного правового положения посредством истребования замены товара, снижения покупной цены, устранения обнаруженных недостатков, а также иных способов изменения правоотношений, их прекращения, взыскания неустойки и возмещения убытков161. В дополнение к этому постановление Правительства РФ от 31 декабря 2020 г. № 2463 устанавливает обязанности продавца выполнять требования покупателя связанные:

— с проверкой в его присутствии комплектности товара, наличия относящихся к нему технических и (или) эксплуатационных документов, правильности цены;

— с передачей товарного чека;

— с взвешиванием приобретенного ювелирного и другого изделия из драгоценных металлов и (или) драгоценных камней;

— с предоставлением ему возможности ознакомиться с фрагментами аудиовизуального произведения, фонограммы, а также демонстрированием работы программы для ЭВМ;

— с ознакомлением его с порядком измерения строительных материалов и изделий;

— с представлением копии документа о качестве.

При этом особенности реализации соответствующих вариантов самозащиты достаточно детально раскрываются в рамках казуального толкования162, что в совокупности в очередной раз подтверждает возможность говорить об исследуемом феномене не просто как о совокупности норм, массово заполнивших отечественное законодательство, а как о комплексном системном образовании в его структуре.

С учетом прогрессирующих процессов информатизации и цифровизации достаточно распространенной становится коллективная самозащита, одним из основных источников регулирования которой выступает Федеральный закон «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации»163. Так, например, в 2019 г., согласно с ним (ст. 31), в Екатеринбурге посредством официального опроса жители отстаивали свои предпочтения по вопросу осуществления застройки нового храма164. Стоит подчеркнуть, что групповая форма отстаивания собственных интересов находит свою поддержку и на международном уровне. Так, например, ст. 1 Декларации о праве и обязанности отдельных лиц, групп и органов общества поощрять и защищать общепризнанные права человека и основные свободы 1998 г. определяет право человека индивидуально и совместно с другими поощрять и стремиться защищать и осуществлять права человека и основные свободы на национальном и международном уровнях165.

На основании изложенного методологически оправданным и допустимым будет заключить, что комплексный институт самозащиты «пронизывает» фактически всю систему отечественного правового регулирования и вместе с тем выступает своеобразным ориентиром для существующих отраслей российского права. Это проявляется как в непосредственном отражении и конкретизации его руководящих начал и механизмов реализации применительно к определенным разновидностям самозащитной деятельности, так и в сущностном контексте отдельных нормативных предписаний, затрагивающих обеспечение соответствующих прав, свобод и законных интересов. Более того, правовое регулирование нередко самостоятельно обозначает бланкетные нормы, напрямую отсылающие к отраслевым проявлениям исследуемого феномена. К таковым, например, можно отнести ст. 14 Федерального закона «О рыболовстве и сохранении водных биологических ресурсов», закрепляющую, что «способы защиты прав на водные биоресурсы определяются в соответствии с гражданским законодательством»166. По этому же пути последовал и Федеральный закон «Об ипотеке (залоге недвижимости)», ст. 33 которого регламентирует право залогодателя «при нарушении его прав на заложенное имущество использовать предусмотренные способы защиты права»167.

Выводы по главе

1. Конституционное право на самозащиту, являясь неотъемлемым элементом правового государства, воплощает в себе фундаментальную законодательную гарантию правового положения человека, что свидетельствует о его значимости не столько как части иерархичной системы российского права, сколько как условия реализации фактически всех легитимных прав и свобод.

2. Наличие определенных технических, интерпретационных и иных проблем, влияющих на функционирование института самозащиты как одного из основополагающих механизмов реализации государственных гарантий основных прав, свобод и законных интересов человека и гражданина, не является достаточным основанием для определения его структуры через совокупность исключительно хаотичных элементов, поскольку естественная природа происхождения, уровень распространения и влияния в действующем правовом поле придают данному феномену системный характер с присущими тому признаками сущностного единства и содержательной согласованности, элементами централизации, а также руководящими принципами и критериями правомерности.

3. Предложена авторская интерпретация системы института самозащиты, в рамках которой последний представляет собой сложный взаимозависимый и взаимодополняемый комплекс субинститутов института самозащиты и отдельных норм, функционирование которых обеспечивает стабильность правового положения субъектов общественных отношений благодаря признанию легитимности самостоятельного противодействия нарушению собственных прав, свобод и законных интересов, а также устранения препятствий их реализации и/или восстановления в случае посягательства.

4. Структура института самозащиты в действующем отечественном законодательстве в значительной степени раскрывается через управомочивающие нормы, единство и внутренняя взаимосвязь которых отчетливо прослеживаются с помощью их дифференциации в зависимости от форм проявления самозащитной деятельности:

— самодостаточная самозащита — деяния, выражающиеся в самостоятельном обеспечении стабильности своего правового положения, совершаемые в индивидуальном порядке, так и в составе коллектива, как единого субъекта самозащиты. Имеет две разновидности:

• фактическая самозащита — реализуется, как правило, в отношении абсолютных прав посредством непосредственного противодействия источнику опасности для собственных прав, свобод и законных интересов;

• санкционная самозащита — реализуется, как правило, в отношении относительных прав посредством возложения на нарушителя обязанности удовлетворить интересы управомоченного лица;

• делегированная самозащита — осуществляется специально уполномоченными субъектами в отношении лиц, полностью или частично неспособных самостоятельно обеспечить собственное правовое положение (например, малолетние дети);

— истребованная самозащита — обращения (предложения, заявления, жалобы и т. д.) к иным субъектам общественных отношений (органам государственной власти, институтам гражданского общества, международным организациям и другим) в целях получения содействия в вопросе защиты своих прав, свобод и законных интересов;

— смешанная самозащита — независимая односторонняя деятельность, выражающаяся в самостоятельном обеспечении стабильности своего правового положения, осуществляемая одновременно и/или в совокупности с иными способами защиты.

5. Институт самозащиты, согласно действующему отечественному нормативному регулированию, характеризуется универсальным субъектом, находящимся под юрисдикцией Российской Федерации, управомоченным самостоятельно обеспечивать собственное правовое положение независимо от своих юридических, социальных и иных индивидуальных признаков (гражданство, раса, национальность, политические, идеологические, религиозные убеждения и т. д.), если иное не предусмотрено федеральным законодательством.

6. В качестве управляющей единицы в структуре института самозащиты выделяются нормы-­принципы, фактически составляющие относительно самостоятельную подсистему, представленную совокупностью из трех групп предписаний:

• общие — распространяются на всю систему и одновременно характеризуют ее в целом (государственное признание ее правомерности, безусловность, законность, добровольность, обоснованность, равноправие);

• межотраслевые — обладают особенностями, присущими нескольким разновидностям в рамках отдельных отраслей законодательства (например, соразмерность, присущая административно-, гражданско-, уголовно-­правовой самозащите);

• отраслевые — функционируют в определенной сфере общественных отношений (беспрепятственность самозащиты трудовых прав).

7. Структура комплексного института самозащиты в отечественном законодательстве представлена сложной межотраслевой системой, элементами которой являются относительно самостоятельные отраслевые институты, выступающие по отношению к исследуемому феномену субинститутами, а также охранительные и регулятивные нормы, как правило, демонстрирующие управомочивающую форму предписываемого поведения, в отдельных случаях — обязывающую и запрещающую. Полиструктурный характер институту самозащиты придают нормы-­принципы, одновременно олицетворяющие элемент управления и «цементирующий» фактор.

8. Показателями сформированности и полноценности отдельного отраслевого института — субинститута самозащиты в современной правовой системе государства — выступают: наличие в его структуре не только общих охранительных и регулятивных норм управомочивающего, обязывающего или запрещающего характера, делегирующих человеку определенные полномочия по обеспечению собственного правового положения, но и специализированных норм-принципов (-дефиниций и -целей), закрепляющих концептуальные основы и функциональные ограничения механизма самозащитной деятельности, а также относительная обособленность, заключающаяся в том, что в законодательном акте, регламентирующем соответствующую разновидность исследуемого феномена, имеется относительно самостоятельное структурное образование — раздел или глава.

Глава 3.
Функциональная характеристика института самозащиты по действующему законодательству России

Раскрытие функциональной характеристики комплексного института самозащиты во многом осуществляется благодаря анализу совокупности тех охранительных, регулятивных и целевых предназначений, которые реализуются при самостоятельном обеспечении собственного правового положения. Субъект права, включаясь в рамках своей многоплановой деятельности в различные юридические связи с другими участниками социально-­правовой жизни, актуализирует присущий ему юридический статус, заставляя работать многие составляющие его элементы: субъективные права, обязанности, деликтоспособность, правозащитные возможности в сфере частного и публичного права. В одних случаях эти категории функционируют в нормальном режиме: некоторые субъективные права и правомочия получают реализацию (поскольку обязанные стороны готовы к непринудительному исполнению своих обязательств); обязанности, составляющие один из элементов правового статуса лица, также осуществляются (поскольку для этого есть необходимые правовые и иные — неправовые [экономические, политические и другие] — условия); проявляют себя и иные статусные компоненты (способность нести ответственность, возможность защитить свое правовое положение).

Однако нередко правовое положение субъекта (речь в данном случае о его правомочных характеристиках) может испытывать «нагрузки» (например, обязанная сторона не выполняет предписанного, есть попытки «покушения» на отдельные субъективные права и правомочия). Поэтому тот будет нуждаться в дополнительных ресурсах для поддержания своего юридического статуса в необходимом объеме.

С этой целью в дело, как правило, вступают объективные (существующие независимо от воли и сознания субъекта) правозащитные механизмы в государстве (правовой системе государства), поскольку известные статусные «перегрузки» бывают связаны непосредственно с нарушениями одними лицами субъективных прав других. Потребность в защите субъективных прав и законных интересов возникает в связи с нарушением этих прав, злоупотреблением ими, неисполнением юридических обязанностей, возникновением между сторонами спора. Таким образом, механизм правовой защиты внедряется в сферу правового регулирования тогда, когда необходимо преодолеть и устранить препятствия, возникающие на пути осуществления прав и законных интересов субъекта, иными словами — защитить (обеспечить) правовое положение лица.

В общем, данную деятельность можно связывать со всеми случаями, когда имеет место реализация санкции нормы, предусматривающей негативную оценку противоправного поведения. При этом формы их реализации могут быть различны: в порядке властного акта юрисдикционного органа (должностного лица), а также в добровольном порядке — обязанной стороной в правоотношении, в предусмотренных законом случаях — управомоченной стороной в правоотношении, благодаря чему можно говорить о двух основных формах защиты субъективных прав и законных интересов: юрисдикционной и неюрисдикционной.

Защита правового положения граждан и организаций в юрисдикционных органах включает в себя элементы материально-­правового и процессуально-­правового порядка. С материально-­правовой стороны акт защиты субъективных прав состоит в принятии мер мате­риально-­правового характера (материально-­правовых санкций) в отношении обязанной стороны, в констатации (признании) прав и интересов управомоченного субъекта. С другой стороны, защита субъективных прав осуществляется соответствующими юрисдикционными органами в процессуальной форме, когда заинтересованные лица наделяются комплексом процессуальных прав, посредством которых обеспечивается защита материальных прав и законных интересов. С этой точки зрения защита носит процессуальный характер (здесь реализуются диспозиции норм процессуального права). Классическим институтом для защиты субъективных прав здесь выступает судебная инстанция (судебная власть)168.

Неюрисдикционная форма, имея локальный характер, достигается в результате действий фактического порядка и протекает не в юрисдикционной и процессуальной формах, а в рамках охранительного материального правоотношения, субъектами которого выступают его стороны (как правило, говорят о фигурах кредитора и должника).

Основное различие между юрисдикционной и неюрисдикционной формами заключается в том, что в первом случае защита прав осуществляется компетентными государственными и общественными органами с присущим каждому из них определенным процессуальным порядком деятельности, в то время как во втором — протекает в рамках материального правоотношения и осуществляется самими участвующими сторонами.

К числу неюрисдикционных способов защиты (и, по сути, к первому в их ряду) относится способ самозащиты субъективных прав, который характерен прежде всего для области частного права, где бывает крайне уместен, поскольку стороны частноправовых отношений, удовлетворяя свои имущественные интересы, на первых этапах локальных юридических кризисов межсубъектных отношений склонны решать многие вопросы также в частном порядке (самостоятельно), хотя нередко в известных локальных юридических конфликтах своевременно «подключить» юрисдикционный способ защиты прав объективно бывает сложно, поэтому участникам правовой жизни приходится действовать в защиту своих прав и законных интересов самостоятельно.

В целом очевидно, что предназначение самозащиты во многом обусловлено объективной невозможностью задействовать ресурс юрисдикционных государственных органов, способных такую помощь предоставить в силу принадлежащих им полномочий (по причине отдаленности от государственно-­правовых учреждений, отсутствия лимита времени, отсутствия средств связи и пр.).

Функционирование в праве, несмотря на развитые формы цивилизованного (с участием государственной власти) разрешения известных коллизий и споров между участниками разнообразных правовых отношений (судебный, административный юрисдикционные порядки), санкционированного средства самозащиты не случайно.

Во-первых, у этого феномена есть весомые объективные социально-­исторические основания. В современном институте самозащиты, как уже ранее было продемонстрировано, скрываются глубокие исторические корни, идущие от так называемой практики самоуправства, которая существовала как реальная альтернатива еще не сложившейся государственной власти и которая предполагала, что сторона, чьи права нарушены, может проявить активность к нарушителю и постараться самостоятельно (или, как правило, вместе с «поручниками», или «пособниками») восстановить нарушенные права за счет нарушителя.

Во-вторых, функционально, можно отметить, самозащита — объективно необходимое средство обеспечения прав человека и гражданина. Юридическим основанием для совершения действий по самозащите является неотчуждаемое право на самозащиту. С объективно-­социальной точки зрения действия по самозащите основываются на одном из исторически первых инстинктов человека — инстинкте самосохранения. Все это позволяет в юридической литературе делать вывод, что «право на самозащиту является естественным правом человека как биологического существа и необходимость реализации этого права определяется условиями существования человека в естественной среде»169, где нужно уметь отстаивать свои интересы, в том числе используя инструментарий самозащиты, который современное российское законодательство предусматривает.

И, в третьих, сегодня самозащита — это субсидиарный юридический (правозащитный) механизм, который практически во всех правовых отношениях (какой бы природы (дозволительной, охранительной, комплексной и пр.) они ни были) важен как реальное практическое средство отстаивания субъективных прав и законных интересов, позволяющее субъектам права «заявить» о своих правах и проявить активность (как писал С. А. Муромцев, «личную энергию»170) в деле их защиты.

Исследование функциональной характеристики самозащиты в качестве комплексного правового института имеет безусловное значение не только для осознания сущности соответствующих общественных отношений, но и для уточнения роли, взаимосвязи и внутреннего единства его конструктивных элементов. При этом реализация настоящей задачи, последовательно обеспеченной детальным структурным анализом в рамках предыдущих глав, способствует пониманию его социального назначения и принципиальной роли в механизме государственных гарантий прав человека. Стоит подчеркнуть, что теоретическую разработку данного направления, в том числе в аспекте, касающемся определения роли и целеполагания, в юридической доктрине не представляется возможным признать состоятельной — значительное количество авторов либо прямолинейно ограничивались категорией «необходимая оборона» и смежными с ней явлениями, либо необоснованно сужали предмет исследования дословно до уровня термина «самозащита», встречающегося крайне редко в актах законотворческой деятельности. Более того, практически все работы, проведенные представителями гуманитарных наук в указанной сфере, акцентировались на фактической совокупности ответных действий, тогда как институциональному методу, раскрывающему системный характер и действительный статус самозащиты в отечественном законодательстве, не было уделено должного внимания.

Таким образом, отсутствие единого унифицированного подхода к определению не только содержания, но и сущности интересующего нас межотраслевого явления, сопровождающееся сложностью осуществления самого функционального анализа, терминологический аппарат которого даже в общеупотребительном смысле представлен весьма неоднозначно171, и обосновывает тот факт, что поставленная задача до настоящего времени не нашла полноценного разрешения в юридической литературе. Кроме того, этот аспект осложняется еще и продемонстрированной ранее спецификой внутренней структуры института самозащиты, а также различными качествами и свой­ствами образующих его элементов.

Необходимо подчеркнуть, что в настоящее время не представляется возможным проследить устоявшуюся общепризнанную точку зрения о понятии «функции права»: под ними подразумевают либо направления правового воздействия на общественные отношения172, на волю и поведение людей173 (правовое воздействие в определенном направлении)174, либо роль (назначение) права175, либо всю совокупность приведенных категорий176. Достаточно удачной является интерпретация, предложенная А. И. Абрамовым, в соответствии с которой здесь имеется в виду «внутреннее присущее праву явление, определяемое его ролью (назначением) в обществе, представляющее собой основное (главное) направление воздействия на объективную реальность и выражающее связь с иными явлениями социальной действительности»177. Таким образом, можно заключить, что уже на протяжении полувека достаточно стабильным остается исследовательский интерес к обозначенной проблематике, при этом именно общетеоретические разработки, как отмечает В. А. Толстик, «послужили мощным импульсом для глубокого и детального анализа функций различных отраслей права и функций, выполняемых как отдельными нормами права, так и определенной видовой совокупностью»178.

На основании изложенного выше представляется методологически оправданным раскрыть авторское видение функций института самозащиты, которые возможно определить как основные направления воздействия самозащитной деятельности на регулируемые и охраняемые правом общественные отношения, заключающиеся в самостоятельном, в зависимости от вида самозащиты обеспечении стабильности собственного правового положения.

Следует учитывать тот факт, что каждое структурное образование в системе права, в том числе и отдельно взятое предписание, обладает своей функцией — она содержится в нем «как особая юридическая реальность, способная оказывать влияние на субъектов права своей волевой заряженностью, целевой установкой, властной обеспеченностью, четкостью требования»179. В целях установления органических связей между определенными предназначениями, присущими исследуемой правовой категории, необходимо обратить внимание на наиболее распространенные классификации функций в юридической науке:

— основные собственно-­юридические (регулятивная (статическая/динамическая) и охранительная);

— неосновные собственно-­юридические (компенсационная, восстановительная и ограничительная);

— основные социальные (экономическая, политическая и идеологическая (воспитательная));

— неосновные социальные (экологическая, социальная и информационная)180.

В то же время, как справедливо отмечает М. В. Новиков, обозначенную совокупность не стоит расценивать «как законченное, закостенелое образование. Система функций не может быть определена с абсолютной точностью, поскольку в зависимости от того, по отношению к какому социальному институту рассматривается роль права, могут выделяться различные функции, тогда как некоторые из них при наличии определенных условий будут объективно отсутствовать»181.

Фундаментальной составляющей комплексного института самозащиты закономерно выступает охранительная функция, обеспечивающая существование положительных для общества отношений и вытеснение отрицательных. Данное предназначение закономерно обусловливается гарантиями реализации правового статуса человека и гражданина, что выступает следствием следующих естественно-­правовых фактов:

1. Наличие определенных действительных прав, свобод и законных интересов детерминирует легитимную возможность требовать их соблюдения другими лицами, а также в случае нарушения или угрозы такового — оказывать соответствующее предупредительное и/или пресекательное воздействие в целях сохранения или восстановления стабильности собственного правового положения.

2. Наличие определенных действительных обязанностей, обусловливающих или затрагивающих права, свободы и законные интересы других субъектов общественных отношений, детерминирует легитимную возможность последних требовать своевременного и качественного выполнения данных обязанностей, а также принимать соответствующие меры предупредительного и/или пресекательного характера в целях сохранения или восстановления стабильности собственного правового положения.

В тексте работы неоднократно отмечалось, что природу самозащиты некорректно сводить к категориям «право» и даже «социальная норма»182, фактически она выступает одним из базовых механизмов обеспечения жизнедеятельности человека, который, независимо от факта социализации, порой вынужден сталкиваться с обстоятельствами, требующими от него активных действий в целях самосохранения. В связи с этим не представляется возможным согласиться с подходом исследователей, отрицающих или игнорирующих обязывающие нормы законодательства при рассмотрении интересующего нас феномена. Наличие императивного предписания не исключает возможность присутствия самозащитной направленности конкретных деяний (например, работодатель при отстранении работника от работы183 также охраняет свои интересы на добросовестный и качественный труд со стороны последнего). На практике имеют место быть и противоположные случаи, когда обязанность осуществления подобного рода действий «вклинивается» в управомочивающие нормы (например, как отмечает В. В. Сверчков, применение всех возможных сил и средств в рамках необходимой обороны является не только правом, но и обязанностью для некоторых лиц — сотрудников органов внутренних дел, вооруженной охраны, рыбнадзора, лесничества184). Более того, в рамках уголовного судопроизводства права потерпевшего и обвиняемого на защиту, как правило, реализуются независимо от их желания и волеизъявления. Справедливое в данном контексте умозаключение принадлежит Р. Иерингу: «Сопротивление наглому, затрагивающему саму личность беззаконию, то есть нарушению права, носящему по своему приему характер его попрания, характер личного оскорбления есть обязанность. Это — обязанность правомочного по отношению к себе самому, так как таково повеление нравственного самосохранения; это — обязанность по отношению к обществу, потому что таково необходимое условие для существования права»185.

Охранительная функция института самозащиты проявляется только при наличии опасности для конкретных прав, свобод и законных интересов человека и выражается посредством реализации определенных мер противодействия: пресекательные — останавливают действительное посягательство либо его реальную угрозу, предотвращая негативные последствия; восстановительные — прекращают состоявшееся правонарушение, возвращая существовавшее правовое положение в исходное состояние; компенсационные — минимизируют/устраняют вред, причиненный длящимся нарушением; обеспечительные — создают предпосылки для восстановления права или компенсации неблагоприятных последствий. Проведенный социологический опрос сотрудников правоохранительных органов продемонстрировал наличие устоявшейся позиции у 87% респондентов о комплексном характере обозначенной функции, которая объединяет в себе четыре относительно самостоятельных предназначения.

Нельзя не отметить предупредительную функцию, фактически направленную на недопущение реализации охранительной функции, а также воздерживающую людей от девиантного поведения благодаря предоставлению законных возможностей оперативно реагировать на любую потенциальную опасность. Реализация данного предназначения весьма успешно осуществляется как через общую, так и через частную превенцию. При этом оно не сводится исключительно к угрозе незамедлительного столкновения с соразмерными, а порой и более весомыми ответными действиями. Как отмечает Д. А. Липинский, «общая превенция начинается не с информационного воздействия в виде угрозы, которое исходит от санкции нормы права, а с закрепления гражданско-­правовых обязанностей, которые и побуждают, и понуждают субъекта к необходимому поведению»186. Факт существования подобных нормативных предписаний в совокупности с гражданским осознанием требований и запретов, изложенных в них, выступают гарантией предупреждения значительного количества правонарушений.

В то же время нельзя отрицать, что, как правило, именно критерий «своевременности сопротивления» становится определяющим фактором в желании и готовности человека совершить правонарушение. Тогда как юрисдикционная форма защиты, исходящая от государства, вынуждена сталкиваться с процессуальными и временными издержками, латентностью, коррупцией и иными обстоятельствами, минимизирующими либо вообще устраняющими возможность понести справедливое наказание. Самозащита обладает внушительным иммунитетом ко всем этим недостаткам, в связи с чем вероятность избежать уголовную ответственность находится в прямой зависимости от возможностей потенциального потерпевшего. Кроме того, рассматриваемое предназначение усиливается за счет того, что определенные меры по самостоятельному обеспечению стабильности своего правового положения не исключают возможности привлечения соответствующих механизмов государственного принуждения, регламентированных уголовным, гражданским, административным и иным законодательством.

Следуя методу формальной логики, возможно обратить внимание на наличие отдельных элементов карательного направления воздействия, присущих исследуемому институту. Подобная функция целесообразна как для превенции девиантного поведения, так и для регулирования рассматриваемой области общественных отношений. Определенные нормы, регламентирующие самозащитную деятельность, нередко предполагают либо непосредственно предусматривают причинение вреда/ущерба, взыскание неустойки, убытков, компенсации конкретных неблагоприятных последствий, изменение правоотношений, наложение обременений, истребование сатисфакции и иных действий от правонарушителя в целях обеспечения стабильности собственного правового положения. Восстановительное предназначение также в значительной степени сводится именно к ущемлению имущественной сферы другого лица. Кроме того, обозначенные меры неразрывно связаны с порицанием и осуждением, содержащими в себе карательный оттенок, благодаря негативному воздействию на психику субъекта. Вместе с тем разработанный нами терминологический аппарат обоснованно позволяет отказаться от данной функции, поскольку здесь она носит не универсальный, а частный характер, проявляется не как самостоятельный компонент системы, а лишь вспомогательный, не соотносится с целью самозащиты и способна кардинально поменять ее юридический статус за счет придания неправомерного характера. Тогда как принуждение к правомерному поведению, реализуемое в рамках самозащиты, коррелирует исключительно с обеспечением стабильности собственного правового положения, а не с задачей наказать нарушителя, законное право на реализацию которой принадлежит только государству, не делегирующему данное правомочие ­кому-либо еще. В то же время соответствующее предназначение, выражающееся в неразрывной взаимосвязи охранительного и карательного воздействия, представляется возможным определить в качестве принудительной функции, в большей степени раскрывающейся в рамках оказания содействия государственному обеспечению неотвратимости ответственности правонарушителя.

Функция действенного и своевременного правового реагирования института самозащиты состоит в обеспечении незамедлительности, быстроты и эффективности реализации конституционных гарантий защиты прав, свобод и законных интересов человека. Так, например, еще до момента возникновения уголовной ответственности, общепризнанно детерминируемой совершением преступного деяния, потенциальный потерпевший уже правомочен в одностороннем порядке применять определенные механизмы обеспечения собственного правового положения. Как отмечает Д. В. Микшис, «самозащита права на коммерчески ценную информацию выражается в целой совокупности оперативных возможностей самостоятельно нейтрализовать и вывести из строя технические средства, незаконно внедренные третьими лицами с целью ее получения, а также принять меры по дезинформации лиц, незаконно получивших засекреченные сведения, с целью предотвращения возможного ущерба от их разглашения»187. Стоит учитывать, что в большинстве подобных случаев человека интересуют не привлечение виновного к ответственности, наказание и исправление последнего и даже не восстановление социальной справедливости, поскольку все эти вопросы, как правило, связаны с несвоевременностью и длительностью юрисдикционной формы защиты, что справедливо можно определить в качестве одного из детерминантов правовой пассивности граждан. Пострадавших людей в первую очередь беспокоит скорейшее восстановление собственного правового положения, что обоснованно мотивирует их соглашаться на компромиссные и примирительные процедуры, предполагающие упрощенный и, соответственно, более быстрый порядок судебного разбирательства, даже если это означает неполное (частичное) удовлетворение его законных интересов. Самозащита в свою очередь позволяет преодолеть значительный временной разрыв между началом посягательства и моментом действительной реализации государственных гарантий защиты прав и свобод.

Закономерным фактом выступает присутствие регулятивной функции, которая наряду с охранительной, как отмечает Т. Н. Радько, «будучи противоположными по социальному назначению, не могут существовать одна без другой; подобное единство вытекает из внутренней природы права»188. Каждая правовая норма призвана реализовывать каждое из приведенных предназначений, вместе с тем это не означает их тождества в части приоритетной направленности. В функциональной иерархии института самозащиты безусловным преимуществом обладает именно охранительная составляющая, в наибольшей степени отражающая его социально-­правовую природу.

Регулятивно-­статическая функция проявляется в придании целому комплексу общественных отношений статуса «урегулированных нормами права». Статичное положение института самозащиты позволяет предоставить характеристику отдельным его элементам — соответствующим субинститутам и нормам, конкретным правам и обязанностям субъектов, а также юридическим последствиям, связанным с их реализацией в рамках образующихся правоотношений. Фундаментальное значение здесь отводится нормам, регламентированным Конституцией РФ, закрепляющим и гарантирующим право каждого человека защищать свое правовое положение. При этом устанавливаются не только целый ряд руководящих начал подобной деятельности, но и конкретизация ее отдельных способов, которые находят детальное отражение в отраслевом законодательстве. На уровне внутренней структуры определяются основания и пределы осуществления конкретных самозащитных действий, тем самым происходит их упорядочивание и государственное содействие такому поведению. Кроме того, достигаемый здесь эффект не является односторонним, поскольку он выражается и в определении обязанностей субъектов по соблюдению и исполнению нормативных предписаний.

Регулятивно-­динамическая функция находит свое отражение в воздействии общеобязательных правил на субъектов общественных отношений, что прослеживается не только в ситуации конфликта, но и на более ранних стадиях, предупреждаемых перспективой столкновения с взаимодополняющейся совокупностью непосредственных мер сопротивления, не исключающих последующего привлечения к ответственности уголовного, административного, гражданского и иного характера. Она позволяет проследить взаимосвязь между отдельными элементами института самозащиты, такими как: выбор конкретных ответных действий, определение их временных, силовых и других границ допустимости, возможность сопряжения с юрисдикционными механизмами государственной защиты.

Воспитательная функция института самозащиты проявляется в возможности и способности образующих его норм оказывать влияние на поведение людей, в особенности посредством корректирования социально неприемлемых общественных отношений в соответствии с действующим законодательством, правилами человеческого общежития, традициями, обычаями и иными легитимными установками. Фигурирующее здесь предназначение носит последовательный комплексный характер, как отмечает В. М. Баранов, «правовое воспитание в целом представляет собой целенаправленную деятельность по трансляции (передаче) правовой культуры, правового опыта, правовых идеалов и механизмов разрешения конфликтов в обществе, в целях развития правового сознания человека и правовой культуры общества»189. Определяющее значение в контексте рассматриваемого вопроса придется формированию убеждений, взглядов и поведения, основанных на гарантированности прав, свобод и законных интересов личности, обеспеченной посредством государственного признания значимости и неприкосновенности указанных благ, а также оперативности и неизбежности их защиты, поддерживаемой и реализуемой не только органами власти, но и собственнолично любым заинтересованным лицом.

В качестве планируемого результата выступает не столько «утопичное» искоренение криминальной среды, сколько минимизация корыстных, идеологических, религиозных, национальных, эгоистичных и других мотивов, детерминирующих не только преступность, но и иные антисоциальные и вредоносные явления. Институт самозащиты препятствует развитию нигилизма, прогрессирующему на фоне глобальной цифровизации, способствующей внедрению в общественное сознание ложных ценностей, основанных на вседозволенности и безнаказанности. Данная деятельность осуществляется заинтересованным субъектом, благополучие которого непосредственно зависит от успеха в ее реализации, в связи с чем противоправным намерениям противостоят соразмерные правомерные убеждения и меры, как правило, не ограниченные значительными процессуальными и временными издержками, имеющимися в институтах уголовной, административной и гражданской ответственности. Наличие определенных правовых ограничений, взаимных обязанностей и других факторов, предполагающих оперативное реагирование и незамедлительное наступление неблагоприятных последствий, выступает серьезным корректирующим механизмом в мотивации девиантного поведения.

Дуализм рассматриваемой функции проявляется в ее воздействии на правосоздание обоих субъектов «конфликтных» общественных отношений. По отношению к потерпевшему это проявляется за счет формирования готовности самостоятельно обеспечить собственное правое положение и уверенности в государственной поддержке данной деятельности, что способствует нейтрализации правовой пассивности и виктимности граждан. Известно, как отмечает Н. В. Витрук, что в ряде случаев люди не хотят и не реализуют те или иные права там, где, казалось бы, они должны были это делать (например, не жалуются при нарушении их законных интересов, не обращаются за защитой в правоохранительные органы и т. д.)190. Не представляется возможным согласиться с теми исследователями191, которые не считают отказ от реализации подобного правомочия негативным явлением, обосновывая это идеей свободного распоряжения собственными правами. Даже если учитывать содержащийся здесь демократический контекст, обозначенное «нейтральное» поведение демонстрирует гражданскую отстраненность от правовой системы общества и государства, негативно сказывается на правовой культуре, обесценивая ее отдельные элементы, одновременно с формированием ложной убежденности в правильности избранной правовой позиции прогрессирует чувство социальной несправедливости, внутренняя неудовлетворенность существующим правопорядком и органами власти, его обеспечивающими. Между тем в отдельных случаях уместно будет рести речь о потворствовании преступности, увеличении ее латентности и росте безнаказанности среди виновных лиц.

Координационная функция состоит в том, что благодаря нормам, составляющим институт самозащиты, обеспечивается оптимизация процесса реализации государственных гарантий по обеспечению прав, свобод и законных интересов человека. Наиболее совершенная форма такого процесса представляет собой непрерывное планомерное функционирование механизмов самозащитной и правоохранительной деятельности, последовательно взаимодополняющих друг друга.

То есть обозначенное предназначение непосредственно способствует установлению наиболее целесообразного соотношения самозащитных действий субъектов общественных отношений, которые не ограничиваются исключительно категориями одного порядка — физическое воздействие на правонарушителя. Еще до момента непосредственного посягательства потенциальному потерпевшему предоставляется совокупность одобряемых государством средств предупреждения опасности, которые обеспечат стабильность его правового статуса (например, специальные: использование технических средств защиты авторских и смежных прав в порядке ст. 1299, 1309 ГК РФ; общие: осуществление правомочий свободы в заключении договора [ст. 421 ГК РФ]). Отсутствие необходимого результата на указанной стадии обеспечивается возможностью его дальнейшего достижения посредством реализации фактической, истребованной либо смешанной форм самозащиты. Координация обеспечивает гибкость соответствующего механизма, тем самым придавая ему прочность и живучесть, тогда как оптимальная фиксация координационных связей позволяет существенно повысить вероятность достижения его цели. Таким образом, можно вести речь о сформированности полноценной комплексной системы, последовательно предусматривающей различные вариации обеспечения правового положения человека от момента возникновения потенциальной угрозы правонарушения до стадии удовлетворения прав, свобод и законных интересов и/или восстановления социальной справедливости.

С учетом обозначенных выше положений вполне обоснованной представляется возможность выделить функцию содействия правоохранительной деятельности192, что в узком смысле можно определить в качестве обеспечения законности и правопорядка, противодействия преступности и иному делинквентному поведению с целью охраны правового статуса человека и гражданина, общества и государства. Данное суждение в полной мере корреспондирует ч. 2 ст. 3 Конституции РФ, в соответствии с которой «народ осуществляет свою власть непосредственно, а также через органы государственной власти и органы местного самоуправления»193. Это в свою очередь позволяет говорить о положительном воздействии института самозащиты на процессы укрепления основ гражданского общества и развития форм демократии. Фактическое проявление возможных форм содействия может выражаться в непосредственном предупреждении и пресечении правонарушений, информировании правоохранительных органов о совершенном в отношении себя посягательстве, предоставлении доказательств и т. д. Подобная добровольная помощь безусловно способствует минимизации таких негативных явлений, как латентность преступности, безнаказанность виновных лиц, судебно-­следственные ошибки, процессуальная волокита, правовой нигилизм и других. Кроме того, к отдельным пересечениям рассматриваемых правовых категорий можно отнести независимую антикоррупционную экспертизу проектов нормативных актов, затрагивающих определенные законные интересы человека, внештатное сотрудничество с полицией, общественный контроль. Сокрытые в данном контексте направления взаимодействия граждан и правоохранительных органов открывают перспективы не только укрепления правосознания общества, но и восстановления доверия людей государственным структурам.

Закономерным дополнением выступает функция демократизации механизма реализации государственных гарантий обеспечения правового положения, которая предполагает переориентацию его на личность как на самостоятельный и полноценный субъект защиты соответствующих прав, свобод и законных интересов. Обстоятельная интеграция частных (индивидуальных и коллективных) направлений воздействия на общественные отношения и существенное усиление роли человека в данном процессе осуществляется благодаря делегированию ему целой совокупности правомочий (нередко различных по своему фактическому и юридическому характеру и последствиям осуществления), тождественно одобряемых и поощряемых государством независимо от их выбора в конкретной ситуации, если это не превышает установленные законом рамки допустимого поведения. Подобное направление правового регулирования, основанное на диспозитивном начале, выражающееся в свободе выбора средств и способов самозащиты (в том числе тех, которые при иных обстоятельствах будут квалифицироваться в качестве противоправных), отчетливо прослеживается в казуальным толковании ст. 37 УК РФ, положения которой «в равной мере распространяются на всех лиц, находящихся в пределах действия Уголовного кодекса Российской Федерации, независимо от профессиональной или иной специальной подготовки и служебного положения, от того, причинен ли лицом вред при защите своих прав или прав других лиц, охраняемых законом интересов общества или государства, а также независимо от возможности избежать общественно опасного посягательства или обратиться за помощью к другим лицам или органам власти»194. Возвышение «человеческого фактора» в рассматриваемом функциональном предназначении также осуществляется за счет регламентации запретов на ограничение самозащиты (например, обязанность работодателя не препятствовать работникам в осуществлении данной деятельности [ст. 380 ТК РФ]), развития и поддержки ее коллективной формы (например, возможность создавать профессиональные союзы для защиты своих интересов [ст. 30 Конституции РФ]).

Рассматриваемый комплексный институт также достаточно наглядно демонстрирует функцию процессуальной экономии, что может выражаться в сбережении времени, облегчении труда и уменьшении расходов. В ходе анализа одноименного принципа гражданского судопроизводства М. А. Гурвич справедливо определил, что тот заключается в оперативности и эффективности судебного процесса, одним из лозунгов которого служит быстрота, правильность и достижимость целей правосудия195. Самозащита выступает одним из наиболее плодотворных механизмов реализации обозначенного направления, в том числе за счет предотвращения либо упрощения соответствующих правоохранительных процедур, минимизации волокиты и порождающих ее формализма и бюрократизма, что является важным условием социалистического демократизма в ходе реализации государственных гарантий защиты прав, свобод и законных интересов человека. К конкретным вариантам проявления исследуемого феномена, например, в рамках общественных отношений, связанных с охраной интеллектуальной собственности, можно отнести направление определенному физическому или юридическому лицу уведомления о неправомерном воспроизведении топологии интегральной микросхемы (п. 1 ст. 1456 ГК РФ). Предупреждение потенциального/реального правонарушителя, истребование остановки конкретных деяний, а также принятие компромиссных и примирительных мер способно не только обеспечить баланс интересов сторон, но и исключить длительные и затратные судебно-­следственные процедуры, которые, как отмечал Н. В. Муравьев, «уничтожают все благодетельное воздействие органов правосудия, они превращаются в невыносимое бремя общественного быта, вместо того чтобы быть несокрушимым его оплотом»196.

Ограничительная функция исследуемого комплексного правового института состоит в ориентировании субъекта, осуществляющего самозащитную деятельность, на правомерное поведение за счет регламентации определенных рамок и критериев, проводящих «разделительную черту» между мерами защиты и запрещенными законом деяниями (например, ст. 108, 114 УК РФ). Реализация данного предназначения в значительной степени осуществляется посредством соблюдения баланса между опасностью происходящего посягательства и объемом ответных действий, направленных на предотвращение/нивелирование его последствий и/или последующее восстановление нарушенных прав. В то же время здесь также проявляется влияние иерархии государственных гарантий обеспечения правового положения личности, что выражается в учете специфики общественных отношений, имеющих безусловную ценность для человека, защита которых не обременяется ­какими-либо ограничениями. В частности, ст. 37 УК РФ не предусматривает возможности превышения пределов необходимой обороны от посягательства, сопряженного с насилием, опасным для жизни обороняющегося, либо с непосредственной угрозой такого197. Не менее важным аспектом в рассматриваемой функции выступает вероятность смены соответствующих ролей «преступник»/«потерпевший» в ходе осуществления правосудия, минимизация которой непосредственным образом влияет на уровень социальной напряженности и недовольства населения существующим правопорядком.

Выводы по главе

1. Предложено авторское определение функций института самозащиты, которые возможно представить в качестве основных направлений воздействия самозащитной деятельности на регулируемые и охраняемые правом общественные отношения, заключающиеся в самостоятельном, в зависимости от вида самозащиты, обеспечении стабильности собственного правового положения.

2. Выделены и раскрыты основные функции института самозащиты: охранительная (реализуемая в рамках четырех относительно самостоятельных направлений — пресекательное, восстановительное, компенсационное, обеспечительное), предупредительная, принудительная, действенного и своевременного правового реагирования, регулятивная, воспитательная, координационная, содействия правоохранительной деятельности, демократизации механизма реализации государственных гарантий обеспечения правового положения человека, процессуальной экономии, ограничительная.

Раздел 2.
ЭФФЕКТИВНОСТЬ РЕАЛИЗАЦИИ ИНСТИТУТА САМОЗАЩИТЫ ПО ДЕЙСТВУЮЩЕМУ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВУ РОССИИ

Глава 4.
Факторы, снижающие эффективность института самозащиты по действующему законодательству России198

Процессы упрочения правопорядка, укрепления государства, совершенствования гражданского общества, развития истинной природы человека закономерно связаны с различными факторами, определяющими не только материальные и временные, но и в целом фактические возможности достижения успеха в рамках того или иного направления. Исключением не является и комплексный институт самозащиты, сталкивающийся с целой совокупностью политических, этических, психологических, социальных, экономических и иных препятствий, оказывающих безусловное негативное влияние на его функционирование. При этом речь ведется не о мнимых пробелах процедуры реализации самозащитной деятельности, ее юридической оценки и контроля, результатов и последствий, а о реальных изъянах, недостатках, дефектах, выявление и анализ которых сформируют необходимый теоретико-­прикладной «фундамент» для последующей разработки системы мер по повышению ее эффективности в современных условиях.

Особая значимость в данном контексте принадлежит рискам наступления неблагоприятных последствий, которые относятся ко всем сторонам «конфликта» и даже третьим лицам, не являющимся его источником. Между тем для самого субъекта, реализующего обозначенный инстинктивный механизм, она может иметь не только фактический эффект — определенный вред или ущерб, но и юридический — риск смены своего процессуального статуса с «потерпевшего» на «правонарушителя» и привлечения к соответствующей ответственности.

Проблема неоднозначного социально-­правового восприятия, отношения и оценки базовых элементов исследуемого комплексного института в совокупности с общей несформированностью правовой культуры, обусловленной его функционированием, является крайне актуальной, что, как минимум, подтверждается пассивностью и противоречивостью правоприменительной деятельности, порой неготовой и неспособной даже к установлению факта наличия в том или ином событии признаков самозащиты. Об этом свидетельствуют и результаты проведенного социологического опроса, в рамках которого значительная часть представителей обеих групп респондентов (31% сотрудников правоохранительных органов и 64% иных граждан, не входящих в первую категорию) затруднились с установлением ее характерных черт в таких феноменах, как «забастовка», «крайняя необходимость», «миграция», «митинг», «референдум».

С учетом этого становится очевидным, что эффективность института самозащиты не является простым однопорядковым показателем, поскольку раскрывается не только через объективный факт оказания сопротивления внешней угрозе нарушения собственных прав, свобод и законных интересов, а еще и требует соотношения фактических и юридических результатов и последствий данной деятельности для каждой из участвующих сторон «конфликтных» общественных отношений. Достаточно часто и наглядно данная проблематика демонстрируется благодаря судебно-­следственной практике. Так, например, обратимся к уголовно-­правовому аспекту самозащиты: поздно вечером 28-летняя Александра Иванникова возвращалась домой, где ее ждали муж и грудной ребенок. Она остановила таксиста-­частника. За рулем «Жигулей» сидел 23-летний Сергей Багдасарян. Как только Александра села в машину, тот заблокировал двери, отвез пассажирку в темный переулок, где потребовал от нее орального секса. Уговоры на насильника не подействовали, он спустил брюки и трусы, схватил Александру за голову, попытался принудить ее к сексу силой. В короткой схватке побеждал молодой здоровый мужчина. В отчаянии женщина дотянулась до сумочки, выхватила оттуда небольшой кухонный нож (который носила при себе, опасаясь нападений) и ударила им таксиста в бедро, после чего выбралась из машины. Била наугад — лишь бы он ее отпустил. К несчастью для Багдасаряна, удар пришелся в бедренную артерию, хлынула кровь, а поскольку он находился в состоянии опьянения, то не смог наложить себе жгут. От большой потери крови Багдасарян скончался еще до прибытия скорой помощи199.

Данное дело прошло практически все судебные инстанции. Аргументы Александры Иванниковой о том, что она не превышала пределов необходимой обороны, на протяжении 18 месяцев подвергались сомнению со стороны правоприменителей. В первоначальной редакции обвинение было ей предъявлено по ч. 4 ст. 111 УК РФ. Позже оно было переквалифицировано на ч. 1 ст. 107 УК РФ. Впоследствии Люб­линский суд города Москвы признал ее виновной в аффектированном убийстве и приговорил к двум годам лишения свободы условно.

Дело Иванниковой получило большой общественный резонанс, состоялись уличные акты протеста. Только благодаря этому и энергичному вмешательству правозащитников и юридической общественности приговор по делу в порядке надзора был отменен и Иванникова была оправдана за отсутствием в ее действиях состава преступления.

Сам факт того, что окончательное решение по делу было принято в порядке надзора, говорит о существующих проблемах в области юридической оценки самозащитной деятельности и, как результат, самой ее реализации. Необходимая оборона является субъективным правом гражданина, поэтому ему и решать — воспользоваться им, уклониться или прибегнуть к помощи других200. Однако на пути к реализации своего права возникает весьма серьезный «противовес» — высокая вероятность переквалифицироваться из категории жертвы в категорию нарушителя закона. Как отмечает С. В. Надтока, только 24,3% опрошенных им граждан считают, что закон в большей мере защищает законопослушного человека, а 75,7% утверждают, что приоритетом правовой охраны является преступник. Среди сотрудников правоохранительных органов так считают 37,1% и 62,9% опрошенных соответственно. Сами преступники (уже осужденные судом) также придерживаются аналогичного мнения — 47,1% и 52,9% опрошенных. Поэтому не случайно, что лишь 5,7% опрошенных граждан считают, что государство обеспечивает их безопасность. Среди сотрудников правоохранительных органов таковых 22,9%, а среди осужденных преступников — 37,1%201.

Масштаб проблемы существенно расширяется тем, что в стороне не остались субъекты, непосредственно задействованные в осуществлении оперативно-­разыскных мероприятий и охране общественного порядка. Множество негативных примеров привлечения к уголовной ответственности за превышение служебных полномочий, выразившиеся в применении физической силы, специальных средств или огнестрельного оружия, фактически демотивируют стражей правопорядка оказывать должное сопротивление его нарушителям.

Так, 31 октября 2020 г. мужчина кавказской национальности напал на двоих сотрудников полиции напротив здания ГУ МВД России по г. Москве. Злоумышленник не был вооружен, но тем не менее ему удалось нанести им телесные повреждения, после чего он даже попытался завладеть табельным оружием одного из них. Вместо того, чтобы применить к нему специальные средства или огнестрельное оружие, постовые фактически не приняли по отношению к нападавшему никаких мер и даже пытались убежать от него202. В различных источниках информационно-­телекоммуникационной сети Интернет можно обнаружить видеозаписи, на которых дебоширы в процессе их задержания избивают сотрудников патрульно-­постовой службы, не способных применить специальные средства для обезвреживания правонарушителей. Подобные примеры не лишены и трагичных исходов. Проведенное социологическое исследование продемонстрировало достаточно высокий уровень «виктимности» сотрудников правоохранительных органов. 54% респондентов в случае насильственного нападения на них примерно равного по телосложению и возрасту преступника предпочитают применение физической силы в качестве способа самозащиты, 27% — специальные средства, 11% — огнестрельное оружие, 8% постараются избежать применения указанных выше способов за счет ненасильственных путей разрешения конфликта (убеждения, угрозы, привлечения внимания окружающих и т. д.). Основной причиной подобного выбора выступает страх привлечения к уголовной ответственности за превышение должностных полномочий (81%), который сдерживает даже инстинкт самосохранения. Примечательно, что вторая группа респондентов при моделировании аналогичной ситуации имеет более адекватные результаты: только 21% раждан выбирают безоружный физический контакт с нападающим, 48% применят палку специальную резиновую, 12% — пистолет Макарова, 3% постараются избежать насильственных способов, 16% затруднились с ответом.

Эффективность комплексного института самозащиты неразрывно связана с общенациональным осознанием приемлемости и допустимости права на самозащиту. Масштаб проблемы настолько велик, что заставляет задумываться о крайних мерах — возведение права в ранг обязанности путем создания централизованного механизма реализации. Независимо от отрасли российского права, каждому субъекту необходимо обладать однозначным представлением о сущности самозащиты и ее основных принципах, что способствует формированию уверенности в правомерности своих действий и обеспечит должные возможности по отстаиванию своих законных интересов. Желаемый результат в обозначенном направлении не может быть одномоментно достигнут посредством внесения разовой точечной инновации в юридическое поле, даже фундаментальный кодифицированный правовой акт не сможет оперативно решить эту проблему. Только постепенное системное воздействие на действующие источники регулирования основных общественных отношений позволит сойти с «порочного пути» наказания за попытки защиты своих прав в сторону наказания за попытки их нарушения.

Тем не менее намеченный курс не должен создавать дополнительные возможности по злоупотреблению правом. Управомоченный субъект при отсутствии условий, препятствующих объективной оценке сложившейся ситуации (непосредственная опасность жизни или здоровью), обязан отталкиваться от принципа соразмерности при выборе средств осуществления самозащиты и определении объема их реализации203.

Так, например, подобное нарушение было выявлено в ходе гражданского спора по договору на поставку электроэнергии между ОАО «КСК» и ООО «Теплосеть», согласно которому последнее обязалось оплачивать приобретаемую электроэнергию и оказанные услуги ОАО «КСК». В ходе чего у ООО «Теплосеть» образовалась задолженность. Поскольку она не была погашена, ОАО «КСК» решило реализовать свое право на самозащиту посредством отключения от электроэнергии указанных котельных. Однако квартальная котельная обслуживает жилые дома, муниципальное учреждение дополнительного образования для детей «Детская художественная школа» и другие социально важные объекты. В результате произошел срыв отопительного сезона на объектах социальной сферы, что, соответственно, привело к нарушению прав несовершеннолетних на благоприятные условия для получения образования.

Несмотря на действительное появление права на самозащиту своих законных интересов, в силу нарушения контрагентом ответчика условий договора, последствия отключения электроэнергии оказались несоразмерными произошедшему нарушению, что можно расценить не иначе, как превышение пределов допустимых действий, поскольку ОАО «КСК» могло реализовать свое право на самозащиту посредством обращения в суд для взыскания образовавшейся задолженности.

Тем не менее лишь в кассационной инстанции произошло удовлетворение исков о признании незаконными действий по введению частичного ограничения режима потребления электроэнергии и об обязании возобновить подачу энергии, поскольку ответчик применил такой способ самозащиты права, который привел к грубому нарушению прав граждан-­потребителей, добросовестно оплачивающих предоставляемые им услуги, что является злоупотреблением правом и ситуацией извлечения выгоды из доминирующего положения на местном хозяйственном рынке204.

Изложенное наглядно демонстрирует, что эффективность комплексного института самозащиты в равной мере определяется законодательной, правоприменительной и интерпретационной деятельностью, согласованность которых призвана обеспечить не только фактическое отстаивание собственных прав, свобод и законных интересов, но и минимизацию неблагоприятных последствий для всех сторон конфликтных общественных отношений и третьих лиц, а также адекватную юридическую оценку произошедших событий, предотвратив тем самым эскалацию социальной напряженности и серьезный общественный резонанс205.

Таким образом, указанный показатель в контексте предмета исследования можно определить как свой­ство, определяемое совокупностью сущностных и содержательных характеристик общественных отношений, складывающихся в связи с необходимостью осуществления самозащитной деятельности и ее социально-­правовой оценки, раскрывающееся в рамках способности своевременно, оперативно, рационально и правомерно использовать собственные силы и средства для обеспечения стабильности своего правового положения при минимальных рисках наступления неблагоприятных последствий.

Как ни парадоксально, но современное отечественное нормативное регулирование способно похвастаться своей стабильностью именно в аспекте изменчивости, будь то точечная или кардинальная инновация, этот процесс уже стал для граждан ­чем-то обыденным и, к сожалению, формирующим негативное отношение к правотворческому процессу. Анализ различных противоречащих друг другу судебных вердиктов по одному и тому же делу или по сходным делам вызывает досадное ощущение, что законы можно растягивать или сжимать как гармошку и извлекать из них мелодию, которую хочется услышать206. Несмотря на это, предназначение инновации (от лат. innovatio — обновление)207 заключается преобразовании, эволюции действующего законодательства в сторону улучшения всех сфер социальной жизни, что выступает одной из приоритетных задач государства. В связи с этим речь ведется не столько о сбавлении или приостановлении темпов модернизационных процессов, сколько об их обстоятельности и прогнозируемой эффективности, к основным общим критериям которой в рамках комплексного института самозащиты следует отнести объективные показатели, демонстрирующие соотношение фактов:

— самозащиты по конкретной группе судебных дел с общим количеством дел данной категории за примерно равный промежуток времени;

— успешной реализации цели самозащиты и частичного или полного отсутствия ее достижения;

— самозащиты и юридического признания ее правомерности уполномоченными органами государственной власти;

— признания правомерности/неправомерности самозащиты судом первой инстанции, в апелляционном, кассационном и надзорном производстве.

В обозначенную группу также следует отнести соотношение затрат, понесенных в связи с реализацией самозащиты, с теми реальными положительными результатами, полученными благодаря ее осуществлению. Особую значимость здесь имеют уровень и степень общественной протестной активности, обусловленной диссонансом правосудия и социальной справедливости. Данное обстоятельство осложняется еще и тем, что последняя категория выступает весьма многосторонним и трудноопределимым феноменом, как писал в свое время Э. Танон, «он затрагивает столько разнообразных и сложных чувств, что нет возможности выразить его в одной формуле»208. Тем не менее стоит подчеркнуть, что речь не ведется об абсолютном единстве мнений, которое выступает недостижимой утопией и фактически не обладает ­какой-либо существенной ценностью как для правового государства, так и для гражданского общества. В относительном большинстве случаев позиции как минимум защитника и обвинителя по произошедшим событиям будут не совпадать, что соответствует принципу состязательности сторон, выступающему одной из фундаментальных основ механизма реализации гарантий прав, свобод и законных интересов человека. В рамках поставленной перед данной главой задачи наиболее «ощутимым» показателем эффективности являются именно те случаи, когда факт официальной квалификации самозащиты противоречит устоявшемуся общественному сознанию, основанному на надежде в защищенности собственного правового положения и государственной поддержке, уверенности в очевидной допустимости конкретных деяний, а также убежденности в их естественно-­правовой справедливости.

Приведенные элементы в равной мере зависят и от показателей субъективного характера, определяющих рассогласованность восприятия, отношения и оценки конкретного проявления самозащитной деятельности со стороны обороняющегося, нападавшего, иных задействованных и незадействованных в произошедшем лиц, правоохранительных и иных органов власти, а также общества и государства в целом.

В то же время к числу более конкретизированных критериев эффективности исследуемого комплексного института можно отнести: а) своевременность и оперативность обеспечения собственного правового положения; б) степень гарантированности самозащитной деятельности; в) взаимодействие с юрисдикционными формами защиты; г) сокращение сроков рассмотрения дел и их количества; д) уровень правовых, социальных и иных рисков, обусловливающих способность и готовность к осуществлению самозащиты; е) число новых конфликтных ситуаций, возникающих в связи с ее реализацией; ж) увеличение доли граждан, считающих самозащиту оптимальным способом разрешения правового конфликта209.

Определение критериев эффективности позволяет сконцентрироваться на конкретных дефектах и пороках положительного права, изучение которых открывает возможности лучшего усвоения его роли и понимания возможностей этого способа реализации государственных гарантий обеспечения прав, свобод и законных интересов человека.

В первую очередь следует обозначить, что факторы, снижающие эффективность рассматриваемого комплексного института, носят многосторонний характер: одни являются основаниями конфликтных отношений либо усиливают уровень конфликтности, другие препятствуют реализации самозащиты, третьи затрудняют ее правовую оценку. В то же время в их числе есть совокупность обстоятельств общего характера, обусловленных спецификой современного состояния общественных отношений, в целом негативно влияющих на механизм реализации государственных гарантий в сфере обеспечения правового положения человека:

1. Социально-­экономические факторы: эскалация социальной напряженности, которая ведет к психологической усталости граждан и росту их агрессивности, нестабильное экономическое положение в стране, в частности, в связи с многочисленными санкциями, введенными в отношении Российской Федерации из-за кризиса на Украине; повышенный уровень конфликтности и нервозности; наличие кризисных явлений во многих сферах жизнедеятельности; социальное расслоение общества (в частности, по уровню доходов различных групп населения) и неравномерное распределение ресурсов, что, по большому счету, обусловливает трудности в выстраивании между сторонами конфликта диалога с учетом разрозненности таких аспектов, как имущественное положение и социальный статус каждой из сторон; выраженное существование препятствий (барьеров) возможностям смены человеком своего социального слоя в контексте восходящей социальной мобильности (к примеру, препятствий, связанных с расой, полом и возрастом, наличием денежных средств и т. п.), а также недостаточная прозрачность и слабое развитие действующей системы социальных лифтов; относительно низкая и условная эффективность социальных институтов, в особенности такой их разновидности, как экономические, которые не в полной мере позволяют обеспечивать желаемые цели и интересы отдельных социальных групп.

2. Правовые факторы: неразвитость теории самозащиты прав человека, в том числе обусловленная отсутствием исследования ее природы как комплексного института действующей системы российского права; отсутствие специальных мер правового воспитания в связи с реализацией отдельных проявлений самозащиты; сложный системный характер данного института в системе отечественного законодательства, сопровождающийся отсутствием специального нормативного акта, упорядочивающего и разъясняющего особенности функционирования общественных отношений в данной сфере; наличие отдельных законотворческих пробелов, коллизий, противоречий и иных недостатков правоприменения соответствующих самозащитных норм.

3. Политические факторы: наличие концептуальных проблем, связанных с правовым регулированием, при котором доминирующее место занимают властно-­императивные предписания, а именно излишняя централизация и императивность; малоразвитые в политическом режиме государства демократические начала (к примеру, связанные с недостатками избирательных систем и наличием различных цензов); неоформленность государственной идеологии, что предопределено положениями Конституции РФ, и незавершенный процесс становления институтов гражданского общества, от которого зависит построение правового демократического государства, — все это влечет за собой отсутствие постижения роли самозащиты как социального института и отсутствие устойчивых социально значимых норм и ценностей.

4. Организационно-­информационные факторы: неудовлетворительное информационное освещение самозащитной деятельности, в особенности в средствах массовой информации; неведение значительного большинства граждан об их правомочиях по самостоятельному обеспечению собственного правового положения (неосведомленность об имеющихся подобных механизмах, а также основаниях и особенностях их реализации, в том числе критериях правомерности); отсутствие опыта осуществления самозащитной деятельности.

5. Культурно-­ценностные факторы: упадок морально-­нравст­вен­ных стандартов (в том числе касающихся честности, порядочности, доброжелательности и взаимоуважения) в общественной среде; эскалация проблем осуществления должного, качественного контроля над миграционными потоками, в том числе процесса интеграции мигрантов в социальную систему и их культурной адаптации (признание ими устоев, норм и ценностей принимающего общества); конфронтация различных идеологических течений, в особенности радикальных религиозных течений и многообразных видов субкультур, устоявшейся традиционной культуре государства и мировым религиям; разноплановость психологических элементов, отражающих специфику субъективных начал сторон конфликта; неуверенность в возможности противостояния групповым, массовым нарушениям; низкий уровень компетенций и знаний по организации (включая подготовку и ведение) переговорного процесса; неразвитость культуры компромиссов, а также почитания традиций в процессе ведения переговоров; недооценка силы закона; отсутствие чувства защищенности; неуверенность в принципиальности и неподкупности должностных лиц правоохранительных органов; отдельные предрассудки, связанные с национально-­правовыми и национально-­психологическими традициями.

Приведенные обстоятельства в значительной мере обосновываются и раскрываются через положения, ранее описанные в тексте данного исследования, в связи с чем считаем целесообразным рассмотреть именно факторы частного характера, специальная направленность которых в большей степени отражает проблематику эффективности комплексного института самозащиты.

Фактором, имеющим существенное негативное влияние в данном контексте, являются широкие возможности по злоупотреблению правом, кардинально деформирующему природу самозащитной деятельности на противоправное поведение. Наличие их лишь способствует укоренению уже устоявшегося обвинительного уклона210 в отечественном судопроизводстве, который наряду с этим детерминирует еще одно обстоятельство, снижающее эффективность исследуемого феномена, а именно правореализационные риски, выражающиеся в совокупности неблагоприятных последствий фактического и юридического характера. В настоящее время наиболее остро данная проблематика проявляется именно в контексте необходимой обороны, которая чаще всего ассоциируется гражданами с институтом самозащиты. «Есть десятки случаев в маленьких городах России, — справедливо писал корреспондент газеты В. Былинский, — когда людей, посмевших поднять руку на преступника, держат в СИЗО, выбивают «нужные» показания, судят, приговаривают к реальным или условным срокам лишения свободы… Правосудие просто не способно защищать интересы простого небогатого россиянина»211.

Таким образом, несмотря на значительный уровень регламентации правоприменения самозащиты, уголовный закон предоставляет условия, вынуждающие субъекта самозащиты обеспечивать свое правовое положение на границе допустимого, необходимого и законного.

Традиционно для правоохранительной деятельности на первый план здесь выходит превышение соответствующих пределов дозволенности, которые вызывают многочисленные дискуссии не только на доктринальном поле, но и на практике. Фактически данные факты выступают краеугольными камнями в подобной категории уголовных дел, так как именно от них зависит наклон «чаши весов» правосудия, когда потерпевший может либо отстоять свои права, либо изменить свой процессуальный статус на «обвиняемого» и получить судимость.

Статья 37 УК РФ гласит: «Защита от посягательства, не сопряженного с насилием, опасным для жизни обороняющегося или другого лица, либо с непосредственной угрозой применения такого насилия, является правомерной, если при этом не было допущено превышения пределов необходимой обороны, то есть умышленных действий, явно не соответствующих характеру и опасности посягательства»212. Таким образом, пределы необходимой обороны представляют собой ни что иное, как юридическую фикцию, обусловленную предположением о том, что человек, подвергшийся нападению и находящийся в стрессовом состоянии, способен не только оценить характер и опасность посягательства, но и сохранить самообладание, а также действовать согласно указанным показателям. Подобная формула невиновности достаточно обозрима и приемлема, если ее увидеть на листе бумаги, однако в действительности она показывает крайне низкие показатели своей эффективности.

Причиной этому выступают разночтения в толковании отдельных технико-­юридических категорий, используемых при регламентации необходимой обороны в уголовном законе. Прежде всего, стоит обратить внимание на необходимость осознания обороняющимся того, что осуществляемое в отношении него посягательство, не сопряжено с насилием, опасным для жизни. Если руководствоваться уголовно-­правовыми категориями, то здесь придется вести речь «о причинении вреда здоровью, создающего реальную угрозу для жизни обороняющегося или другого лица (например, ранения жизненно важных органов); применении способа посягательства, создающего реальную угрозу для жизни обороняющегося или другого лица (применение оружия или предметов, используемых в качестве оружия, удушение, поджог и так далее)»213. Таким образом, у потерпевшего фактически имеется только два относительно обозримых условия, необходимых для того, чтобы он мог, не опасаясь за свою свободу, защищать собственную жизнь.

В первом случае ему следует дождаться повреждений его внутренних органов, после чего возникает проблема, касающаяся способности и возможности дальнейшей самозащиты. Во втором — убедиться в наличии способа посягательства, который может повлечь за собой причинение смерти. Однако становится неясным вопрос о способах и средствах самозащиты. Кроме того, у граждан не остается шансов на ее реализацию, поскольку закон существенно ограничивает нас на том этапе, когда нашей жизни еще нет непосредственной угрозы в силу того, что самозащита становится юридически правомерной лишь тогда, когда наступает стадия максимального риска для нашей жизни. Стоит отметить, что приведенные выше трактовки являются примером казуального толкования уголовного закона и не носят (не должны носить) обязательный характер. Тем не менее именно ими руководствуются суды и другие правоохранительные органы при принятии своих решений по вопросу соблюдения/превышения пределов необходимой обороны.

Одним из факторов, негативно влияющих на исследуемый комплексный институт, выступает социальный инфантилизм, не позволяющий рационально оценивать правовой статус личности и учитывать особенности его реализации в различных общественных отношениях, смешивающий правомерную самозащиту и неправомерное поведение, порой выходящее фактически за все разумные пределы. В современном мире, переживающем эпоху глобальной информатизации, нередко встречаются ситуации саморасправы над насильниками, педофилами и другими преступниками214, что недопустимо, но объяснимо как минимум с точки зрения психологии, однако исключением здесь не выступают даже врачи, поставившие неточный диагноз, повлекший тяжкие последствия, а также сотрудники полиции, участвующие в разгоне несанкционированных митингов и другие лица, чье поведение не должно детерминировать потребность в самозащите215. Так, «ночью 13 августа 2016 года в Минеральных Водах в результате составления на местного жителя административного протокола по причине нарушения правил дорожного движения на место происшествия прибыли родственники водителя. Несогласие с действиями двух сотрудников ДПС выражали семь человек, в том числе женщина и несовершеннолетний ребенок. Свой протест они предпочли совместить с применением физической силы — били по лицу, хватали за одежду и «причиняли боль», согласно показаниям правоохранителей. Но и на этом нападающие не остановились: они забросали полицейских камнями»216. Достаточно распространены подобные факты «отстаивания» собственных интересов и в сфере здравоохранения, в частности 10 июня 2018 г. в Новосибирске свое несогласие с назначенными анализами мужчина не смог ограничить словесной формой, в результате чего спор с врачом завершился для последнего ударом в голову и, как следствие, сотрясением головного мозга. Тогда как по отношению к нападавшему не было принято достаточных, по мнению врачебного сообщества, мер: «По результатам проверки принято решение об отказе в возбуждении уголовного дела по основаниям, предусмотренным п. 2 ч. 1 ст. 24 Уголовно-­процессуального кодекса РФ (отсутствие в деянии состава преступления). В отношении правонарушителя составлен административный протокол по ст. 6.1.1 Кодекса об административных правонарушениях РФ (побои) и направлен в суд для рассмотрения по существу. Никакой компенсации пострадавшему не выплатили»217. Подобное откровенно девиантное поведение совершенно необоснованно смешивается и отождествляется в общественном сознании с появлением самозащитной деятельности, находит одобрение в определенной социальной среде и впоследствии выражается в фактических неправомерных действиях, информационной поддержке и идеологическом одобрении.

Фактором, снижающим эффективность рассматриваемого комплексного института, выступают неправовые и мнимые проявления самозащитной деятельности, обесценивающие его функциональное предназначение за счет самостоятельного воспрепятствования гарантиям реализации собственного правового положения. К таковым в отдельных случаях следует относить гражданское неповиновение и бездействие (например, отказ от участия в выборах), препятствование нормальному функционированию общественных отношений (например, блокировка автомобильных путей), уклонение от исполнения воинской, служебной, трудовой, семейной, образовательной и иной гражданской обязанности (например, посредством симулирования болезни), голодовку, членовредительство, а также самоубийство и угрозу его совершения.

Достаточно распространенным явлением выступают голодовки, объявляемые работниками сфер здравоохранения218 и образования219, однако исключением не являются даже военнослужащие220 и сотрудники правоохранительных органов221. Как правило, данная протестная активность связана с трудовыми спорами. Так, по данным Центра мониторинга и анализа социально-­трудовых конфликтов Санкт-­Петербургского гуманитарного университета профсоюзов, в 2020 г. их было зарегистрировано рекордное количество — 194. При этом 29% из них даже не связаны с нарушением прав рабочих, в связи с чем закономерно, что 32% от общего количества завершились отказом в удовлетворении выдвинутых требований, 36% — удовлетворены полностью и 32% — частично222.

Обозначенная неправовая форма самозащиты демонстрирует свою распространенность и в других сферах общественных отношений. В 2021 г. во Владивостоке голодовка помогла 97-летней пенсионерке вернуть квартиру. Ветеран Великой Отечественной вой­ны была вынуждена пойти на такую меру, когда родственники отобрали у нее «однушку» и отказывались ее добровольно освобождать. На протест обратили внимание в соцсетях, женщине удалось вновь получить права на недвижимость через суд223.

Несмотря на условную результативность стоит подчеркнуть, что данная деятельность, во-первых, сопряжена с необоснованными рисками наступления крайне неблагоприятных последствий, во-вторых, олицетворяет неверное восприятие и соединение таких основополагающих элементов демократии, как личное право и правопорядок, в-третьих, укореняет приемлемость в правовом государстве неправовых форм поведения, в-четвертых, деформирует саму сущность самозащиты, так как связана с самостоятельным добровольным посягательством на собственные права, свободы и законные интересы, в-пятых, препятствует становлению и развитию правовой культуры в сфере реализации гарантий самостоятельного обеспечения собственного правового положения. Более того, подобная самозащитная акция нередко сопровождается другими разновидностями девиантного поведения. Так, 13 апреля 2022 г. в Дмитровграде осужденные колонии устроили массовые протесты в связи с объявлением обысков у них в камерах: 12 человек объявили голодовку, 30 начали показательно резать себе руки, также 1 заключенный ударил в лицо сотрудника учреждения224. Еще в 2018 г., по свидетельству заместителя директора ФСИН Валерия Максименко, в местах лишения свободы, СИЗО и исправительных колониях 760 заключенных объявляли голодовку225. Голодовка и членовредительство — не только опасное, но и относительно бессмысленное самоистязание. Этот вид самозащитного протеста является весьма дорогостоящим, он ложится нелегким бременем на налогоплательщиков, отвлекает сотрудников ФСИН от выполнения текущих обязанностей с ущербом для содержания иных заключенных. Каждый случай голодовки системой ФСИН рассматривается индивидуально, за жизнь заключенного, отказавшегося от пищи, идет борьба: его переводят в медсанчасть, с ним работают психологи и медики, при необходимости они получают импортные питательные (как и космонавты) смеси. Голодающих посещают правозащитники, стараясь убедить заключенных прекратить акцию.

Найти баланс интересов личности и государства в такого рода ситуациях весьма сложно. Думается, с учетом экономического фактора желательно проводить «раннюю диагностику» поведения заключенных, которые активно протестуют против действий следователя и приговоров судов. Если своевременно помочь им с обращениями и жалобами в национальные и зарубежные правозащитные инстанции, то, по всей видимости, число голодовок можно резко сократить.

Уровень опасности и деструктивного влияния неправомерной самозащиты отчетливо демонстрируется не только на примерах самочленовредительства, в крайних случаях гражданское общество «потрясают» факты самоубийств либо угрозы их совершения. Так, 18 июля 2012 г. Валентина Герасимова совершила акт самосожжения в общественной приемной «Единой России» в Новосибирске из-за квартирного вопроса. Женщина обратилась за государственной помощью еще в сентябре 2011 г., пытаясь признать мошенниками строительную компанию ООО «Новосибирская строительная компания» и вернуть полагавшиеся ей проценты и неустойки за долгое строительство дома и не удовлетворившее ее качество квартиры, ей было оказано более 30 консультаций, однако имевшуюся проблему это разрешить не помогло. В результате попытки самосожжения пострадали четыре сотрудника приемной, женщина была доставлена в больницу с ожогами 80% поверхности тела. На втором этаже четырехэтажного здания возник пожар площадью 70 квадратных метров, из здания были эвакуированы 87 человек226.

В данном контексте отчетливо прослеживается еще один фактор, снижающий эффективность комплексного института самозащиты, а именно отсутствие юридического механизма, обязывающего государственные органы и должностных лиц реагировать на факты неправовой самозащитной деятельности, изучать и расследовать их детерминанты, чтобы не допустить подобных событий в будущем. Как отмечает В. М. Баранов, «необходима официальная письменная оценка власти каждого такого случая, другой вопрос — какова будет оценка и кто будет нести ответственность за нее, но позиция власти должна быть выражена и обнародована»227. При этом речь не ведется о потворстве соответствующим проявлениям девиантного и антисоциального поведения, необоснованные и неправомерные притязания не только можно, но и нужно отвергать, в том числе привлекая виновных лиц к ответственности за общественно опасные действия и наступившие последствия. Целесообразность введения подобного механизма находит свое подтверждение и в рамках проведенного социологического исследования: в первой группе респондентов 37% опрошенных сотрудников правоохранительных органов поддерживают данную идею, более того, 54% отмечают необходимость не только публичной правовой оценки, но и государственного порицания, способствующего формированию социального отрицания и осуждения подобных фактов. Во второй группе респондентов аналогичные ответы предоставили 46% и 34% соответственно.

В отсутствие этого механизма прогрессирует пассивность гражданского общества, которое реагирует исключительно на громкие дела и только на их первоначальной резонансной стадии, что впоследствии закономерно приводит к общей стагнации политической жизни и деформации правовой культуры, когда действительные социальные проблемы предпочитают игнорировать и замалчивать, а не искать пути их преодоления и решения.

Так, например, в контексте приведенного выше факта самосожжения в Новосибирске спустя год общественная приемная «Единой России» официально отчиталась о принятых мерах, в рамках которых основной акцент был сделан на переезде в другое здание и усилении мер безопасности. Закономерная общественная реакция не заставила себя ждать. Политолог Д. Пучкин указал, что «руководство приемной вело себя не очень корректно, потому что не было выражено соболезнования, вместо этого были разговоры по поводу ­каких-то провокаций и проведенной работы. Все это нанесло в общественном мнении такой ощутимый ущерб репутации общественной приемной, что даже информация о планируемой смене руководства внимания у политического бомонда не вызвала»228. Правозащитник и бывший сенатор от Новосибирской области А. Мананников также выразил негодование и несогласие в связи с отсутствием реакции властей: «Здесь человек вступился за справедливость, но справедливость не востребована, раз никто не отреагировал. Речь не о повторении поступка, а об отклике»229.

Развитие идеи взаимосвязи и сопряженности факторов, снижающих эффективность рассматриваемого комплексного института, находит свое отражение на примере уклонения от исполнения определенных гражданских обязанностей. Так, в осенью 2020 г. в Лефортовском областном военном комиссариате Москвы призывник Илья Шестаков перерезал себе вены. По его мнению, таким образом он защищал свою свободу и антивоенные убеждения230. Другой пример: пытаясь спасти от армии сына, который был накануне арестован за уклонение от призыва, кубанский фермер Михаил Сажин из станицы Тбилисской несколько часов подряд угрожал самосожжением231. В большинстве случае подобные акции мнимой самозащиты предпринимаются для того, чтобы привлечь внимание и посредством не столько правовых, сколько социальных механизмов решить собственную проблему, в действительности определяемую не правонарушением, а нежеланием и/или несогласием с определенными гражданскими или иными обязанностями.

Уклонение от призыва в армию нередко «обосновывается», а точнее «выдается» призывниками и их родителями за самозащиту — якобы в воинских частях процветает дедовщина, велик травматизм, имеются факты гибели солдат. Официальная статистика свидетельствует, что за последние 5 лет число граждан, уклонившихся от призыва на военную службу, т. е. не прибывших по повестке в военкомат и на сборный пункт, сократилось с 6157 (осень 2014 г.) до 1613 человек осенью 2018 г.232 Можно дискутировать: много это или мало для России, точны ли цифры или существует латентное уклонение от военной службы. Для целей настоящей работы это не имеет существенного значения, поскольку поставленная задача зациклена на негативных факторах, в числе которых фигурирует ложность самозащитной мотивации. Деяния субъектов лишь маскируются идеей обеспечения стабильности собственного правового положения, однако оно определяется не только правами, свободами и законными интересами, в него также входит совокупность определенных обязанностей, связанных с воспитанием, образованием, выполнением гражданского и служебного долга, и другие, уклонение от которых выступает истинной целью данного лица.

В контексте пробельности правового механизма реализации самозащиты можно вести речь об отсутствии юридических запретов лжесвидетельствования преступника, предпринимаемого в надежде воспрепятствовать правосудию, минимизировать наказание, в идеале — избежать уголовной ответственности, которая в гуманитарной доктрине, как правило, ассоциируется с обязанностью претерпеть меры государственного принуждения (М. Д. Шаргородский, М. П. Карпушин, В. И. Курляндский)233. Обозначенная проблема осложняется тем, что не только граждане и практические сотрудники234, но и многие правоведы включают дачу ложных показаний в предусмотренное законом право на защиту. Так, например, И. Л. Петрухин ссылается на то, что «противоположная точка зрения является «глубоко ошибочной и вредной для практики», так как допускает смешение права юридического и морального: с законотворческой позиции подобный факт является правомерным, так как он не нарушает никаких правовых запретов и велений; с нравственной точки зрения всякая ложь заслуживает порицания, поскольку она противоречит этическим нормам, в связи с чем нелогично и непоследовательно признавать право обвиняемого не давать показания и вместе с тем не признавать за ним право на дачу ложных показаний»235. Осуждая подобные умозаключения, считаем необходимым подчеркнуть, что регламентированная ст. 51 Конституции РФ возможность не свидетельствовать против самого себя распространяется не только на преступника, указанное правомочие касается общего субъекта, т. е. всех людей, независимо от их процессуального статуса, что совершенно не тождественно государственному одобрению и тем более поддержке данного поведения, фактически олицетворяющего неповиновение и сопротивление правосудию. По мнению В. Д. Адаменко, «дача заведомо ложных показаний с целью избежать уголовной ответственности есть удовлетворяемый государством интерес, ибо в законе закреплена презумпция невиновности и существуют органы, на которых лежит обязанность доказать все пункты обвинения, независимо от объяснений обвиняемого»236. Следуя данной логике, правоохранительные органы должны «скептически» относиться к допросу преступника, однако данное следственное действие так же, как и другие, образуют доказательственную базу. Подтверждение наличия вины, равно как и ее отсутствие, формируется не независимо, а с учетом информации, полученной от всех участвующих лиц, большинство из которых подлежат уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний по ст. 307 УК РФ. Закон предоставляет преступникам лишь право не свидетельствовать против себя, более того, он не возлагает на него обязанность доказывать свою невиновность (как это присутствует, например, в гражданском судопроизводстве), что даже в совокупности совершенно не свидетельствует о правомерности откровенного обмана в уголовно-­процессуальных правоотношениях. Подобный лояльный законотворческий подход вынуждает следственные органы проверять неограниченное количество «фантастических» версий, способствует волоките, затягивает процедуру разбирательства по делу и, соответственно, влечет многомиллиардные финансовые затраты, покрываемые за счет средств налогоплательщиков. При этом не стоит забывать о моральном вреде, причиненном обществу и правоохранительной системе в целом, а также институту самозащиты в частности.

Еще одним фактором, снижающим эффективность исследуемого феномена, является противоречие частного и публичного права, детерминирующее конфликт противоположных самозащитных интересов. Достаточно отчетливо актуальность данной проблемы проявилась благодаря распространению новой коронавирусной инфекции COVID-19 в России в 2020 г. в контексте формирования коллективного иммунитета. На протяжении трех лет с момента возникновения пандемии Президент РФ В. В. Путин и многие другие представители государственного аппарата неоднократно заявляли о необходимости вакцинации, призывы к которой как в отечественной, так и в зарубежной практике не ограничились одним лишь методом убеждения. Когда эпидемиологическая обстановка в стране обосновывала необходимость принятия решительных профилактических мер, международная арена уже демонстрировала разнообразие возможных способов самостоятельной «защиты» собственного правового положения в указанных условиях: «Запрет на работу, блокировка сайтов, подозрения в экстремизме и тюрьма — в Европе и Азии обсуждают борьбу с ковид-­диссидентами и принимают радикальные меры. В Португалии противников вакцинации называют военными преступниками. В Сингапуре их ждут уголовные дела, а в Китае — доносы»237. Общественная реакция закономерно оказалась весьма неоднозначной и постепенно детерминировала столкновение коллективной и персональной самозащиты — заботе об окружающих оказался противопоставлен высокий уровень недоверия и индивидуализма. Россияне не протестовали открыто, когда прививаться уговаривали, однако, когда дошло до обещаний, что прививка будет обязательной, до угрозы увольнений, введения QR-кодов, начались публичные эксцессы. По состоянию на май 2022 г. показатель вакцинации, олицетворяющий противоборство сторон и результативность самостоятельного отстаивания собственных прав, составил 41,2%238.

Вместе с тем стоит подчеркнуть, что складывающийся «демократический кризис» имел не только социальную, но и юридическую природу. В частности, ч. 2 ст. 5 Федерального закона от 17 сентября 1998 г. № 157-ФЗ «Об иммунопрофилактике инфекционных болезней» в императивном порядке определила исчерпывающий перечень возможных правовых последствий отсутствия профилактических прививок:

— запрет для граждан на выезд в страны, пребывание в которых в соответствии с международными медико-­санитарными правилами либо международными договорами Российской Федерации требует конкретных профилактических прививок;

— временный отказ в приеме граждан в образовательные организации и оздоровительные учреждения в случае возникновения массовых инфекционных заболеваний или при угрозе возникновения эпидемий;

— отказ в приеме граждан на работы или отстранение граждан от работ, выполнение которых связано с высоким риском заболевания инфекционными болезнями239.

Тогда как первую меру возможно счесть правомерной в силу отсутствия абсолютной свободы передвижения в межгосударственных отношениях, два оставшихся положения практически нивелируют, а не ограничивают (ч. 3 ст. 55 Конституции РФ) соответствующие конституционные права и фактически несут в себе проявления юридической ответственности (потеря заработной платы, вызванная отстранением от работы, представляет меру наказания). Фактическое препятствование функционированию института самозащиты следует и из выступления заместителя председателя Совета безопасности Российской Федерации Дмитрия Медведева: «Прививка сама по себе предполагает согласие человека на ее осуществление, то есть, иными словами, мы исходим из добровольности прививок. Но иногда в государственных интересах, в интересах защиты подавляющего большинства населения такого рода решения могут носить и общеобязательный характер. Вот здесь соотношение между добровольностью и обязательностью может быть изменено в пользу обязательности»240.

Принудительная вакцинация противоречит отечественному законодательству (в частности, ст. 20 Федерального закона «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации» от 21 ноября 2011 г. № 323-ФЗ регламентирует, что необходимым предварительным условием медицинского вмешательства является дача информированного добровольного согласия241), тогда как внесение одобряющих ее изменений в действующее правовое регулирование будет означать «подрыв» фундаментальных основ правового государства и посягательство на правовой статус человека и гражданина.

В развитии обозначенной проблематики раскрывается еще один фактор, снижающий эффективность исследуемого комплексного феномена, а именно условный характер гарантий поддержки легитимной самозащитной деятельности, в особенности касающейся сопротивления произволу со стороны представителей власти. Вызовы подстерегают данный институт со всех сторон — криминального мира, экстремистов и террористов, виновников непрерывных техногенных аварий и катастроф, разного рода фобий и вражды, исключением не являются и государственные структуры. Именно в контексте возможности самозащиты от всех потенциальных и реальных посягательств, независимо от источника их происхождения, раскрывается суть правовой безопасности личности242. Реальность этой угрозы совершенно не отрицается даже на федеральном уровне — на отдельных официальных сайтах подразделений МВД России в информационно-­телекоммуникационной сети «Интернет» размещены сведения и рекомендации о механизмах защиты граждан от негативных посягательств со стороны сотрудников полиции243.

Так, например, в ночь с 26 на 27 апреля 2009 г. начальник столичного ОВД «Царицыно» Денис Евсюков, находясь в состоянии алкогольного опьянения, будучи одетым в милицейскую куртку, из хулиганских побуждений совершил убийство двух лиц, а также покушение на убийство 22 граждан, семеро из которых получили огнестрельные ранения различной степени тяжести. Кроме того, он совершил посягательство на жизнь четырех сотрудников правоохранительных органов, которые пытались его задержать244. Вызванный данным происшествием общественный резонанс выступил одним из детерминантов разработки пленумом ВС РФ постановления «О применении судами законодательства о необходимой обороне и причинении вреда при задержании лица, совершившего преступление», в проекте которого непосредственно было указано, что «граждане имеют право на применение активных мер защиты и против преступных действий должностных лиц; например, допустима защита от заведомо незаконного применения силы со стороны сотрудников правоохранительных органов»245. Однако в окончательной опубликованной редакции документа данные разъяснения подверглись цензуре, ­какой-либо акцент на возможности сопротивления власти был устранен; причины подобному не раскрываются, однако они очевидны и заключаются в потенциальном ущербе для ее имиджа и достоинства. Эту проблему в свое время отмечал выдающийся отечественный юрист А. Ф. Кони (1844–1927), который указывал на допустимость и оправданность нормативного закрепления обозначенной разновидности самозащиты. В своей кандидатской диссертации «О праве необходимой обороны» им приведен довод, не утративший свою актуальность и в настоящее время: «Говорят, что если государственная власть допустит возможность незаконных действий со стороны чиновников и будет дозволять сопротивляться таковым действиям, то она уронит свое достоинство. Это несправедливо, потому что достоинство государственной власти, напротив, выиграет, если она будет строгою блюстительницей закона, невзирая на их общественное положение… Власть не может требовать уважения к закону, когда сама его не уважает: граждане вправе отвечать на ее требования: “врачу, исцелися сам!”»246.

В то же время считаем целесообразным подчеркнуть, что приведенный выше пример насильственного преступления хоть и связан с действиями представителя государственного аппарата, все же он в большей степени носит общий характер, поскольку не обусловлен исполнением соответствующих полномочий, а возможность самозащиты здесь неоспорима и не нуждается в социальной или правовой поддержке. Проблема гарантированности данной деятельности наиболее остро проявляется в контексте протестных движений. Так, в 2018 г. с колоссальной экологической проблемой столкнулись жители Архангельской области: «В округе неожиданно начали вырубать лес. Когда местные депутаты потребовали объяснений, власти области заявили — на станции Шиес будет стоять перерабатывающий завод. Это оказалось ложью. В реальности на месте вырубок начали строить полигон, чтобы свозить на него отходы из Москвы и Подмосковья, в год планировалось импортировать около двух миллионов тонн несортированных отходов. Акции протеста состоялись в 18 городах, не удалось избежать и физического столкновения с полицией, эскалацию конфликта спровоцировал губернатор Игорь Орлов, назвавший активистов “шелупонью, которая здесь никто”»247. Только благодаря социальному резонансу (в поддержку населения Архангельской области на пикеты вышли в Александрове, Омске, Москве, Санкт-­Петербурге, Наро-­Фоминске и других городах) коллективная самозащита от неправомерных действий власти имела успех, для достижения которого потребовалось целых 2 года! Только в январе 2020 г. суд признал, что ООО «Технопарк» должно снести все незаконные постройки на Шиесе. В итоге крупнейший в стране мусорный полигон в том же году был построен рядом с сельским поселением Михали в Калужской области, жители которого не смогли привлечь столь широкое внимание общественности, а средства массовой информации, отражая интересы федеральных и региональных властей, игнорировали всплеск общественного протеста, в связи с чем самозащита даже в своей коллективной форме не достигла реализации законных интересов местного населения. В данном ключе раскрывается одна из значимых проблем всех демократических государств, когда на конституционном уровне признается и гарантируется право каждого защищать собственное правовое положение всеми незапрещенными способами, однако при этом умалчивается вопрос разрешения конфликта, предполагающего легитимное сопротивление произволу со стороны самих представителей власти. Отсутствие нормативного указания на данное правомочие, его официального разъяснения в совокупности с абсолютно неравным положением противоборствующих сторон влекут не только несоблюдение соответствующих гарантий, но и практически нивелируют готовность к самозащите еще на моральном уровне, которая начинает приобретать негативный окрас, вызывать агрессию, ассоциироваться с неповиновением, бунтом, нарушением закона и всевозможными негативными последствиями для ее инициаторов.

Таким образом, здесь раскрываются еще два взаимосвязанных фактора, существенно снижающих эффективность исследуемого комплексного института, в числе которых первым стоит определить несформированность правовой культуры самозащиты, влекущую ее отождествление с девиантным поведением. В качестве распространенного и наиболее наглядного примера целесообразно привести трудовые правоотношения. С точки зрения работодателей, подобная инициатива со стороны работников в большей степени носит негативный оппозиционный и скорее вредоносный характер, чем положительный правозащитный248, что как минимум влечет неформальное ухудшение их взаимоотношений, как максимум — непосредственное ущемление прав либо косвенное «выживание из коллектива» (трудовой буллинг). Таким образом, самозащита становится достаточно непростым морально-­волевым решением: «Стоит ли рисковать? Не лучше ли уйти в сторону?».

Следствием всего этого закономерно выступает второй фактор, а именно гражданская пассивность, выражающаяся в стремлении к компромиссам и бесконфликтным формам урегулирования разногласий, отказе от самозащиты, что фактически способствует укреплению виктимного поведения в современном общественном строе, а также росту вседозволенности и безнаказанности. Права и интересы субъекта общественных отношений уважаются лишь в том случае, если он способен и по обыкновению склонен их отстаивать. В то же время личная безопасность не может носить абсолютный характер и определяться исключительно через деятельность правоохранительных органов в силу стихийности внешних угроз и ограниченности ресурсов государственного аппарата, что определяет фундаментальную значимость именно собственных сил и средств в ее обеспечении. Социальное мировоззрение должно основываться на четкой и абсолютно однозначной позиции, что «самозащита носит естественный, неотъемлемый и неотчуждаемый характер, она рассматривается не только как правомерное, но и как социально-­полезное, поощряемое законом поведение»249. Более того, мертвые юридические нормы о самозащите граждан и их объединений, редкая или неполная их реализация — свидетельство дефектной или неполноценной демократии в государстве, доказательство слабости гражданского общества.

Результатом указанных процессов является нарастающее отчуждение основной части населения и правоохранительных органов, прежде всего, полиции и Росгвардии. Данная проблема отмечалась еще на рубеже XX в. По данным профессора Я. И. Гилинского, относящимся к 1998–2001 гг., «из всех потерпевших в Петербурге не обращались в милицию от 69,2% до 73,3%»250. И это не случайно, поскольку «деятельность милиции по охране общественного порядка в микрорайоне (по месту жительства… респондентов) оценивается следующим образом: плохая и очень плохая — 46–50%… (с тенденцией к возрастанию); скорее хорошая или очень хорошая — 30–37%; оказываемая милицией помощь жертвам претуплений недейственна или скорее недейственна — 41–48% (с тенденцией к возрастанию); скорее или определенно действенна — 17–26%»251.

За прошедшие два десятилетия положение коренным образом не изменилось. Население недовольно коррумпированностью сотрудников правоохранительных органов, их равнодушием к интересам законопослушных граждан, перманентно снижающимся уровнем профессионализма252. Отчасти это объясняется систематическим отвлечением сотрудников ОВД и Росгвардии на охрану всевозможных зрелищных, развлекательных и спортивных мероприятий, а также митингов и шествий оппозиционеров.

Снижают эффективность исследуемого комплексного института факты манипуляции коллективной самозащитой, основанные на использовании в противоправных целях чувства социальной справедливости и гражданского долга. Протестная акция должна возникать не по ­чьему-то спонтанному призыву, а быть результатом проявления массового и, главное, подлинного недовольства. Надо, чтобы граждане сами выходили на улицу, а не выводить народ на улицу, как зачастую упрашивает та или иная оппозиционная группа. Пример, кстати, весьма редкий для России — многотысячные выступления против отмены льгот и повышения пенсионного возраста в форме митинговой стихии. Протестная самоорганизация очень высока на западе (Франция, Италия, Греция) и очень низка в России. При коллективной форме самозащиты у человека должна быть внутренняя ответственность за свои действия, те же митинги по своей природе совершенно не предполагают нарушение закона для достижения цели. Отсутствие данной взаимосвязи находит свое подтверждение и в индивидуальном правосознании — более 80% опрошенных лиц из обеих групп респондентов согласны с тем, что публичное пренебрежение нормами закона, эскалация конфликта и насильственное «столкновение» с представителями правоохранительных органов совершенно не способствует решению проблемы, детерминировавшей протестную акцию. Под «маской» самозащиты и демонстративного отстаивания собственных прав нередко сокрыты корыстные и иные низменные мотивы организаторов, руководителей и активных участников соответствующих антисоциальных феноменов.

Выводы по главе

1. Эффективность комплексного института самозащиты — это свой­ство, отражающее соотношение фактического результата правоприменения самозащитного механизма и конкретной цели, поставленной перед ним законодателем, определяемое совокупностью качественных и количественных характеристик общественных отношений, складывающихся в связи с необходимостью осуществления самозащитной деятельности и ее социально-­правовой оценки, раскрывающееся в рамках способности своевременно, оперативно, рационально и правомерно использовать собственные силы и средства для обеспечения стабильности своего правового положения при минимальных рисках наступления неблагоприятных последствий.

2. К общим критериям эффективности комплексного института самозащиты относятся показатели объективного характера, демонстрирующие соотношение фактов:

— самозащиты по конкретной группе судебных дел с общим количеством дел данной категории за примерно равный промежуток времени;

— успешной реализации цели самозащиты и частичного или полного отсутствия ее достижения;

— самозащиты и юридического признания ее правомерности уполномоченными органами государственной власти;

— признания правомерности/неправомерности самозащиты судом первой инстанции, в апелляционном, кассационном и надзорном производстве.

В обозначенную группу также включены: соотношение затрат, понесенных в связи с реализацией самозащиты, с теми реальными положительными результатами, полученными благодаря ее осуществлению; уровень и степень общественной протестной активности, обусловленной диссонансом правосудия и социальной справедливости в рамках юридической оценки самозащитной деятельности.

Показатели субъективного характера, определяющие эффективность исследуемого феномена, выражаются через рассогласованность восприятия, отношения и оценки конкретного проявления самозащитной деятельности со стороны обороняющегося, нападавшего, иных задействованных и незадействованных в произошедшем лиц, правоохранительных и иных органов власти, а также общества и государства в целом.

К специальным критериям эффективности относятся:

— своевременность и оперативность обеспечения собственного правового положения;

— степень гарантированности самозащитной деятельности;

— взаимодействие с юрисдикционными формами защиты;

— сокращение сроков рассмотрения соответствующих судебных дел и их количества;

— уровень правовых, социальных и иных рисков, обусловливающих способность и готовность к осуществлению самозащиты;

— число новых конфликтных ситуаций, возникающих в связи с ее реализацией;

— увеличение доли граждан, считающих самозащиту оптимальным способом разрешения правового конфликта.

3. Общими факторами, снижающими эффективность комплексного института самозащиты, являются:

а) социально-­экономические факторы, находящие свое отражение:

— в эскалации социальной напряженности, которая ведет к психологической усталости граждан и росту их агрессивности, в нестабильном экономическом положении в стране, в частности в связи с многочисленными санкциями, введенными в отношении Российской Федерации из-за кризиса на Украине;

— в повышенном уровне конфликтности и нервозности;

— наличии кризисных явлений во многих сферах жизнедеятельности;

— в социальном расслоении общества (в частности, по уровню доходов различных групп населения) и неравномерном распределении ресурсов, что усиливает трудности в выстраивании между сторонами конфликта диалога с учетом разрозненности таких аспектов, как имущественное положение и социальный статус каждой из сторон;

— в выраженном существовании препятствий (барьеров) возможностям смены человеком своего социального слоя в контексте восходящей социальной мобильности (к примеру, препятствий, связанных с расой, полом и возрастом, наличием денежных средств и т. п.), а также недостаточной прозрачности и слабом развитии действующей системы социальных лифтов;

— в относительно низкой и условной эффективности социальных институтов, в особенности такой их разновидности, как экономические, которые не в полной мере позволяют обеспечивать желаемые цели и интересы отдельных социальных групп;

б) правовые факторы, определяющие:

— неразвитость теории самозащиты прав человека, в том числе обусловленную отсутствием исследования ее природы как комплексного института действующей системы российского права;

— отсутствие специальных мер правового воспитания в связи с реализацией отдельных проявлений самозащиты;

— сложный системный характер данного института в системе отечественного законодательства, сопровождающийся отсутствием специального нормативного акта, упорядочивающего и разъясняющего особенности функционирования общественных отношений в данной сфере;

— наличие отдельных законотворческих пробелов, коллизий, противоречий и иных недостатков правоприменения соответствующих самозащитных норм;

в) политические факторы, проявляющиеся:

— в наличии концептуальных проблем, связанных с правовым регулированием, при котором доминирующее место занимают властно-­императивные предписания, а именно излишней централизации и императивности;

— в малоразвитых в политическом режиме государства демократических началах (к примеру, связанных с недостатками избирательных систем и наличием различных цензов);

— в неоформленности государственной идеологии, что предопределено положениями Конституции РФ, и незавершенности процесса становления институтов гражданского общества, от которого зависит построение правового демократического государства, следовательно, наличие указанных факторов влечет за собой отсутствие постижения социальной значимости самозащиты как социального института и отсутствие устойчивых социально значимых норм и ценностей;

г) организационно-­информационные факторы, выраженные:

— в неудовлетворительном информационном освещении самозащитной деятельности, в особенности в средствах массовой информации;

— в неведении значительного большинства граждан об их правомочиях по самостоятельному обеспечению собственного правового положения (неосведомленность об имеющихся подобных механизмах, а также основаниях и особенностях их реализации, в том числе критериях правомерности);

— в отсутствии опыта осуществления самозащитной деятельности;

д) культурно-­ценностные факторы, обнаруживающие себя в таких аспектах, как:

— упадок морально-­нравственных стандартов (в том числе касающихся честности, порядочности, доброжелательности и взаимоуважения) в общественной среде;

— эскалация проблем осуществления должного, качественного контроля над миграционными потоками, в том числе процесса интеграции мигрантов в социальную систему и их культурной адаптации (признание ими устоев, норм и ценностей принимающего общества);

— конфронтация различных идеологических течений, в особенности радикальных религиозных течений и многообразных видов субкультур, устоявшейся традиционной культуре государства и мировым религиям;

— разноплановость психологических элементов, отражающих специфику субъективных начал сторон конфликта;

— неуверенность в возможности противостояния групповым, массовым нарушениям;

— низкий уровень компетенций и знаний по организации (включая подготовку и ведение) переговорного процесса;

— неразвитость культуры компромиссов, а также почитания традиций в процессе ведения переговоров;

— недооценка силы закона;

— отсутствие чувства защищенности;

— неуверенность в принципиальности и неподкупности должностных лиц правоохранительных органов;

— отдельные предрассудки, связанные с национально-­правовыми и национально-­психологическими традициями.

4. Специальными факторами, снижающими эффективность комплексного института самозащиты, являются:

— злоупотребления правом на самозащиту;

— правореализационные риски наступления неблагоприятных последствий фактического и юридического характера;

— социальный самозащитный инфантилизм;

— неправовые и мнимые проявления самозащитной деятельности;

— отсутствие юридического механизма, обязывающего государственные органы и должностных лиц реагировать на факты неправовой самозащитной деятельности;

— пробельность правового механизма реализации самозащиты;

— конфликты частноправовых и публично-­правовых самозащитных интересов;

— условный характер гарантий поддержки легитимной самозащитной деятельности;

— несформированность правовой культуры самозащиты;

— гражданская самозащитная пассивность;

— манипуляции коллективной самозащитой.

Глава 5.
Основные материально-­правовые, организационно-­управленческие и морально-­психологические средства повышения эффективности института самозащиты по действующему законодательству России

Современные представления отечественных правоведов о возможности решения или преодоления недостаточной эффективности соответствующих юридических механизмов нередко ошибочно связываются с необходимостью разработки и реализации либо единичных правовых средств, либо нескольких подобных категорий в их совокупности. Однако в действительности данный подход оказывается сугубо теоретическим и практически неработоспособным, поскольку ему противостоит самодостаточная организованная система взаимосвязанных и взаимодополняемых факторов, обладающих «коллективным иммунитетом» к любым узконаправленным воздействиям, которые, как правило, и предлагают представители отраслевых наук в своих научно-­прикладных исследованиях. В результате этого в гуманитарной среде вполне справедливо развивается проблематика «антиэффективности», или «отрицательной эффективности»253.

Правовые механизмы, в особенности касающиеся сложных нормативных конструкций, олицетворяют собой феномен, опосредованный множеством разнонаправленных явлений и процессов, складывающихся вокруг как минимум одной нормы закона, практики ее применения, а также правосознания юристов, осуществляющих ее юридическую оценку, и граждан, влияющих на ее функционирование. Так, М. М. Ардавов в обозначенном контексте справедливо подчеркивает значимость и целесообразность комплексного учета экономических, социальных, юридических и организационных факторов254. А. С. Постнов также указывает, что правовая активность находится в прямой зависимости от самых разнообразных объектов реальной действительности, которые следует изучать в качестве сложноорганизованной системы, логически цельного и завершенного образования с присущими ему элементами, процессами и связями255.

Таким образом, множественность факторов, влияющих на институт самозащиты, обосновывает признание того обстоятельства, что любое умозаключение о причинно-­следственной связи между применением одного конкретного средства и повышением эффективности данного правового механизма, осуществленное без учета присущего детерминантам его правореализации качественного и количественного разнообразия, будет являться заведомо ошибочным. В этой связи предлагаемые направления совершенствования не могут определяться исключительно юридическим инструментарием, который, в свою очередь, также не ограничивается категориями одного порядка (его образуют нормирование, гарантирование и технико-­юридическая модернизация), процесс противодействия приведенной ранее в тексте работы системе дефектов функционирования этого феномена должен быть обстоятельным и включать все возможные средства, имеющие перспективу повышения его эффективности.

Прежде всего, считаем целесообразным уточнить, что термин «материально-­правовые средства», использованный в наименовании главы, носит условный характер, который проявляется в том, что в исследовании в большей степени предполагается задействование так называемого материального права. При этом особое внимание уделяется экономической составляющей самозащиты в силу безусловного влияния на эффективность функционирования данного института, тогда как процессуальная и процедурная стороны института самозащиты подвергнуты сознательному абстрагированию, поскольку решение этой задачи представляется методологически оправданным в рамках отдельного завершающего блока работы.

В свою очередь, рассматриваемый институт действующего российского законодательства не может функционировать эффективно без «внедрения» в его нормативное содержание и процесс реализации морально-­психологических элементов, технологий и механизмов, раскрывающихся в контексте культурного развития общества, менталитета народа, этической составляющей самозащитной деятельности и ее правовой оценки. Игнорирование данного обстоятельства закономерно определяет тот факт, что почти все исследователи юридических проблем самозащиты (как теоретики, так и «отраслевики») выступают за расширение ее пределов, однако мало кому удается сохранить баланс реальных интересов в этом институте законодательства и предложить действенные правовые механизмы, предотвращающие, препятствующие превращению гарантированного законом поведения в свой антипод — самоуправство, произвол, хулиганские проявления. Думается, что соотношение свободы и произвола в гражданской самозащите — одна из сложнейших проблем юридической науки и практики, разрешение которой невозможно без общеправового «ракурса». По мнению К. В. Агамирова, «категория “свободы” как теоретическая конструкция может быть рассмотрена в следующих плоскостях: естественная (ненормативная) свобода — возможность действовать по собственной воле; позитивная (нормативная) свобода — возможность действовать по собственной воле на основе правовых предписаний; реальная (практическая) свобода — гарантированная возможность действовать по собственной воле на основе правовых предписаний»256.

Понимая условность такого рода разграничения, считаем необходимым отметить: две последние «авторские» плоскости схожи до тождества и фактически неразличимы. Право на самозащиту убедительно свидетельствует об этом, поскольку одновременно может быть «размещено» во второй и третьей плоскости. Но ­все-таки один цельный феномен, если мы имеем в виду юридическую специфику, не может быть искусственно «разорван». Право на самозащиту в трактовке К. В. Агамирова, позитивная (нормативная) свобода, — есть правовые предписания, и субъект при желании может прибегнуть к самозащите, но может и уклониться от нее. Нет сомнения и в том, что право на самозащиту — реальная (практическая) свобода. Только неясно — в чем состоит гарантированная возможность самозащиты. Пределы самозащиты и их превышение — достаточно частые факты и их реальность отнюдь не гарантирует правомерную свободу субъекта. По нашему мнению, более плодотворно вести речь о нормативно-­ориентирующей, либо нормативно-­стимулирующей, либо нормативно-­мотивирующей свободе. При таком подходе не только самозащита, но и многие другие права и свободы приобретают реальные возможности оптимальной реализации.

В подобном контексте неосознанными представляются предложения по внесению изменений в Федеральный закон от 13 декабря 1996 г. № 150 «Об оружии», в части, касающейся предоставления гражданам России права приобретать, хранить и носить огнестрельное короткоствольное нарезное оружие257. Аргументация его, как правило, сводится к расширению средств самозащиты, созданию относительно равных условий с вооруженным преступником, незначительным статистическим показателям привлечения к юридической ответственности легальных владельцев оружия и общему предупреждению правонарушений.

Подобный односторонний подход не учитывает того обстоятельства, что подобная модернизация в действительности направлена не столько на совершенствование, сколько на изменение существующих общественных отношений, результат которых не может быть однозначно положительным или отрицательным, единственное, о чем здесь можно утверждать, что данная легализация повлечет массовое распространение источников повышенной опасности среди населения и усиление нагрузки на правоохранительные органы (как минимум в части контроля за новым предметом гражданского оборота и моральной неготовности пресекать даже незначительные правонарушения, как максимум — отдельные митинги имеют перспективу трансформироваться в реальные боевые действия).

Даже не обращая внимания на отсутствие предложений решения сопутствующих проблем правового характера (отсутствие в действующем отечественном законодательстве закрепления реальных условий оборота короткоствольного оружия; высокий уровень «казуистичности» норм, устанавливающих права и обязанности владельцев оружия; отсутствие определения по сертификации и тому, как оно будет регламентировано), существует целая совокупность иных факторов, свидетельствующих о преждевременности подобной модернизации. В настоящее время нет ни одной методики подготовки граждан именно с этим классом оружия, тогда как отсутствие соответствующей дисциплины в совокупности с общей несформированностью правосознания закономерно приведет к халатности и случайным жертвам. То есть речь ведется не столько о фактах явного девиантного поведения, когда люди намеренно дестабилизируют общественный порядок (например, в апреле 2018 г. в центре Москвы был задержан кортеж из 9 автомобилей и 15 человек, участники которого устроили стрельбу в воздух и другие машины258) или становятся непосредственной причиной общественного резонанса, лишь усиливающегося наличием разрешения на ношение оружия у конкретного человека (например, в 2017 г. в Тверской области мужчина в состоянии алкогольного опьянения в ходе бытового конфликта из охотничьего ружья расстрелял 9 человек, одного из которых перед этим заставил копать могилу руками259), сколько о событиях, приводящих не только к «социальной травме», но и непосредственному изменению правосознания в силу того, что необходимым детерминантом трагедии выступило именно наличие разрешения на оружие. Так, 24 июня 2017 года в Саратовской области в благополучной, работающей семье шестилетний мальчик во время игры застрелил четырехлетнюю сестру. В этот момент дома была вся семья — праздновали юбилей бабушки, однако никто не заметил, как дети достали ружье260.

Государства, в которых закреплен относительно свободный оборот данных предметов повышенной опасности, достаточно часто сталкиваются с международным резонансом на фоне немотивированных массовых убийств в образовательных учреждениях, которые не только получили собственное социально-­правовое наименование «Колумбайн», но и выразились в самостоятельном деструктивном движении и идеологии261. Подобные явления демонстрируют устойчивою тенденцию к росту во всем мире, исключением не стала и Россия (например, стрельба в школе № 263 г. Москвы, школе № 127 г. Перми, школе № 5 г. Улан-­Удэ, школе № 1 г. Ивантеевки (Московская область), Керченском политехническом колледже (Республика Крым)). Более 20 лет назад американским исследователем Элом Келлерманом был установлен факт, что в США владельцы огнестрельного оружия в 22 раза чаще убивают ­кого-либо из своих близких, чем преступников262. В 2017 г. показатель смертности от оружия в США достиг 50-летнего максимума — 39 773 человека, или 12 человек на 100 тысяч населения263; аналогичный показатель в нашей стране — 836, что составляет 3 человека на 100 тысяч населения264.

Проблема низкой дисциплины и правовой культуры обращения с оружием наблюдается даже в правоохранительных органах, о чем свидетельствуют факты халатности, выражающиеся в небрежном хранении, утере пистолетов Макарова и боеприпасов, случайных выстрелах и других нарушениях. Не менее значимым аспектом выступает тенденция к росту суицида, совершенного с использованием огнестрельного оружия, профилактика которого выступает крайне актуальной и трудноразрешимой задачей, о чем неоднократно говорилось в ведомственных документах МВД России, Следственного комитета России, Генеральной прокуратуры РФ и других государственных структур. Рассматриваемая легализация не может достоверно прогнозировать повышение эффективности института самозащиты за счет функционирования предупредительного фактора. Так, 1 июня 2019 г. в Подмосковье бывший боец ГРУ Никита Белянкин при попытке с помощью травматического пистолета пресечь избиение двух молодых людей группой мигрантов из 10 человек получил смертельное ранение от ножа. Нападающих не остановил ни предупредительный выстрел в воздух, ни выстрелы по ногам265. Стоит понимать, что ситуация не имеет кардинальных отличий в общественном сознании из-за разновидности средств самозащиты — сотрудники полиции неоднократно сталкивались с безоружным нападением, в которых полностью игнорируются факты демонстрации огнестрельного оружия и даже его применения. При этом речь ведется не только о состоянии опьянения или ­каких-либо психических отклонениях, в настоящее время у правонарушителей сформировалась установка, что полицейские не применят к ним оружие в силу целой совокупности правовых ограничений, а также страха привлечения к ответственности. Особое значение в данном контексте занимает неосторожное заявление предыдущего главы МВД России Рашида Нургалиева, который в ноябре 2009 г. указал на правомерность отпора милиционерам. Отсутствие необходимой работы по правовому воспитанию населения в совокупности с иными социальными факторами способствовало тому, что высказанные слова были восприняты как поощрение беззакония — уже через месяц дебошир из Перми набросился на прибывший по вызову наряд с криком «Нургалиев разрешил бить милиционеров»266.

Минимизации подобных фактов и, соответственно, действенным средством повышения эффективности института самозащиты выступает разработка и реализация комплекса социально-­правовых механизмов, обеспечивающих возможность расширения законных средств и способов самостоятельного обеспечения собственного правового положения.

Многолетняя дискуссия вокруг вопроса о разрешении отдельных образцов огнестрельного оружия, а именно огнестрельного нарезного короткоствольного оружия, в качестве самообороны побудила дать критическую оценку идеи этой легализации на территории Российской Федерации.

Прогнозируемый положительный эффект, связанный с искренним убеждением о возможности снижения количества преступлений, или же мотивация по лоббированию интересов производителей оружия оказались неосуществимыми в результате неготовности общества и законодательной базы к принятию данного закона.

Помимо ожидаемого снижения показателей преступности следует детально проанализировать готовность, состояние и перспективу подобных законодательных решений со стороны государства в целом, не игнорируя при этом зарубежный опыт.

Не случайно полемика вокруг вопроса о легализации огнестрельного нарезного короткоствольного оружия в качестве оружия самообороны ведется именно с негативной точки зрения. Так, Е. Д. Шелковникова справедливо отмечает, что «как только огнестрельное оружие становится легкодоступном населению, вероятность гибели людей в результате насильственных преступлений увеличивается»267.

Наиболее показательным и чаще встречающимся примером является законодательный опыт по легализации огнестрельного оружия в Японии и США. В этой связи считаем достаточно обоснованным исследование Э. Л. Сидоренко, в котором установлена условная взаимосвязь между наивысшим уровнем вооруженной преступности в США и легальным оборотом огнестрельного оружия среди гражданского населения и, напротив, наименьшим объемом оружия у населения Японии и аналогичными количественными показателями зарегистрированных правонарушений. Однако автор подмечает, что нецелесообразно проводить параллель между количеством оружия и состоянием криминальной обстановки в стране268.

Так, легализация огнестрельного нарезного короткоствольного оружия самообороны в России представляет собой тщательную разработку и реализацию жестких требований для кандидатов на получение данного вида оружия, а также совершенствование действующего законодательства в сфере регулирования законного оборота оружия среди гражданского населения. Несмотря на многократные попытки разработчиков законопроектов предусмотреть введение условий, ограничений, запретов и дополнительных корректировок, все предложенные на рассмотрение законопроекты были в последующем отклонены Государственной Думой РФ269. В этой связи считаем, что легальный оборот подобных источников повышенной опасности в России возможен только в случае достижения следующих условий:

1. Вид разрешенного оружия должен соответствовать разработанным тактико-­техническим характеристикам, а криминалистические требования МВД России к данному оружию должны обеспечивать эффективную идентификацию конкретного примененного экземпляра.

2. Необходимо существенное расширение полномочий отделов лицензионно-­разрешительной работы и совершенствование мер эффективного взаимодействия с иными подразделениями государственных органов в целях проведения комплексной профилактической работы среди потенциальных владельцев огнестрельного нарезного короткоствольного оружия.

3. Легализация должна осуществляться исключительно с выдачей предусмотренной законом лицензии, что уже поможет не допустить факт приобретения огнестрельного нарезного короткоствольного оружия люмпенами и маргиналами. Вопрос недопущения свободного владения данными источниками повышенной опасности девиантными категориями граждан будет ограничиваться предъявлением жестких требований к кандидату на получение оружия. В частности, соответствующий примерный перечень может быть представлен в следующем виде:

— соответствие определенному возрастному цензу (минимум 21 год);

— наличие гражданства России, постоянного места жительства и регистрации;

— присутствие справки, подтверждающей психическое здоровье кандидата;

— отсутствие противоправного поведения в семье, по месту жительства и работы (например, характеристика со стороны правоохранительных органов);

— наличие документа, подтверждающего факт обучения и сдачи экзамена по безопасному обращению и применению с дальнейшим занесением в единую информационную базу;

— существование возможности хранения оружия (сейф с кодовым замком, отдельное помещение в местах, недоступных для детей, членов семьи, посторонних);

— отсутствие судимости;

— наличие стажа владения менее опасным видом оружия (например, травматическим).

Также стоит отметить ряд специальных ограничений, касающихся оборота рассматриваемых источников повышенной опасности:

— оружие, допущенное к гражданскому обороту, в обязательном порядке должно быть отстреляно;

— все пули в обязательном порядке должны быть помещены в единую систематизированную базу данных (пулегильзотеку, по которой можно узнать владельца, применившего пистолет), баллистическая идентификация позволит избежать сложности при необходимости установления конкретного лица, допустившего нарушение установленного порядка обращения с оружием;

— допускается продажа ограниченного количества боеприпасов, что сопровождается императивным запретом на их отстрел в целях, не соответствующих самозащите (исключение — тренировочные полигоны);

— владение оружием и его применение строго ограничиваются лицензией, аннулирование которой имеет упрощенный порядок и широкий перечень оснований (например, в случае ношения оружия в состоянии алкогольного и наркотического опьянения, при утрате по собственной вине, при попадании к несовершеннолетним и т. д.).

4. При определении законодательных критериев и обязательных условий, необходимых для получения и владения огнестрельного нарезного короткоствольного оружия, считаем важным введение новых мер юридической ответственности при нарушении установленных законодательством требований при осуществлении оборота оружия. Например, лица, не сдавшие данные предметы повешенной опасности в уполномоченные органы после отзыва у них лицензии, будут привлечены в административной ответственности. При выявлении нарушений лицом правил оборота оружия необходимо применять более строгие меры административного принуждения и предусмотреть возможность лишения специального права на оружие при неоднократном нарушении установленных требований. Кроме того, целесообразно ввести специальную уголовную ответственность за небрежное хранение огнестрельного нарезного короткоствольного оружия самообороны, повлекшее его утрату или хищение и создавшее условия для его применения другим лицом (в независимости от цели его использования в последующем).

5. Осуществление жесткого контроля над продажей и хранением оружия со стороны правоохранительных органов, а также введение ежегодной перерегистрации огнестрельного нарезного короткоствольного оружия обеспечит необходимое содействие в вопросе минимизации количества нарушений при обращении с данными предметами.

6. Формирование в гражданском обществе развитых стандартов неукоснительного соблюдения законов, нравственных норм, уважения к правам и свободам других граждан, высокой личной ответственности за свои поступки и принимаемые решения. Система мер, направленных на повышение правовой культуры владения оружием, должна иметь концептуальную основу, успешной реализации которой могут способствовать создание учебных полигонов, разработка специализированных программ, предусматривающих обучение кандидатов и т. д.

7. Расширение круга полномочий сотрудников правоохранительных органов, касающихся возможности применения огнестрельного оружия и отражения вооруженного нападения/сопротивления, а также задержания совершивших преступление лиц, на законных основаниях владеющих огнестрельным оружием.

8. Одним из приоритетных направлений деятельности при легализации огнестрельного нарезного короткоствольного оружия следует назвать вектор взаимодействия всех структурных подразделений при производстве регулярного мониторинга в целях определения общего уровня опасности населения, ставшего результатом противоправных действий с оружием, где положительная динамика по недопущению противоправного поведения с огнестрельным нарезным короткоствольным оружием будет обеспечиваться разработкой мер по сокращению незаконного оборота всего оружия и числа правонарушений, связанных с его использованием.

9. В целях реализации изменений, внесенных 31 мая 2022 г. в ППВС РФ от 27 сентября 2012 г. № 19 «О применении судами законодательства о необходимой обороне и причинении вреда при задержании лица, совершившего преступление», предлагается внести дополнение в первый абзац ст. 24 Федерального закона от 13 декабря 1996 г. № 150-ФЗ «Об оружии»: «Оружие самообороны может применяться гражданами также в случаях незаконного проникновения в жилище против воли проживающего в нем лица, не сопряженного с насилием, опасным для жизни обороняющегося или другого лица, либо с непосредственной угрозой применения такого насилия, умышленного или неосторожного уничтожения или повреждения чужого имущества, приведения в негодность объектов жизнеобеспечения, транспортных средств или путей сообщения».

Не представляется возможным отрицать тот факт, что легализация огнестрельного нарезного короткоствольного оружия не может законопослушных граждан превратить в преступников, поэтому главная задача при определении необходимых условий этой легализации — не допустить к оружию недобросовестных граждан.

Полноценная реализация обозначенного комплекса социально-­правовых механизмов на настоящий момент является непосильной задачей для государства. В случае достижения всех условий более рациональным и эффективным является вариант разработки и применения «специальных» патронов к установленным видам огнестрельного нарезного короткоствольного оружия самообороны, не наносящих тяжкого вреда здоровью, обладающих пониженным пробивным действием или слабой убойной силой. Суть разработки данных боеприпасов следует связать с возможностью минимизации негативных последствий у лиц, в отношении которых применяется оружие в качестве самообороны. Изначальная инициатива о легализации указанных предметов повышенной опасности связана с защитой своих прав и свобод гражданином, а не нападением. В этой связи справедливо утверждать, что для цели самообороны достаточно оружия, способного оказать необходимое шоковое и плескательное воздействие, вредоносность которого будет соразмерна характеру и степени возникшей общественной опасности.

Таким образом, легализация огнестрельного нарезного короткоствольного оружия для самообороны, так же, как и иных средств повышенной опасности, возможна и целесообразна только при соблюдении всех условий, направленность которых будет обеспечивать гарантии безопасности всех сторон данных общественных отношений. Формирование законодательного «фундамента» в указанной сфере представляет собой комплексную работу всех подразделений, связанных с оборотом оружия на территории Российской Федерации.

На основании изложенного представляется методологически оправданным перед рассмотрением специальных средств повышения эффективности института самозащиты проанализировать общие направления совершенствования, обеспечивающие комплексный характер предлагаемых мер.

Социально-­экономические меры призваны содействовать формированию общей стабильной ситуации в стране, что на сегодняшний день жизненно необходимо. Помимо того, перспективы их реализации напрямую оказывают влияние на минимизацию (в количественном и качественном эквивалентах) противоправных посягательств на права, свободы и законные интересы граждан Российской Федерации, а также применение соразмерных способов самозащиты. К социально-­экономическим мерам можно отнести:

— развитие наукоемких отраслей российской экономики, импортозамещения, преодоление технологического отставания. С учетом имеющегося потенциала нашего государства стоит признать существенную медлительность процесса повышения эффективности отечественных наукоемких производств, что связано как минимум со слабой инфраструктурой инновационной деятельности. На данный факт неоднократно обращал внимание в своих выступлениях Президент РФ В. В. Путин. Так, 11 мая 2022 г. глава государства отметил особую актуальность укрепления технологического суверенитета Российской Федерации270, в том числе Президент РФ призывает тщательно выбирать приоритеты для возвращения технологического лидерства;

— минимизация уровня социального расслоения общества, в том числе за счет гармоничного распределения ресурсов и мер воздействия (в частности, очевидна проблема оптимизации налогового законодательства, например установления прогрессивных налоговых ставок);

— развитие действенной системы социальных лифтов (в том числе, образование, церковь, армия, политика, госслужба и другие), призванных обеспечить позитивную динамику жизнедеятельности человека: именно они выступают катализатором социального роста, стагнации и даже падения. Значимость данного направления была отмечена главой государства еще в 2019 г.: «Социальные лифты должны работать не по звонку, а по объективным критериям и распространяться на всю страну»271;

— продвижение институтов гражданского общества, отражающих в полной мере потребности всех социальных групп. В частности, необходимо усиление поддержки и влияния общественных организаций, через которые каждый мог бы реализовать свои интересы. Справедливое замечание делается В. А. Орловой: «России необходима собственная модель гражданского общества, адекватная российским условиям и менталитету русского человека, которая будет воплощать в себе такие идеалы русского народа как соборность, духовность и ориентацию на общие цели через реализацию частных»272.

Средства политического характера. От уровня демократии в государстве зависит степень объективности восприятия человеком обстоятельств, реально представляющих для него опасность и требующих применения мер защиты.

В странах с неразвитыми демократическими институтами имеется высокая уязвимость к искажениям в восприятии внешних и внутренних угроз. В недемократических государствах для отвлечения внимания народа от социально-­экономических и политических проблем зачастую создается образ «внешнего врага», от которого граждане должны быть готовыми защищаться. При этом существующие ограничение свободы слова, введение цензуры, усиление репрессивного аппарата оправдываются внешней угрозой, и система средств защиты от нарушений общегражданских прав постепенно утрачивает эффективность и может перестать существовать. В числе средств политического характера:

— действенное усиление государственной поддержки правозащитных институтов в рамках гражданского общества. Так, в 2021 г. «выделены гранты на общую сумму более 4-х миллиардов руб­лей»273, в том числе на поддержку проектов в сфере защиты прав и свобод человека и гражданина, в частности, защиты прав заключенных;

— развитие демократических институтов (упрощение порядка регистрации партий; оптимизация механизма, обеспечивающего взаимодействие власти и общества; совершенствование избирательной системы; повышение роли общественных организаций и институтов гражданского общества, организаций в нормотворчестве; системная борьба с коррупцией; информационная открытость всех уровней в вертикали власти и другие);

— разработка национально-­государственной идеи, что способствует повышению уровня единства и согласия в обществе.

Информационно-­организационные средства:

— информировать население о самозащите, ее пределах, о правах человека при противоправном посягательстве путем издания книг, пособий, передач по радио и телевидению;

— в общеобразовательных и образовательных организациях высшего образования проводить теоретические и практические занятия по самообороне, соответственно, подготовить и раздавать методические рекомендации;

— внедрить в образовательные программы высшего образования специальный курс «Основы правовой самозащиты»;

— организовать тренинги по самообороне.

Культурно-­аксиологические меры призваны содействовать развитию морально-­нравственных стандартов в общественной среде. Тем самым в рамках данной группы мер видится необходимым проведение следующих мероприятий:

1. Сформировать действенный механизм обеспечения защиты прав и свобод мигрантов, создать условия для их адаптации в России, оказывать содействие в обучении русскому языку и распространении русской литературы, в том числе проводить работу над противодействием социальной изолированности мигрантов.

Актуализируя обозначенные средства повышения эффективности института самозащиты, обратим внимание на точку зрения руководителя российской секции Международной полицейской ассоциации Ю. Н. Жданова, который подчеркивает целесообразность разрешения назревших проблем в данной сфере, говоря о «необходимости реализации комплекса мер по обеспечению миграционной стабильности и недопущению всплеска этнической преступности»274. Помимо того, со слов Д. А. Медведева, «сейчас заинтересованные ведомства не имеют достоверной и полной статистики по мигрантам, а также информацию, чем те занимаются, их биографии»275. Таким образом, указанные меры призваны оказывать прямое влияние на минимизацию имеющихся на сегодняшний день проблемных аспектов в миграционном секторе.

2. Организовать работу по дополнению, созданию или видоизменению преподаваемых дисциплин в образовательных организациях всех уровней — предусмотреть как в общеобразовательных, так и воспитательных программах те предметы, которые: обеспечат нравственное самосовершенствование обучающихся; позволят воспитать способность к духовному развитию и веротерпимости; дадут возможность формирования духовных, нравственных идеалов, а также уважительного отношения к религиозным чувствам граждан.

Неполноценная сформированность нравственных ориентиров, как указывает И. А. Мироненко, к которой обращаются современные психологи, — действительно проблема жизненно, витально актуальная для современного общества276. Хотим отметить, что в дополнение к уже предложенным мерам в обществе целесообразно организовать непрерывный процесс освещения ценностей человеческой личности (своего рода пропаганду) и механизма самостоятельной защиты прав и законных интересов граждан. Кроме того, необходимо проводить культурно-­просветительскую деятельность по формированию в качестве образца человека социально небезразличной личности, защищающей при необходимости права и свободы других граждан, отстаивающей общественные и государственные интересы.

3. Проводить пропаганду среди граждан, направленную на недопущение распространения культа религиозного экстремизма и терроризма, тем самым формировать культурные ценности, присущие традиционному обществу.

Современность требует от государства принятия действенных мер в данном направлении. Весьма обстоятельно по данному поводу высказывается Н. В. Володина: «В связи с возникшей опасностью распространения религиозного экстремизма и связанного с ним терроризма, а также в целях противодействия этим явлениям возникает необходимость изучения новых религиозных культов, движений и организаций, признанных во многих странах мира экстремистскими и террористическими»277, с чем мы абсолютно согласны. В дополнение к сказанному подчеркнем, что ключевую роль в разрешении сложившейся конфронтации идеологических течений должно играть духовное единство граждан.

4. Организовать работу по созданию и внедрению в действующие образовательные программы блока дисциплин, освещающих основы правозащитной деятельности, рассматривая их в качестве элементов образовательных стандартов, а также проведению различного рода тренингов по искусству компромиссов.

Нельзя не отметить и важность разработки локальных актов, которые бы регламентировали порядок урегулирования конфликтов и разрешения споров. Безусловно, на стиль ведения переговоров прямое влияние оказывает как уровень культуры человека, знание стратегий ведения переговоров, так и наличие либо отсутствие языковых барьеров. Кроме того, отдельно обратим внимание на недопустимость пренебрежения — важность учитывания национальных, психологических и культурных особенностей собеседников при построении стратегии переговоров. Об этом в своих трудах пишет В. С. Баулина: «Внимательное отношение к национальной и культурной специфике является значимым фактором эффективности международных коммуникаций, построения партнерских отношений и развития диалога в рамках переговорного процесса»278. Разрешение проблемы кризиса коммуникации в контексте культуры компромиссов должно сопровождаться комплексными мерами, в частности, предложенными нами.

Приведенные меры общего характера являются взаимодополняемыми и обеспечивают комплексную поддержку специальных и более конкретизированных средств повышения эффективности функционирования института самозащиты. В качестве отдельного направления совершенствования целесообразно обозначить разработку и утверждение Указом Президента РФ Концепции формирования правовых основ и механизма реализации самозащиты в Российской Федерации, что обеспечит существенное положительное влияние на эффективность исследуемого института. Первоочередной задачей этого документа выступает закрепление и определение терминологического аппарата, обусловленного самозащитной деятельностью, в том числе классификация основных ее разновидностей, что способствует систематизации и унификации правоприменительной практики, а также минимизации ошибок квалификации, вызванных неверным восприятием и толкованием правовой активности субъекта, связанной с самостоятельной защитой собственных прав, свобод и законных интересов. Кроме того, следует установить точные основания реализации указанных полномочий, руководящие начала процедуры их осуществления и процесса оценки.

Не менее значимым аспектом здесь выступает акцентирование государственного одобрения и поддержки данной деятельности, которая выступает одним из реальных гарантов безопасного существования для каждой личности, а также важным условием жизнедеятельности члена общества. Исследуемый институт фактически является частью антикриминальной политики и реализует интересы аппарата власти посредством вовлечения граждан в борьбу с преступностью, в связи с чем деяния, образующие механизм его реализации, не просто приемлемы или допустимы, но и общественно полезны, морально поощряемы и желательны.

Стоит учитывать, что безусловная и определяющая значимость нормативного закрепления правового положения человека и гражданина в Конституции РФ не отрицает того факта, что оно является лишь предпосылкой для осуществления этого статуса в разнообразных общественных отношениях. В рамках отраслевого законодательства и судопроизводства существует высокая востребованность обстоятельной (как максимум соответствующей представлениям о социальной справедливости, как минимум не детерминирующей протестную активность) квалификации конкретных деяний, направленных на самостоятельное обеспечение собственных прав, свобод и законных интересов, что обусловливает необходимость разработки теоретико-­прикладных основ правовой оценки самозащитной деятельности, ключевые координационные положения которой целесообразно отразить в обозначенной Концепции.

В качестве базового ориентира предлагается категория «механизм самозащиты», объединяющий в себе совокупность характерных признаков, условий и ограничений, соответствие которым олицетворяет юридический факт, свидетельствующий о правомерности деяния, выраженного в самостоятельном обеспечении собственного правового положения, независимо от наступивших неблагоприятных последствий.

В рамках самозащиты определяющее значение в вопросе легитимности принадлежит именно характеру и объему ответных действий, целеполаганию и мотивации, а не определенным рамкам причиненного вреда. Она нередко представляет собой проявление инстинкта самосохранения и потому ­какие-либо законодательные ограничения в такой ситуации не сработают. При этом дело здесь не в человеческом эгоизме, который не вполне уместно относить к разряду предмета исследования. При защите себя и членов семьи от грабителей, насильников, убийц человек порой идет на самопожертвование, рискует жизнью и здоровьем, поэтому вести речь о соразмерности причиненного и предотвращенного вреда в подобных ситуациях малоплодотворно. Более того, стоит подчеркнуть, что обозначенный принцип выражается не через сопоставление наступивших последствий, которое фактически свидетельствует об объективном вменении, а через соблюдение баланса между опасностью происходящего посягательства и объемом ответных действий, направленных на предотвращение/нивелирование его последствий и/или последующее восстановление нарушенных прав279. Таким образом, человек оказывается способным попасть в стрессовые ситуации, когда ему придется беспокоиться не столько о самозащите своих прав, сколько о соразмерности ответных деяний возникшему посягательству, или, что еще более затруднительно, сопоставлении потенциальных последствий защиты и нападения. Основывать юридическую оценку на способности человека, находящегося в дестабилизированном правовом положении, прогнозировать конкретный результат своих действий с реальным и/или возможным результатом действий нарушителя недопустимо, так как это противоречит не только принципам правосудия, но и элементарной логике. Подобное обстоятельство существенно затрудняет правоприменительную практику, но, что еще более важно, способно привести к тяжким последствиям для обороняющегося.

Некоторые исследователи при анализе проблем ограничения прав многократно и разнопланово применяют словосочетания «лимиты меры возможного поведения лица», «лимитирующее юридическое воздействие»280. Самозащита по природе своей не вписывается ни содержательно, ни формально в сферу этого юридического состояния. Она «безлимитна» и выступает безусловным исключением, поскольку реальный набор и последовательность всех ее возможных проявлений предусмотреть в нормативном правовом акте невозможно, да и не нужно. Данный феномен как относительно автономный, самостоятельный объект государственного воздействия, конечно, подлежит определенным ограничениям, но скорее при осуществлении (реализации) самозащитных деяний, нежели правотворческим путем. Думается, законодательство должно обрисовать лишь самые общие рамки, а ее частности, детали и процессуальные моменты оставить на усмотрение попавшего в опасную ситуацию лица либо коллектива. Сузить содержание института самозащиты посредством правовых ограничений можно, но это будут заведомо мертвые юридические механизмы. Право на ее осуществление должно ограничиваться лишь рамочно и лишь в исключительных случаях.

Кроме того, с помощью приведенного выше предписания Концепция прямо укажет на необходимость переосмысления и последующего отказа от устоявшейся на законодательном и правоприменительном уровнях противоестественной идеи квалификации через призму «совершения последствий», что особенно актуально для уголовного судопроизводства. Причинение вреда в ходе нападения, равно как и защиты, отражает не конкретное действие субъекта, а является результатом его совершения. Само активное поведение в действительности заключается в осуществлении захватов, толчков, ударов и т. д. Категории же «вред» и «ущерб» в юриспруденции являются разновидностями материальных последствий, которые, в свою очередь, не причиняются, а наступают. Термин «причинить» означает «послужить причиной»281 и его использование по отношению к последствиям нарушает саму формулу причинно-­следственной связи, поскольку «следствие» накладывается на «причину» и детерминирует самого себя.

Таким образом, определение концептуальных основ механизма самозащиты позволит:

— обеспечить обстоятельную юридическую характеристику конкретного факта самостоятельной защиты собственного правового положения через соотношение материального и модели, фактического и правового;

— установить наиболее существенные конструктивные элементы исследуемого феномена и рассмотреть их во взаимосвязи;

— закрепить практико-­ориентированный подход к правовой оценке самозащиты;

— сформировать необходимую основу для модернизации действующего отечественного законодательства.

Межотраслевой характер обозначенных проблем правоприменительной деятельности определяет неполноценность и условность государственных гарантий обеспечения правового статуса человека, детерминирует рост пассивности и «виктимности» населения, дестабилизирует фундаментальные основы гражданского общества, что в совокупности совершенно оправданно и обоснованно указывает на необходимость решительных мер по преодолению низкой эффективности исследуемого феномена. В числе таковых наиболее кардинальным и действенным средством представляется закрепление в ст. 45 Конституции РФ руководящего начала, обеспечивающего должное функционирование исследуемого комплексного института: «Все объективно неразрешимые противоречия и сомнения о правомерности самостоятельной защиты своих прав и свобод, а также неясности законодательства, возникающие в связи с осуществлением самозащиты, трактуются в пользу защищающегося». Возложение ответственности за объективно неразрешимые противоречия на агрессора является необходимой мерой для изменения правосознания граждан и преодоления предвзятого отношения к инициатору активной самозащиты со стороны правоохранительных органов. Более того, данный подход не свидетельствует о непосредственном ущемлении прав подсудимого, поскольку он по-прежнему не обязан доказывать свою невиновность, и только его пассивность или лжесвидетельствование способны детерминировать соответствующие сомнения, что фактически выступает единственным фактором, лишь косвенно затрагивающим его интерес избежать ответственности.

В контексте подобных общественных отношений, когда действия каждой из сторон сопряжены с опасностью наступления неблагоприятных последствий, правосудие, безусловно, должно оставаться объективным и справедливым, однако это не умаляет целесообразности учета того обстоятельства, что в конфликте есть первопричина — инициатор, также выполняющий роль «нападающего», на котором фактически лежит ответственность за дальнейшее развитие событий, тогда как с другой стороны ему противостоит «защищающийся», действия которого определяются необходимостью сопротивления возникшей опасности нарушения собственных прав, свобод и законных интересов. Результаты проведенного социологического исследования свидетельствуют о поддержке данной точки зрения, в частности, в первой группе респондентов (сотрудники правоохранительных органов) 73% опрошенных согласны с целесообразностью трактовки всех сомнений о правомерности самозащиты в пользу защищающегося, во второй группе (граждане) 78% придерживаются аналогичного подхода.

Стоит признать, что фактическое решение вопроса о соразмерности сопротивления не только насильственным, но иным разновидностям правонарушений фактически полностью зависит от усмотрения судебно-­следственных органов. Несмотря на наличие руководящих разъяснений ВС РФ, проблема адекватной правовой оценки самозащиты остается крайне актуальной. Преодоление сложившейся стагнации обвинительного уклона в отношении фактов причинения вреда защищающимся возможно исключительно благодаря комплексному подходу, необходимым фундаментом которого способна выступать именно конституционная гарантия поддержки правомерной деятельности по самостоятельному обеспечению собственного правового положения.

Закономерным материально-­правовым развитием данного направления выступает такое средство повышения эффективности, как устранение дефектов действующего законодательства и иных нормативных правовых актов, касающихся некорректной интерпретации института самозащиты.

Важное значение придается наиболее социально чувствительному проявлению данного феномена, находящему свое отражение в ч. 1 ст. 37 УК РФ «Необходимая оборона». Предлагаемая корректировка ее действующей редакции посвящена устранению некорректных технико-­юридических конструкций, акцентировавших юридическую оценку соразмерности самозащиты на тяжести наступивших последствий, что не только противоестественно и противоречит формальной логике, но и не соответствует единству законодательного подхода к формированию соответствующих нормативных предписаний. Так, например, в УК РФ в большинстве случаев используется иная формулировка, свидетельствующая о том, что причинение вреда является результатом совершения преступления и, следовательно, не может относиться к его активной форме — действию282. С учетом этого предлагается следующая нормативная модель:

«Не является преступлением действие, совершенное в целях защиты прав и свобод человека и гражданина, охраняемых законом интересов общества или государства от общественно опасного посягательства, влекущее причинение вреда посягающему лицу, если это посягательство было сопряжено с насилием, опасным для жизни обороняющегося или другого лица, либо с непосредственной угрозой применения такого насилия».

Аналогичный технико-­юридический подход требуется и по отношению к регламентации крайней необходимости, а также иных обстоятельств, исключающих преступность деяния. При этом необходимо внесение соответствующих коррективов в механизм правовой оценки самозащиты, отраженный в ППВС РФ от 27 сентября 2012 г. № 19 «О применении судами законодательства о необходимой обороне и причинении вреда при задержании лица, совершившего преступление». Усиление самозащитного потенциала обозначенных мер повышения эффективности осуществляется посредством гуманизации государственной политики в отношении юридически значимой самозащиты, что представляется оправданным не только для уголовно-­правовой, но и иных отраслей права.

Одним из наиболее распространенных доктринальных критических замечаний и предложений выступает необходимость исключения «самозащиты» из способов осуществления защиты гражданских прав (ст. 12 ГК РФ) в силу того, что по своей природе она является формой реализации данного правомочия. Такой подход, безусловно, требует поддержки, так как регламентированный здесь перечень закономерно определяет входящие в него категории в качестве взаимоисключающих по отношению к одному конкретному действию, которое не может одновременно характеризоваться несколькими способами. Особо примечателен тот факт, что обозначенный технико-­юридический дефект отсутствует в Модельном Гражданском кодексе для государств — участников СНГ (часть первая)283. В частности, исследуемый феномен может выражаться посредством:

— восстановления положения, существовавшего до нарушения права;

— пресечения действий, нарушающих право или создающих угрозу такового;

— изменения или прекращения правоотношения;

— взыскания убытков, неустойки, а также компенсации морального вреда;

— иных способов, предусмотренных законом.

Закрепление в гражданском законодательстве приведенных вариантов реализации самозащиты представляется перспективной практико-­ориентированной идеей, обеспечивающей не только формирование единообразия правоприменительной деятельности, но и целостного восприятия механизма функционирования исследуемого комплексного института в обозначенной отрасли. Не менее значимым средством модернизации, также органично располагающимся в ст. 14 ГК РФ, выступает разрешение проблемы учета условий правомерности подобной деятельности, наиболее приоритетный вариант преодоления которой заключается в их нормативной конкретизации: «Самозащита гражданских прав возможна только при наличии в совокупности трех условий: нарушения права или возможности его нарушения, необходимости пресечения нарушения и применения мер, соответствующих характеру и содержанию правонарушения»284.

Заключительный критерий фактически «возвращает» ранее отрицаемый ориентир на соразмерность причиненного и предотвращенного вреда, однако гражданско-­правовые конфликты не связаны со стихийным общественно опасным посягательством, в рамках которого любое промедление способно повлечь тяжкие последствия для защищающегося. Ответная реакция в данной отрасли права, как правило, носит интеллектуальный, а не физический характер, в связи с чем прогнозирование потенциального влияния собственных самозащитных действий на права, свободы и законные интересы субъектов, не относящихся к сторонам спора, выступает вполне обоснованным ограничением. К числу таковых можно отнести п. 1 Указа Президента РФ от 23 ноября 1995 г. № 1173 «О мерах по осуществлению устойчивого функционирования объектов, обеспечивающих безопасность государства», устанавливающий запрет на ограничение или прекращение отпуска топливно-­энергетических ресурсов (электрической и тепловой энергии, газа и воды), оказания услуг связи и коммунальных услуг воинским частям, учреждениям, предприятиям и организациям федеральных органов исполнительной власти, в которых предусмотрена военная служба, поскольку указанное предписание исходит из необходимости поддержания в готовности сил и средств обеспечения государственной безопасности285.

Не менее значимым дополнением для ст. 14 ГК РФ представляется признание государственного одобрения деяний, которые по общим основаниям расцениваются правоприменителем в качестве незаконных. Редакция соответствующих положений может быть представлена следующим образом: «Не являются противоправными действия лица, которое в целях самозащиты удерживает, изымает, повреждает или уничтожает чужое имущество, либо с той же целью задерживает обязанное лицо, которое могло бы скрыться, для привода в компетентный орган, либо преодолевает сопротивление лица, обязанного выполнить установленные законом или договором требования, в случае, когда без незамедлительного вмешательства имеется угроза того, что осуществление права станет невозможным или существенно затруднится». При этом целесообразно уточнение ситуации ложной самозащиты, когда лицо совершает приведенные выше действия, исходя из ошибочного предположения об этом праве, в частности, необходима регламентация обязанности возместить убытки, причиненные другой стороне, в том числе если ошибка произошла не по вине «защищающегося».

Трудовое законодательство также демонстрирует весьма неудачный подход к конкретизации основных проявлений исследуемого феномена в собственной сфере общественных отношений. Отсутствие развернутого централизованного перечня способов осуществления права работников на самозащиту286 закономерно детерминирует рост ошибок и злоупотреблений в ее реализации, преодоление которых вынуждено решать казуальное толкование. Перечень оснований отказа от выполнения работы, указанный в ст. 379 ТК РФ, целесообразно расширить287 и придать ему исчерпывающий характер:

— наличие непосредственной угрозы для жизни и здоровья работника;

— незаконный перевод на другую работу;

— задержка выплаты заработной платы на срок более 15 дней;

— нарушение работодателем требований охраны труда, создающее опасность для жизни и здоровья работника;

— поручение работы с вредными или опасными условиями труда, тяжелой работы, если это не предусмотрено трудовым договором;

— необеспечение работника средствами индивидуальной и коллективной защиты в соответствии с установленными нормами;

— явный незаконный характер распоряжения работодателя.

Стоит учитывать, что отказ от выполнения работы является единственным способом самозащиты трудовых прав, официально признанным законодателем в качестве такового. Отсутствие регламентации иных вариантов самостоятельного обеспечения собственного правового положения негативно влияет на функционирование исследуемого комплексного института в данной сфере общественных отношений, что выражается в необоснованном привлечении работников к дисциплинарной ответственности. Так, например, гр. Р. была уволена с работы по подп. «а» п. 6 ч. 1 ст. 81 ТК РФ за однократное грубое нарушение работником трудовых обязанностей — прогул. Апелляционным определением СК по гражданским делам Белгородского областного суда от 30 сентября 2014 г. по делу № 33-3885/2014 были установлены отсутствие вины гр. Р. и, соответственно, незаконность увольнения, поскольку «время нахождения работника в государственной инспекции труда следует расценивать как самозащиту путем реализации его права на личное обращение в государственный орган»288.

Неконкретный характер запрета, регламентированного ст. 380 ТК РФ, выражающийся в фактическом отсутствии механизмов государственного обеспечения необходимости его соблюдения, определяет его в правосознании работодателя в качестве декларативного предписания, а не прикладного. В результате этого в трудовых отношениях ограничение самозащиты прав работников выступает достаточно распространенным явлением, катализатором которого выступает возможность применения к ним дисциплинарных взысканий289. Оправданным средством преодоления данной проблемы и, соответственно, повышения эффективности исследуемого комплексного института выступает установление юридической ответственности работодателя за препятствование работникам в осуществлении самозащиты. Материальное воплощение данного направления отражается во внесении изменений в ст. 380 ТК РФ посредством добавления ч. 2 в следующей редакции:

«Лица, виновные в нарушении положений части 1 настоящей статьи, привлекаются к дисциплинарной и материальной ответственности в порядке, установленном настоящим Кодексом и иными федеральными законами, а также привлекаются к гражданско-­правовой и административной ответственности в порядке, установленном федеральными законами».

Закономерным обеспечением данного предписания является введение в КоАП РФ ст. 5.32.1 «Препятствование работникам в осуществлении ими самозащиты трудовых прав», нормативная модель которой может быть представлена следующим образом:

«Препятствование работодателя или его представителя самозащите трудовых прав работников влечет наложение административного штрафа в размере от четырех тысяч до пяти тысяч руб­лей».

Одним из средств, дополняющих обозначенную выше гуманизацию государственной политики в рассматриваемой сфере общественных отношений, выступает нормативное регулирование действий, направленных на самостоятельное обеспечение собственного правового положения в состоянии мнимой обороны. Прежде всего, речь ведется о расширении условий правомерности самозащиты в уголовно-­правовом поле. Потерпевшему, а также иным лицам в опасной ситуации может быть неясен момент окончания посягательства. По мнению Верховного Суда СССР, а затем и ВС РФ, в этих случаях лицо продолжает находиться в состоянии необходимой обороны, даже если потом будет установлено, что посягательство фактически было прекращено290. Строго говоря, это не совсем так. Скорее в таких ситуациях налицо частный случай извинительной (т. е. не влекущей уголовной ответственности ввиду отсутствия вины), но все же мнимой, а не реальной необходимой обороны. Как известно, мнимая оборона в иных случаях может влечь ответственность за неосторожное преступление. Лицо в этом состоянии не должно превышать пределов допускаемого законом вреда. Наконец, в некоторых ситуациях мнимой обороны лицо должно привлекаться за совершение преступления с косвенным умыслом (а именно тогда, когда при отсутствии общественно опасного посягательства оно исходило лишь из его возможности, т. е. действовало «с упреждением», соглашаясь при этом с причинением вреда людям, не совершающим посягательства).

На основании изложенного представляется целесообразным введение в УК РФ ст. 37.1 «Мнимая оборона»291 в следующей редакции:

«1. Не является преступлением действие, совершенное в целях защиты прав и свобод человека и гражданина, охраняемых законом интересов общества или государства от мнимого посягательства, если при этом не было допущено превышения мер, допустимых в условиях соответствующего реального посягательства.

2. Мнимая оборона — состояние, при котором лицо добросовестно заблуждается о наличии реального общественно опасного посягательства, то есть лицо не осознавало и по объективным обстоятельствам дела не должно было и не могло осознавать отсутствие этого посягательства.

3. Ответственность за превышение мер мнимой обороны, допустимых в условиях соответствующего реального посягательства, наступает с учетом требований статьи 37 настоящего Кодекса.

4. Если лицо не осознавало, но по обстоятельствам дела должно было и могло осознавать отсутствие реального общественно опасного посягательства, то его действия подлежат квалификации по статьям настоящего Кодекса, предусматривающим ответственность за преступления, совершенные по неосторожности.

5. Если лицо сознательно допускает возможность причинения вреда человеку, не совершающему общественно опасного посягательства, его действия квалифицируются с учетом требований статьи 41 настоящего Кодекса».

Для решения задач, поставленных в данной главе, безусловное значение имеет такое комплексное средство повышения эффективности, как регламентация юридического механизма, обязывающего государственные органы и должностных лиц реагировать на факты неправовой самозащитной деятельности.

Одним из наиболее распространенных ее проявлений выступает незаконное уклонение от призыва на военную службу, пути противодействия которому не ограничиваются разоблачением ложности самозащитной мотивации. Необходимо системно и ощутимо повышать меры социальной защиты, льготы и преимущества солдатам-­срочникам. Экономический фактор и здесь может стать решающим в мотивировке выполнения конституционной обязанности защищать государство и общество. С учетом бюджетных возможностей страны требуется повышение денежного довольствия солдат, улучшение качества медицинской помощи, увеличение размера страховки жизни и здоровья, разнообразия образовательных льгот.

Большего осуждения заслуживает неправовая самозащита, имеющая негативный социальный контекст, пропаганда гражданской активности не должна быть связана с причинением себе вреда либо намеренным ограничением прав, свобод и законных интересов третьих лиц. Государство не может просто принимать к сведению информацию о возможных и реальных проявлениях подобной деятельности, носящей явный деструктивный и дестабилизационный характер. Фактическое обесценивание фундаментальных благ и потребностей человека не является допустимым средством достижения цели ни при каких обстоятельствах, что в полной мере оправдывает необходимость профилактической работы. Каждый факт демонстративного суицида, членовредительства, голодовки, гражданского неповиновения и других неправовых актов самозащиты, носящих в большей степени оппозиционный, а не правозащитный характер, должен сопровождаться публичной отрицательной правовой оценкой как минимум со стороны правоохранительных органов. Материальное воплощение данного средства повышения эффективности может быть выражено в закреплении в ст. 12 Федерального закона «О полиции» обязанности выявлять причины и условия не только преступлений и административных правонарушений, но и иных неправомерных деяний, негативно влияющих на общественный порядок и гражданское правосознание, с учетом которых в пределах своих полномочий принимать меры по их устранению. К числу конкретных механизмов реагирования следует отнести возложение обязанности на пресс-­службу своевременно освещать в средствах массовой информации юридический анализ и позицию министерства касательно соответствующих резонансных событий. В целях соблюдения принципа подведомственности аналогичные предписания целесообразно внести в нормативные акты, регулирующие деятельность и других правоохранительных органов. При этом для деяний, непосредственно связанных с самоистязанием или иными девиантными формами поведения, представляющих опасность для общественной нравственности, необходимо проведение принудительного психиатрического обследования на предмет наличия определенных расстройств, результат которого в отдельных случаях также может быть обнародован.

В качестве средства повышения эффективности комплексного института самозащиты следует определить нормативное ограничение таких его нелегитимных проявлений, как лжесвидетельствование и иные способы активного воспрепятствования правосудию со стороны виновного лица. Уголовно-­правовая доктрина на протяжении не одного десятка лет выступает площадкой для неразрешимой дискуссии о возможности криминализации этого общественно опасного деяния. Стоит подчеркнуть, что отсутствие ответственности за данный акт правового нигилизма, а также возможность отказа от дачи показаний совершенно не тождественны признанию правомерности обмана в судебно-­следственном разбирательстве. Подсудимый не обязан доказывать свою невиновность, однако это не позволяет ему вводить правоохранительные органы в заблуждение, затягивать процесс установления истины по делу, способствовать волоките, материальным затратам и издержкам. В то же время нельзя не согласиться с И. В. Смольковой, которая справедливо отмечает, что угроза применения наказания за дачу заведомо ложных показаний может быть использована в качестве способа давления на обвиняемого с целью заставить его давать «нужные» показания292. Преодолением данной проблемы выступает введение правовых ограничений на стадии назначения наказания, когда виновность лица установлена и представляется уместным и своевременным решением вопроса об ответственности за неправовую попытку самозащиты. Речь ведется о внесении изменений в ст. 63 УК РФ «Обстоятельства, отягчающие наказание», выражающихся в ее дополнении ч. 1.2 следующего содержания:

«Судья (суд), назначающий наказание, в зависимости от характера и степени общественной опасности преступления, личности виновного может признать отягчающим обстоятельством дачу заведомо ложных показаний или иное активное препятствование раскрытию и расследованию преступления, изобличению и уголовному преследованию других соучастников преступления, розыску имущества, добытого в результате преступления, осуществленное в суде либо в ходе досудебного производства».

Выводы по главе

1. Множественность факторов, влияющих на комплексный институт самозащиты, определяет необходимым признание того обстоятельства, что любое умозаключение о причинно-­следственной связи между применением одного конкретного средства и повышением эффективности данного правового механизма, осуществленное без учета присущего детерминантам его правореализации качественного и количественного разнообразия, будет являться заведомо ошибочным. В этой связи соответствующие средства повышения эффективности не могут определяться исключительно юридическим инструментарием, процесс противодействия приведенной ранее в тексте работы системе дефектов должен быть обстоятельным и включать все возможные средства, имеющие действительную перспективу совершенствования как фундаментальных, так и отраслевых элементов самозащитной деятельности.

2. Основные пути повышения эффективности комплексного института самозащиты представляется методологически оправданным подразделить следующим образом:

— социально-­экономические меры: развитие наукоемких отраслей российской экономики, импортозамещения, преодоление технологического отставания; минимизация уровня социального расслоения общества; развитие действенной системы социальных лифтов; продвижение институтов гражданского общества, отражающих в полной мере потребности всех социальных групп;

— меры политического характера: действенное усиление государственной поддержки правозащитных институтов в рамках гражданского общества; развитие демократических институтов; разработка национально-­государственной идеи, способствующей повышению уровня единства и согласия в обществе;

— информационно-­организационные меры: информирование населения о механизме правовой самозащиты, ее пределах, о правах человека при противоправном посягательстве путем издания книг, пособий, передач по радио и телевидению; проведение в общеобразовательных и образовательных организациях высшего образования теоретических и практических занятий по самообороне, подготовка и распространение в связи с этим методических рекомендаций; внедрение в образовательные программы высшего образования специального курса «Основы правовой самозащиты»; организация тренингов по самообороне;

— культурно-­аксиологические меры: формирование действенного механизма обеспечения защиты прав и свобод мигрантов, создание условий для их адаптации в России; организация работы по дополнению, созданию или видоизменению преподаваемых дисциплин в образовательных организациях всех уровней, направленной на обеспечение нравственного развития обучающихся, воспитание способности к духовному развитию и веротерпимости; пропаганда недопущения распространения религиозного экстремизма и терроризма, в том числе посредством формирования культурных ценностей, присущих традиционному обществу.

3. Средствами повышения эффективности комплексного института самозащиты в современной России являются:

— разработка и утверждение Указом Президента РФ Концепции формирования правовых основ и механизма реализации самозащиты в Российской Федерации;

— закрепление конституционной гарантии правомерности самозащиты при наличии в деле объективных неразрешимых противоречий, а также неясности законодательства;

— устранение дефектов действующего законодательства и иных нормативных правовых актов, касающихся некорректной интерпретации отдельных элементов института самозащиты;

— гуманизация государственной политики в отношении юридически значимой самозащиты;

— обстоятельное расширение законных средств и способов самостоятельного обеспечения собственного правового положения;

— нормативное регулирование действий, направленных на самостоятельное обеспечение собственного правового положения в состоянии мнимой обороны;

— установление юридической ответственности работодателя за препятствование работникам в осуществлении самозащиты;

— регламентация юридического механизма, обязывающего государственные органы и должностных лиц реагировать на факты неправовой самозащитной деятельности;

— нормативное ограничение неправовой самозащиты, в том числе лжесвидетельствования и иных способов активного воспрепятствования правосудию со стороны виновного лица.

4. Сформирован комплекс социально-­правовых механизмов и условий, реализация которого не только обеспечит возможность расширения законных средств и способов самостоятельного обеспечения собственного правового положения (в том числе за счет легализации огнестрельного нарезного короткоствольного оружия для самообороны), но и создаст необходимые гарантии безопасности всех участников общественных отношений.

5. Разработано и предложено руководящее начало, обеспечивающее должное функционирование исследуемого комплексного института, нормативная регламентация которого представляется целесообразной в ст. 45 Конституции РФ:

«Все объективно неразрешимые противоречия и сомнения о правомерности самостоятельной защиты своих прав и свобод, а также неясности законодательства, возникающие в связи с осуществлением самозащиты, толкуются в пользу защищающегося».

6. Переработана нормативная модель ч. 1 ст. 37 УК РФ «Необходимая оборона»:

«Не является преступлением действие, совершенное в целях защиты прав и свобод человека и гражданина, охраняемых законом интересов общества или государства от общественно опасного посягательства, влекущее причинение вреда посягающему лицу, если это посягательство было сопряжено с насилием, опасным для жизни обороняющегося или другого лица, либо с непосредственной угрозой применения такого насилия».

7. Указана оправданность исключения категории «самозащита» из ст. 12 ГК РФ «Способы защиты гражданских прав», а также предложено внесение изменений в ст. 14 ГК РК «Самозащита гражданских прав», редакция которой имеет следующее содержание:

«Часть 1. Допускается самозащита гражданских прав.

Часть 2. Самозащита гражданских прав возможна только при наличии в совокупности трех условий: нарушения права или возможности его нарушения, необходимости пресечения нарушения и применения мер, соответствующих характеру и содержанию правонарушения.

Часть 3. Самозащита гражданских прав осуществляется путем:

— восстановления положения, существовавшего до нарушения права;

— пресечения действий, нарушающих право или создающих угрозу его нарушения;

— прекращения или изменения правоотношения;

— возмещения убытков;

— взыскания неустойки;

— компенсации морального вреда;

— иными способами, предусмотренными законом.

Часть 4. Способы самозащиты должны быть соразмерны нарушению и не выходить за пределы действий, необходимых для его пресечения.

Часть 5. Не являются противоправными действия лица, которое в целях самозащиты удерживает, изымает, повреждает или уничтожает чужое имущество, либо с той же целью задерживает обязанное лицо, которое могло бы скрыться, для привода в компетентный орган, либо преодолевает сопротивление лица, обязанного выполнить установленные законом или договором требования в случае, когда без незамедлительного вмешательства имеется угроза того, что осуществление права станет невозможным или существенно затруднится».

8. Определена необходимость использования исчерпывающего перечня оснований отказа от выполнения работы, закрепленных в ст. 379 ТК РФ «Формы самозащиты», который также целесообразно расширить до следующей совокупности:

— наличие непосредственной угрозы для жизни и здоровья работника;

— незаконный перевод на другую работу;

— задержка выплаты заработной платы на срок более 15 дней;

— нарушение работодателем требований охраны труда, создающее опасность для жизни и здоровья работника;

— поручение работы с вредными или опасными условиями труда, тяжелой работы, если это не предусмотрено трудовым договором;

— необеспечение работника средствами индивидуальной и коллективной защиты в соответствии с установленными нормами;

— явный незаконный характер распоряжения работодателя.

9. Определены направления по устранению правового пробела, связанного с фактическим отсутствием возможности привлечения работодателя к должной юридической ответственности за препятствование самозащите работников, а именно разработана ч. 2 ст. 380 ТК РФ «Обязанность работодателя не препятствовать работникам в осуществлении самозащиты»:

«Лица, виновные в нарушении положений части 1 настоящей статьи, привлекаются к дисциплинарной и материальной ответственности в порядке, установленном настоящим Кодексом и иными федеральными законами, а также привлекаются к гражданско-­правовой и административной ответственности в порядке, установленном федеральными законами».

10. Закономерным обеспечением приведенного выше предписания является введение в КоАП РФ ст. 5.32.1 «Препятствование работникам в осуществлении ими самозащиты трудовых прав», нормативная модель которой может быть представлена следующим образом:

«Препятствование работодателя или его представителя самозащите трудовых прав работников влечет наложение административного штрафа в размере от четырех тысяч до пяти тысяч руб­лей».

11. Обоснована необходимость введения в УК РФ ст. 37.1 «Мнимая оборона» в следующей редакции:

«Часть 1. Не является преступлением действие, совершенное в целях защиты прав и свобод человека и гражданина, охраняемых законом интересов общества или государства от мнимого посягательства, если при этом не было допущено превышения мер, допустимых в условиях соответствующего реального посягательства.

Часть 2. Мнимая оборона — состояние, при котором лицо добросовестно заблуждается о наличии реального общественно опасного посягательства, то есть лицо не осознавало и по объективным обстоятельствам дела не должно было и не могло осознавать отсутствие этого посягательства.

Часть 3. Ответственность за превышение мер мнимой обороны, допустимых в условиях соответствующего реального посягательства, наступает с учетом требований статьи 37 настоящего Кодекса.

Часть 4. Если лицо не осознавало, но по обстоятельствам дела должно было и могло осознавать отсутствие реального общественно опасного посягательства, то его действия подлежат квалификации по статьям настоящего Кодекса, предусматривающим ответственность за преступления, совершенные по неосторожности.

Часть 5. Если лицо сознательно допускает возможность причинения вреда человеку, не совершающему общественно опасного посягательства, его действия квалифицируются с учетом требований статьи 41 настоящего Кодекса».

12. Предложено внесение дополнений в ст. 63 УК РФ «Обстоятельства, отягчающие наказание»:

«Часть 1.2. Судья (суд), назначающий наказание, в зависимости от характера и степени общественной опасности преступления, личности виновного может признать отягчающим обстоятельством дачу заведомо ложных показаний или иное активное препятствование раскрытию и расследованию преступления, изобличению и уголовному преследованию других соучастников преступления, розыску имущества, добытого в результате преступления, осуществленные в суде либо в ходе досудебного производства».