Оглавление

Глава первая. Диссонанс

Осенний ветер гнал по асфальту алые и золотые листья, вырывая их из плотного ковра, устилавшего тротуары старого города. Он свистел в узких переулках, срывал последние поблекшие лепестки с астр в чьих-то палисадниках и яростно бился в высокие витражные окна Московской консерватории. Внутри, за толщей стен, поглощавших городской шум, царила иная атмосфера — напряженная, насыщенная тишиной, которая была громче любого оркестра. Это была тишина ожидания, пронизанная отзвуками только что отзвучавших гамм и обрывков будущих мелодий.

Профессор Матвей Сергеевич Волков стоял у окна в своем кабинете на третьем этаже, глядя, как ветер пытается сорвать последний упрямый лист с древнего клена во дворе. Его взгляд был отсутствующим, пальцы правой руки непроизвольно перебирали в воздухе некий сложный пассаж. Сегодня был один из тех дней, которые он одновременно любил и ненавидел — день прослушиваний новых студентов. Поток молодых, зачастую бездарных, но до неприличия амбициозных мальчиков и девочек, уверенных, что их талант затмит саму память о Рихтере и Гилельсе.

Он вздохнул, развернулся и прошелся по кабинету. Комната была его крепостью, его убежищем. Высокие стеллажи, доверху забитые нотами, многие из которых были раритетными, с пометками великих предшественников. Рояль «Бехштейн» — черный, отполированный до зеркального блеска, холодный и совершенный, как айсберг. Никаких лишних деталей, никаких безделушек. Только портрет Баха в строгой раме, да несколько профессиональных наград в стеклянной витрине. Порядок. Абсолютный и безоговорочный порядок. Именно в нем Матвей Сергеевич видел залог чистоты музыки. Хаос чувств, эмоциональные всплески — все это было уместно на сцене, в интерпретации, но не в процессе работы. Работа была дисциплиной.

Его мысли прервал стук в дверь — сухой, отрывистый, как стаккато.

— Войдите, — голос Волкова прозвучал низко и глухо, без малейшей приветливой ноты.

Дверь открылась, и на пороге появилась заведующая учебной частью, Маргарита Павловна, женщина с неизменной строгой прической и пронзительным взглядом.

— Матвей Сергеевич, группа уже собралась в малом зале. Ждут вашего появления. Все документы проверила, список утвержден.

— Спасибо, Маргарита Павловна, — он кивнул. — Я выйду через минуту.

Она исчезла так же бесшумно, как и появилась. Волков взял со стола свою записную книжку и толстый карандаш. Он делал пометки во время прослушиваний. Резкие, иногда беспощадные. «Руки как клещи», «Слух хромает», «Музыкальность нулевая, амбиции зашкаливают». Он не верил в щадящие формулировки. Искусство не нуждалось в жалости.

Малый зал консерватории был полон. Воздух гудел от сдержанных разговоров, нервного смешка, скрипа стульев. Человек тридцать, не больше. Лучшие из лучших, прошедшие жесточайший отбор в училищах и на предварительных турах. И все равно, как знал Волков, настоящих звезд среди них можно будет пересчитать по пальцам одной руки. А возможно, и вовсе не окажется.

Он вошел через боковую дверь, не глядя на аудиторию, и прошел к столу, стоявшему рядом с роялем. Его появление заставило зал мгновенно замолкнуть. Атмосфера сгустилась, стала вязкой, как мед. Волков сел, откинулся на спинку стула и, наконец, поднял глаза. Тридцать пар глаз смотрели на него с смесью страха, обожания и надежды. Он видел это из года в год. Его репутация была ему известна. Матвей Волков — гениальный пианист, педагог от Бога, но человек без сердца. Ходячий айсберг. Разрушитель надежд.

Не говоря ни слова, он кивнул секретарю комиссии, сидевшей поодаль. Та взволнованно прочистила горло.

— Алексеев Игорь! — раздался ее голос, слегка дрожащий.

Из первого ряда поднялся долговязый юноша с взмокшими от волнения вихрами. Он неуклюже поклонился комиссии и уселся за рояль. Программа была стандартной: Бах, Моцарт, Лист. Алексеев играл неплохо. Технически подкован, пальцы быстрые, цепкие. Но это была игра робота. Никакого намека на душу, на понимание. Бах в его исполнении звучал как сухая математическая формула, а Лист — как цирковой трюк.

Волков слушал, закрыв глаза, его лицо было непроницаемо. Когда последний аккорд отзвучал, он открыл глаза и сделал пометку в блокноте: «Техника есть. Музыки нет». Громко, на весь зал, он сказал:

— Спасибо. Следующий.

В голосе не было ни одобрения, ни порицания. Только ледяная нейтральность. Игорь Алексеев, смущенно покраснев, вернулся на место. Атмосфера в зале стала еще более гнетущей.

Шли один за другим. Девушка, исполнявшая Шопена с таким надрывом, что казалось, вот-вот лопнут струны. Волков написал: «Истерика, а не интерпретация». Юноша, с таким трепетом игравший Дебюсси, что звук едва долетал до последних рядов. Пометка: «Боязнь инструмента. Не пианист».

Он чувствовал растущее раздражение. Год от года уровень падал. Все больше виртуозов, не способных понять разницу между нотой и звуком. Все меньше музыкантов. Он уже мысленно составлял список тех, кого можно было бы взять в свой класс. Кандидатов было двое. Всего двое из тридцати. Ужасающая статистика.

— Следующая. Соколова Алиса! — объявила секретарь.

Волков машинально поднял взгляд. Из глубины зала поднялась девушка. И в этот момент что-то щелкнуло в пространстве. Не звук, а скорее смена давления. Она шла к роялю не спеша, с странным, не свойственным другим абитуриентам достоинством. Высокая, очень худая, почти хрупкая. Темные волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Простое черное платье без каких-либо украшений. Лицо… Матвей Сергеевич не был ценителем женской красоты в общепринятом смысле. Для него красота заключалась в гармонии линий фуги или в идеальной конструкции сонаты. Но это лицо было… интересным. Резковатые скулы, слишком большой рот, темно-серые, почти стальные глаза под широкими бровями. Не красавица, но в ней была какая-то магнетическая незавершенность, как в наброске гения.

Она не поклонилась. Не улыбнулась. Просто села на табурет, отрегулировала его высоту долгой, почти чувственной процедурой, положила пальцы на клавиши и замерла.

Волков нахмурился. Ее молчаливая уверенность раздражала его. Вызов.

— Ваша программа, мадемуазель Соколова? — его голос прозвучал резче, чем он планировал.

Она медленно повернула голову в его сторону. Взгляд был прямым, без страха, без подобострастия.

— Бах. Хроматическая фантазия и фуга ре минор, — произнесла она. Голос у нее был низкий, немного хрипловатый, как будто от долгого молчания.

Волков ощутил легкое удивление. Смелый выбор. Одно из самых сложных и философски насыщенных произведений Баха. Музыка вселенского масштаба, где сталкиваются хаос и порядок, отчаяние и надежда. Не многие студенты решались на него, особенно на прослушивании.

— Начинайте, — бросил он, откидываясь на спинку стула. Он был готов к провалу. К тому, что эта самоуверенная девочка разорвет в клочья великую м