Г. А. Есаков

Роман Л. Н. Толстого «Воскресение»

Историко-правовая реконструкция

Монография

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340

ББК 67

Е81

В оформлении обложки использованы исторические обложки уголовных дел Тульского окружного суда XIX века (Государственный архив Тульской области. Ф. 21. Оп. 1. Д. 591, 2106а, 2934, 3468, 3529, 4004).

Автор:

Есаков Г. А., доктор юридических наук, профессор.

Настоящая монография на текстологической базе романа Л. Н. Толстого «Воскресение» представляет систему уголовной юстиции пореформенной России. Автором анализируется описанный в романе судебный процесс в первой и кассационной инстанциях, проводятся параллели с иными известными и вполне обычными процессами того времени, проясняются запутанные и неясные юридические моменты в тексте Толстого. Отдельно освещаются история личного взаимодействия Толстого с уголовной юстицией в разных качествах: защитника, присяжного заседателя, потерпевшего, обвиняемого, мирового судьи и история создания романа в той части, которая была связана с юридическим сообществом. В научный оборот вводятся ранее малоизвестные или неизвестные архивные материалы, уточняются некоторые события из биографии Толстого.

Монография будет полезна специалистам в области уголовного права и процесса, литературоведения, студентам, аспирантам, а также всем интересующимся литературой, российской историей и историей права в частности.

УДК 340

ББК 67

© Есаков Г. А., 2023

© ООО «Проспект», 2023

ВВЕДЕНИЕ

В 1996 году мы, тогдашние второкурсники МГЮА, проходили в рамках курса истории отечественного государства и права Великие реформы второй половины XIX века. Это может показаться удивительным, но одним из наиболее информативных источников по Судебной реформе стал роман Л. Н. Толстого «Воскресение»1. Его страницы пестрели ссылками на нормы Устава уголовного судопроизводства2, а перо автора воссоздавало живую картину пореформенного суда.

Настоящая книга представляет собой попытку встроить вымышленное повествование в реальную юридическую жизнь России второй половины XIX века и показать механизм тогдашней уголовной юстиции в его действии. Текст Толстого станет для нас отправной точкой. При этом подмечаемые противоречия и упущения не надо воспринимать как критику гения — это всего лишь указание на неточности, которые не должны вводить читателя в заблуждение и не мешать ему увидеть тогдашнюю судебную Россию.

Работа во многом написана на основе уже опубликованных источников о жизни и творчестве Толстого. В любом случае надо выразить признательность сотрудникам архивов и библиотек, выполнявших мои многочисленные запросы по пыльным материалам, делам и газетам более чем вековой давности: Государственного архива Тульской области (где по крупицам приходилось собирать информацию в разоренном в советское время фонде Тульского окружного суда), отдела газет Российской государственной библиотеки (поднимавшим из хранилища десятки подшивок «Тульских губернских ведомостей» с еще неразрезанными страницами), Российского государственного архива литературы и искусства, Государственного архива РФ, Российского государственного военно-исторического архива, Государственного архива Вологодской области, Российской национальной библиотеки, отделов рукописей Российской государственной библиотеки, Государственного музея Л. Н. Толстого (сокровищницы толстовских материалов), Пушкинского дома (Института русской литературы РАН).

Наконец, я признателен моей жене, Софье, которая в достаточно непростой период сначала «пнула» меня сесть наконец-то за эту книгу, а потом терпеливо отпускала меня «к Толстому».

«ВОСКРЕСЕНИЕ»: ХРОНОЛОГИЯ СОЗДАНИЯ И ИСТОРИЧЕСКАЯ КАНВА

I. Толстой: от студента юридического факультета к «комедии суда»

«Воскресение», по замыслу Толстого, должно было показать бессмыслицу суда и юридическую ложь. В июне 1890 года3 он несколько раз записывает в дневнике: «Обдумал на работе то, что надо Коневск[ую] начать с сессии суда; а на другой день еще прибавил то, что надо тут же высказать всю бессмыслицу суда… На работе, покосе, уяснил себе в[н]ешн[юю] форму Коневск[ого] расск[аза]. Надо начать с заседания. И тут же юридическая ложь и потребность его правдивости»4.

То, как Толстой пришел к этому отрицанию, можно реконструировать, взглянув на его достаточно большой опыт общения с правом в целом и уголовной юстицией в особенности.

В 1908 году Толстой вспоминал в разговоре: «Я помню, когда-то я усердно интересовался и занимался юридическими науками — что-то на меня нашло»5. С октября 1845 года по апрель 1847 года он числился своекоштным студентом юридического факультета Императорского Казанского университета, посещал занятия по основным правовым дисциплинам, включая государственное, уголовное6 и гражданское право, энциклопедию права, однако окончить факультет так и не сумел7. На закате жизни Толстой так вспоминал об этом уходе: «Я ведь сам был юристом и помню, как на втором курсе меня заинтересовала теория права, и я не для экзамена только начал изучать ее, думая, что я найду в ней объяснение того, что мне казалось странным и неясным в устройстве жизни людей. Но помню, что чем более я вникал тогда в смысл теории права, тем все более и более убеждался, что или есть что-то неладное в этой науке, или я не в силах понять ее; проще говоря, я понемногу убеждался, что кто-то из нас двух должен быть очень глуп: или Неволин, автор энциклопедии права8, которую я изучал, или я, лишенный способности понять всю мудрость этой науки. Мне было тогда 18 лет, и я не мог не признать того, что глуп я, и потому решил, что занятия юриспруденцией свыше моих умственных способностей, и оставил эти занятия»9.

В 1849 году Толстой подал прошение на имя ректора Императорского Санкт-Петербургского университета с просьбой разрешить ему приступить к испытаниям на степень кандидата прав вместе со студентами университета10. Позднее он вспоминал, что «в 48 году11 я держал экзамен на кандидата в петербургском университете и буквально ничего не знал и буквально начал готовиться за неделю до экзамена. Я не спал ночи и получил кандидатские баллы из гражданского и уголовного права, готовясь из каждого предмета не более недели»12. Но уже в письме к брату Сергею, датируемом 1 мая 1849 года, Толстой пишет: «Я начал было держать экзамен на кандидата и выдержал 2 — хорошо; но теперь переменил намерение и хочу вступить юнкером в Конно-Гвардейский полк»13. 11 мая в новом письме к брату он пишет: «Отвечаю тебе на твои четыре пункта следующее: 1) Один экзамен я держал и выдержал, но сделался болен и не мог продолжать, не знаю, позволют ли мне или нет держать остальные в августе — я об этом хлопочу и надеюсь, что позволют, в этом случае мне нужно будет писать еще диссертацию»14. Видимо, в конечном итоге все сложилось неблагополучно (или Толстой сам переменил свое решение, или ему не позволили перенести экзамены), поскольку сбоку прошения на имя ректора содержится расписка Толстого в том, что свидетельство из Казанского университета он получил обратно 26 мая, так и не сдав экзамены15.

В 1866 году произошло, наверное, первое поворотное событие, прискорбное дело Шабунина16. Это достаточно известная история суда над солдатом Василием Шабуниным, приговоренным к смертной казни за насилие в отношении начальника (летом того же года). Толстой на процессе выступал защитником17. Его воспоминания об этом в форме письма П. И. Бирюкову, написанные в апреле-мае 1908 года, опубликованы18. Сам Толстой утверждал: «Случай этот имел на всю мою жизнь гораздо более влияния, чем все кажущиеся более важными события жизни: потеря или поправление состояния, успехи или неуспехи в литературе, даже потеря близких людей»19.

В начале 1870-х годов Толстой вновь был вовлечен в орбиту уголовной юстиции, примерив на себя максимально различающийся спектр ролей — от судьи и присяжного до обвиняемого в причинении смерти20.

Начиная с 1867 года, когда в Тульскую губернию пришли «новые» судебные учреждения, он рутинно включался в общие списки присяжных заседателей и, время от времени, в очередные их же списки по Крапивенскому уезду21.

Однако впервые побывать присяжным заседателем ему довелось лишь в 1870 году22. С 1 по 6 мая он в качестве присяжного заседателя принимал участие в выездной сессии Тульского окружного суда в селе Сергиевском Крапивенского уезда23.

На юридическом сленге тех времен такие сессии по уездным городкам назывались «бродячее правосудие»: «…выездная сессия, с кандидатами на судебные должности вместо защитников, и с 15-ю свободными минутами на каждое дело»24.

Когда позднее Толстой посетит заседание такой же выездной сессии по Крапивенскому уезду, 27 ноября 1890 года, в этот день к слушанию назначено девять дел (три с присяжными и шесть без них), два с присяжными будут отложены, одно — разрешено, без присяжных по двум делам оправдали, а по шести — обвинили25.

А вот так описывал выездные сессии А. П. Чехов (рассказ «В суде»):

«В уездном городе N-ске, в казенном коричневом доме, где, чередуясь, заседают земская управа, мировой съезд, крестьянское, питейное, воинское и многие другие присутствия, в один из пасмурных осенних дней разбирало наездом свои дела отделение окружного суда. Про названный коричневый дом один местный администратор сострил:

— Тут и юстиция, тут и полиция, тут и милиция — совсем институт благородных девиц.

…Заседание окружного суда началось в десятом часу. К разбирательству было приступлено немедленно, с заметной спешкой. Дела замелькали одно за другим и кончались быстро, как обедня без певчих, так что никакой ум не смог бы составить себе цельного, картинного впечатления от всей этой пестрой, бегущей, как полая вода, массы лиц, движений, речей, несчастий, правды, лжи… К двум часам было сделано многое: двоих присудили к арестантским ротам, одного привилегированного лишили прав и приговорили к тюрьме, одного оправдали, одно дело отложили…»26.

В «чеховском» стиле описывает выездные сессии Иосиф Владимирович Гессен (1865–1943), в 1894–1895 гг. — кандидат на судебные должности при Тульском окружном суде, потом — секретарь гражданского отделения27, а впоследствии присяжный поверенный, видный политический деятель, в том числе в эмиграции: «Мне пришлось побегать в командировках и в некоторых других уездах и всюду я неизменно встречал царство Чехова. Выездные сессии в уезды, к которым меня прикомандировывали в качестве защитника подсудимых по назначению, больше напоминали пикник. Приезжие размещались у местных чинов суд. ведомства, и кипение жизни начиналось именно после окончания судебных заседаний, в которых живой активный интерес к скамье подсудимых проявляли только присяжные заседатели. Для них роль судьи была делом новым, необычным и потому они усердно ворочали мозгами и напрягали все силы разумения и чувства, чтобы ответить на заданные вопросы, в противоположность профессиональным судьям, у которых привычка к судебному заседанию вырабатывает трафаретное отношение, предубеждение, которое чем дальше, тем сильнее затвердевает, и слушание дела превращается в досадную, ненужную формальность»28.

В письме к А. А. Фету (11 мая 1870 года) Толстой говорил так: «Я только что отслужил неделю присяжным, и было очень, очень для меня интересно и поучительно»29.

Суд с участием Толстого в качестве присяжного заседателя разбирал дела «1) о покраже ветчины, 2) о поджоге, 3) о убийстве, 4) о превышении власти, 5) о скопцах, 6) об отбитии рекрута»30. Официальные объявления Тульского окружного суда о выездной сессии с 1 по 8 мая извещают о делах с присяжными: кража со взломом (семь дел), неумышленное произведение пожара (одно дело), самооскопление (одно дело)31, наказание розгами крестьянки, свободной по закону от телесного наказания (одно дело — его Толстой называет «превышением власти»), разбой, сопровождавшийся убийством чиновника (одно дело), сопротивление властям и неотбывание рекрутской повинности (одно дело — его он называет «отбитием рекрута»)32. (То, что Толстой вспоминает всего о шести делах, может быть объяснимо тем, что не для каждого из назначенных дел он был по жребию отобран в состав присяжных33.)

Сохранилось лишь одно дело, которое Толстой разрешал как присяжный заседатель, «о превышении власти» или, точнее, о крестьянах Тихоне Филатове, Матвее Коряжкине и Петре Иванове, обвиняемых в наказании розгами крестьянки Тимониной34. Оно слушалось 2 мая, и Толстой был избран старшиной присяжных заседателей. Суть дела была сравнительно проста: четверо крестьян Царевской волости Крапивенского уезда в апреле 1868 года, выступая в качестве волостных судей, присудили к наказанию розгами некоей Анны Степановой Тимониной за отказ отдать мужу заработанные ею деньги и нежелание жить с ним. Однако женщины были к тому моменту вовсе изъяты от наказаний телесных на основании именного Императорского Указа от 17 апреля 1863 г. «О некоторых изменениях в существующей ныне системе наказаний уголовных и исправительных»35. Суду с присяжными заседателями это дело было подсудно постольку, поскольку трое крестьян (четвертый к тому моменту уже умер) привлекались к ответственности за «особенно важное» превышение власти, которое в силу ст. 341 Уложения наказывалось лишением всех особенных, лично и по состоянию присвоенных, прав и преимуществ и ссылке на житье в Сибирь. Обвиняемые утверждали о своем незнании закона. Процесс длился всего два часа двадцать минут, и присяжные после пятиминутного совещания оправдали всех подсудимых.

В том же 1870 году, до своего выезда в суд в качестве присяжного заседателя, и после того, Толстой дважды посетил заседания Тульского окружного суда с присяжными заседателями, о которых впоследствии оставил достаточно уничижительные комментарии.

Первое заседание — это слушавшееся 30 марта с присяжными заседателями дело по обвинению крестьянки Матрены Трофимовой (Вашенцовой) в мужеубийстве36. Толстой так вспоминал об этом процессе: «Первое мое впечатление об Окруж[ном] Суде я получил из дела о жене убившей мужа, разбиравшегося в Тульск[ом] Окр[ужном] Суде. Я просил знак[омого] мне Т[ульского] П[рокурора] (возможно, имеется ввиду А. М. Кузминский, свояк Толстого. — Г. Е.) сообщить мне, когда будет интер[есное] дело, он указал мн[е] на это дело, и я приехал. — Дело было очень просто. Девка нечестного поведения вышла замуж за старого и некрасивого вдовца, которому в упрек ставила она и ее защ[итник] только то, что он был сопливый. Она в праздник, после того как муж при продаже пеньки пригласил ее выпить рюмку водочки, выбрала время, когда все затихло в обед в деревне и муж заснул на лавке убила его топором, спрятала топор на гумне и отперлась от преступления. Старшина уличил ее, она созналась и сознавалась на судебном следствии. Баба на вид румяная, здоровая, с грубым и жестоким выражение[м] лица, ответы ее все просты, толковы и ясны. Допросы свидетелей о том, какая была погода, и вообще о предметах, не касающихся дела, продолжались долго. Потом начались так называемые прения. О чем были эти прения, нельзя было хорошенько понять по неясности выражений и в особенности потому, что дело было ясно как день. Но прения продолжались долго. И защитник, к удивлению моему, постоянно повторял то, что баба эта подвергалась неоднократно болезни, которая называется: чрезмерное развит[ие] живота и остановка менструации, и доказывал <это тем>, что два раза баба эта была одержима этой странной болезнью — один раз, когда она вышла замуж и когда все признавали ее беременною <и смеялись>, но никто не видал, что она родила, и другой раз в остроге где тоже было чрезм[ерное] развитие живо[та] и остан[овка] менструа[ции], и была призвана акушер[ка], которая сказа[ла]: может быть беремен[на], м[ожет] б[ыть] — нет. Для всех неодержимых болезнью умственной было очевидно, что эта убийца мужа кроме того и убийца двух детей, что странная эта болезнь есть очень простая беременность и тайн[ое] вытравл[ение] плода; но на суд позвали двух докторов, и эти два доктора, в присутствии суда, должны были разрешать тот вопрос, который пытали[сь] и не разрешили величайшие мудрец[ы], т. е. вопрос о том, насколько действие этой бабы могло зависить от физических причин, насчет зависим[ости] души от тела. Два доктора эти очень мило и быстро, употребляя весьма длинные и непонятные слова, разрешили этот вопрос к полному удовлетворению Суда. Суд поставил вопросы. Присяжные, под предводит[ельством] молодого человека в pince-nez, вышли и объявили, что баба ни в чем не виновна37. Пр[окурор] С[уда] приказал спустить бабу с возвышения, на котором она сидела. В публи[ке] послышались восторженные аплодисменты, бабу окружили дамы, а господа поздравляли, целовали ее и просили принять ее рубли, к[оторые] со всех сторон посыпались в платок к бабе. Я тут стоял в недоумении о том, нахожусь ли я в доме сумашедши[х] или в Суде, когда ко мне подбежа[л] один Член Суда, пожилой и почтенн[ый] семьянин38, и произнес: Каково, граф? — Я спросил: Т[о] е[сть], как каково? хорошо или дурно? — Он произнес: Прелестно, восхитительно! — и отошел от меня, заметив, что я не разделял еще его мнения. Я вышел с убеждение[м], что у кого нибудь голова не на мест[е], у меня, или у всех этих господ. Это было мое первое впечатление»39.

Вторым процессом, на котором присутствовал Толстой, стало дело об убийстве уже мужем жены. Как сообщают «Тульские губернские ведомости», в Туле, 31 марта 1870 года, бывший дворовый человек Илиодор Федоров Бутусов ударом обуха топора по голове убил жену свою Марфу Федорову, 21 года, за ее развратную жизнь40. Процесс над ним состоялся 12 сентября того же года41 и широко освещался в местной печати42, с заметной симпатией к обвиняемому43.

Толстой со своей стороны так описывает этот суд: «Весьма скоро после этого знаком[ый] мне Т[ульский] П[рокурор] (возможно, все тот же А. М. Кузминский. — Г. Е.) рассказал мне, что у него есть подобное же дело, только обратно — убийство жены мужем. Я заинтересовался делом, и Т[ульский] П[рокурор] дал мне прочесть следствие. Следствие это превосходно составленное раскрывало следующее: Цирюльн[ик] муж имел жену развратного поведения. Он любил ее и старался исправить, но потом махнул рукой. Один раз, к утру уже, жена возвращается полупьян[ая] домой и ложится спать. Муж говорит: где была? — Жена говорит: знаешь где? у своего любовника. — Муж вскакивает и говорит: молчи, не говори. — Жена отвечает: не замолчу… буду [его] жено[й], а не твоей. — Замолчи! — Не замолчу. Собака для меня лучше тебя. — Муж хват[ает] топор, к[оторый] лежит тут же, убива[ет] жену и тотчас же бежит на улицу и кричит, чтоб его взяли, что он убил жену. — Дело это очень интересовало меня, и я говорил знак[омому] мне Т[ульскому] П[рокурору], что невозможно обвинить этого человека, какой бы ни был защитник. Каково же было мое удивление, что цирюльник обвинен в сильнейшей мере, без смягчающих вину обстоятельств. Оказалось, что по[с]ле оправдания той бабы и еще другого такого убийцы как-то мнения здравомыслящих людей о том, что такие оправдан[ия] не имеют смысл[а], распространились по Туле. Под самый переворот этого мнения попал несчастный цирюльник и обвинен без снисхожден[ия]»44.

Толстой очень точно подметил влияние настроений общества: действительно, по случайному стечению обстоятельств, это убийство произошло именно в тот день, когда оправдали Матрену Трофимову (Вашенцову)45, и на это в том числе упирал прокурор в своей речи в прениях46. Справедливости ради надо отметить, что цирюльник не был обвинен «без снисхождения»: он был предан суду по ст. 1455 Уложения, предусматривавшей в том числе ответственность за убийство «в запальчивости или раздражении» (наказывалось ссылкой в Сибирь на поселение или каторжными работами на срок от 4 до 12 лет, хотя для Бутусова ввиду убийства жены наказание должно было быть возвышено одной степенью; в любом случае обычное убийство, без этих признаков, наказывалось только каторжными работами на срок от 12 до 15 лет с возвышением для Бутусова наказания одной степенью), присяжными был признан виновным, но заслуживающим снисхождения, и приговорен к каторжной работе в крепостях на срок 5 лет и 4 месяца.

В 1872 году Толстому, как он сам писал, «на-боках»47, довелось столкнуться с уголовной юстицией. Речь идет о менее известном в сравнении с делом Шабунина эпизодом из его жизни — «делом о быке».

Под «делом о быке» (или «делом быка») именуют события лета и осени 1872 года, когда Толстой побывал в роли обвиняемого48. Его бык, который был известен агрессивным нравом, забодал до смерти яснополянского крестьянина Афанасьева, и Толстой на недолгое время стал обвиняемым по ст. 1466 Уложения (очень грубо можно соотнести с современным причинением смерти по неосторожности как следствие несоблюдения общепринятых мер безопасности по содержанию животного: «Кто, без намерения учинить убийство, дозволит себе какое-либо действие, противное ограждающим личную безопасность, и общественный порядок постановлениям, и последствием онаго, хотя и неожиданным, причинится кому-либо смерть, тот за сие подвергается…»). Толстой был окончательно освобожден от следствия и суда лишь в марте 1873 года; к уголовной ответственности был привлечен управляющий его имением, который однако судом в итоге был оправдан.

Будучи обвинен, Толстой чуть было не уехал жить в Великобританию. Его письмо к двоюродной тетке, А. А. Толстой, показывает крайнюю степень возмущения (15 сентября 1872 года): «…я вот, всегда рассказывающий вам о своем счастии, теперь ищу вашего сочувствия в моем горе. Нежданно негаданно на меня обрушилось событие, изменившее всю мою жизнь. Молодой бык в Ясной Поляне убил пастуха, и я под следствием, под арестом — не могу выходить из дома (все это по произволу мальчика, называемого суд[ебным] следователем), и на днях должен обвиняться и защищаться в суде перед кем? Страшно подумать, страшно вспомнить о всех мерзостях, которые мне делали, делают и будут делать. С седой бородой, 6-ю детьми, с сознанием полезной и трудовой жизни, с твердой уверенностью, что я не могу быть виновным, с презрением, которого я не могу не иметь к судам новым, сколько я их видел, с одним желанием, чтобы меня оставили в покое, как я всех оставляю в покое, невыносимо жить в России, с страхом, что каждый мальчик, кот[орому] лицо мое не понравится, может заставить меня сидеть на лавке перед судом, а потом в остроге; но перестану злиться. Всю эту историю вы прочтете в печати. Я умру от злости, если не изолью ее, и пусть меня судят за то еще, что я высказал правду. Расскажу, что я намерен делать и чего я прошу у вас. Если я не умру от злости и тоски в остроге, куда они, вероятно, посадят меня (я убедился, что они ненавидят меня), я решился переехать в Англию навсегда или до того времени, пока свобода и достоинство каждого человека не будет у нас обеспечено…»49. Похожее раздражение он изливает в письме Н. Н. Страхову (та же дата)50.

В письме к А. А. Толстой от 19 сентября того же года Толстой подробнее описывает ситуацию и свое отношение к ней: «Спешу писать вам, милый друг, о новом обороте, которое приняло мое дело совершенно неожиданно… Нынче — сейчас — я получил письмо от председателя суда — он пишет, что все мерзости, которые мне делали, была ошибка и что меня оставят в покое51. Если это так, то я никуда не уеду и только прошу вас простить меня, если я вас встревожил. Но в оправданье мое должен рассказать вам всю историю. Бык, в то время, как я в Самаре, убивает человека — пастуха. Я, когда и дома, по месяцам не вижу прикащика и не занимаюсь хозяйством. Приезжает какой-то юноша, говорит, что он следователь, спрашивает меня, законных ли я родителей сын и т. п. и объявляет мне, что я обвиняюсь в действии противузаконном, от которого произошла смерть, и требует, чтобы я подписал бумагу, что я не буду выезжать из Ясной Поляны до окончания дела. Я спрашиваю, подписывать или не подписывать? Мне говорит прокурор, что если я не подпишу, меня посадят в острог. Я подписываю и справляюсь, скоро ли может кончиться дело? Мне говорят: по закону товар[ищ] прокурора в неделю срока должен кончить дело, т. е. прекратить или составить обвинение. А я знаю, у меня в деревне мужик дожидается 4-й год этой недели. И знаю, что может протянуться год, два, сколько им угодно. Проходит три недели; я, утешая себя мыслью, что для меня, хоть не в неделю, а в 3 недели сделают заключение, справляюсь. Что же? Не только не сделано заключение, но дело еще не получено за 15 верст. Справляюсь, от кого зависит сделать обвинение или прекратить. От одного тов[арища] прокурора, большей частью мальчика, лет 20. — Если тов[арищ] прок[урора] такой же, как следователь, то, конечно, — я в остроге на 4 месяца. Какая же надежда спасения? Суд. На беду в это самое время я присяжным и должен ехать в суд52. Вопрос: ехать ли мне или не ехать? У кого спросить? Спрашиваю у председателя суда. Он мне пишет, что я прав буду, не ездя. Я пишу бумагу в суд, что я не могу ехать, потому что под следствием. На суде тов[арищ] прокурора публично заявляет, что я не могу быть присяжным, потому что я обвиняюсь в преступлении по ст. 1466, т. е. в убийстве (вы понимаете, как это приятно). Суд накладывает на меня штраф в 225 р. и требует, чтоб я явился, иначе я предаюсь суду. Нечего делать; я с письмом председ[ателя] суда, в котором сказано, что я юридически прав, не ездя на суд, приезжаю и доставляю удовольствие этим господам забавляться мною. — Стало быть, вот он суд, который будет меня судить. При этом не забудьте, что в деле о быке, которое теперь взвалили на моего управляющего, из fausse honte, нет возможности обвинять кого бы то ни было, а меня, живущего в Самаре и никогда не занимающегося хозяйством, можно было обвинять столько же, сколько вас. При этом не забудьте, что я никого тульских не знаю и знать не хочу, никому ни в чем не мешаю, одного молю у бога и у людей — спокойствия, занят с утра до вечера работой, требующей всего внимания — последней отделкой моей печатающейся книги. Я часто был в сомнении, в самом деле, не сделал ли я какого преступления или не сошел ли с ума. Злишься и чувствуешь унижение злости и еще больше злишься. И теперь мне пишет, что следователь ошибся, а товарищ прокурора не успел, а суд тоже мог иначе взглянуть, и что все прекрасно, что во всем могут быть маленькие несовершенства. Маленько[е] несовершенство то, что я месяц целый (и теперь еще) нахожусь под арестом, что, по какому-то счастию, тов[арищ] прок[урора] догадался, что меня обвинять нельзя, а то бы я был судим, т. е. они бы вполне повеселились. Да и теперь я еще ничего не знаю официально. Может быть, еще им вздумается. Я потому только говорю, что я изменил свое намерение уехать, что вероятнее, что суда не будет. Я же с самого начала дела решил с собою, что если будет суд, я уеду. И когда я вам писал, было очевидно, что суд будет. Эти маленькие несовершенства моего месяца под арестом и 3-х лет в остроге моего мужика похожи на то, как если бы услужливый командир, желая делать пользу жителям, приставлял бы часовых для безопасности хозяев; но часовые, по свойственному человеку несовершенству, убивали бы всех хозяев, которых они приставлены караулить. Так вот моя история. Хотя ничего еще не кончено, и подписка не снята53, и гадостей могут сделать много, по письму председ[ателя] я вижу, что теперь меня хотят оставить в покое, и жалею, что написал вам и теперь должен был писать все эти объяснения»54.

Поездку Толстого в суд можно реконструировать по косвенным свидетельствам. Он пишет, что им было получено известие о том, что он оштрафован судом («суд накладывает на меня штраф в 225 р. и требует, чтоб я явился, иначе я предаюсь суду»). Выездная сессия открылась 7 сентября, в этот же день, очевидно, состоялось решение о наложении штрафа (к слову, по ст. 651 УУС штраф не мог превышать ста рублей — тут, видимо, какая-то неточность) и обязании Толстого явкой. Пока им было получено это известие, пока он собрался и доехал в суд — все это потребовало времени.

Итак, Толстой едет в суд (село Сергиевское Крапивенского уезда). На заседание он смог явиться только 12 сентября (последний день сессии), когда слушалось дело мещанина Василия Маркова Голубина, обвинявшегося в убийстве своей жены, и здесь Толстой как раз и доставил «удовольствие этим господам забавляться» им.

В архиве сохранилось это дело55. В сессионном списке присяжных заседателей Толстой значится под номером 21, его фамилия вычеркнута и напротив нее стоит значок в виде крестика — таким значком обычно помечались отведенные в заседании сторонами присяжные56. Согласно протоколу судебного заседания, товарищ прокурора фон-Плеве отвел пять присяжных заседателей (и действительно, крестиками помечено, наряду с Толстым, еще четыре фамилии57). Видимо, отвод был мотивирован как раз тем, что Толстой находится под следствием.

Поэтому, возможно, Толстой неточен в своем письме к тетке: прокурор на заседании 7 сентября никак не мог объявить о том, что он обвиняется «в преступлении по ст. 1466, т. е. в убийстве» — в этот день суд за неявкой Толстого в принципе не мог решать вопрос о его отводе, а мог лишь оштрафовать его. Соответственно, цитируемое Толстым заявление прокурора могло последовать только на заседании 12 сентября при личном его присутствии и последующем отводе товарищем прокурора.

По воспоминаниям Д. Д. Оболенского, также помещика Тульской губернии:

«Не забуду одного вечера, когда Л. Н. приехал однажды к нам в Шаховское, в начале 70-х годов, верхом, взбешенный и взволнованный, и начал говорить, что бросает Россию навсегда, что при существующих порядках жить в России нельзя. Насилу мы его успокоили, особенно обязаны были этим более всего П. Ф. Самарину58. Оказалось, что бык в стаде Ясной Поляны забодал пастуха, и судебный следователь обязал Л-а Н-а невыездом и возбудил оригинальное уголовное дело.

— Это тот же арест! — горячился Лев Николаевич. — Этот же самый судебный следователь засадил одного яснополянского крестьянина в острог и продержал его около года. А оказалось, что мужик совсем не виновен. На-днях к соседней помещице этот же судебный следователь привез мертвое тело и стал его потрошить у нее на балконе… Это возмутительно! Как можно жить при таких условиях!

П. Ф. Самарин успокаивал Л-а Н-а, доказывая, что смерть человека, а в данном случае пастуха его, настолько серьезный факт, что судебное ведомство не может оставить его без расследования. К ночи Л. Н. успокоился и спокойно заснул. Но к утру опять тревога: прискакал нарочный из Крапивны с требованием Толстого в окружный суд — как присяжного заседателя. Л. Н. опять заволновался, но не поехал, отписавшись, что он обязан невыездом»59.

Как известно, находясь под впечатлением от этого дела, Толстой написал вчерне статью «Новый суд в его приложении»60. Уже в ней сквозит критическое отношение к суду: «Я тоже радовался новым судам, тоже со временем больше и больше видел в них дурного и смешного; но не принимал этого дела к сердцу, полагая, что для того чтобы судить о деле надо изучить его. Для изучения же я не имел повода и занятая моя жизнь не давала мне времени заниматься тем, что до меня не касается. В последнее же время я <на-боках> почувствовал, что дело это очень и очень касается меня и каждог[о] русского человека61. Я убедился, что нельзя ни одному Русскому человеку при новых судах жить спокойно и несмотря на все уважение к закону, на все старание обезопасить себя от незаслуженных страданий и унижений…».

Существует еще одна неоконченная полемическая рукопись Толстого, посвященная уголовной юстиции, и она также связана с громким делом, не касавшимся, правда, Толстого лично.

Речь идет о процессе Марианны Скублинской, которая в начале 1890 года попала вместе с несколькими другими лицами под подозрение в систематическом умышленном убийстве незаконнорожденных младенцев, от которых отказались матери и которые доставлялись ей для дальнейшего пристройства. В Варшавском окружном суде и впоследствии на апелляции в Варшавской судебной палате это уголовное дело, поступившее с обвинением в убийстве путем истязания (ст. 1453 Уложения), практически развалилось: подсудимые были признаны виновными в оставлении без помощи и преступных действиях с подложными документами. И даже этот приговор в части осуждения за оставление без помощи был кассирован Сенатом (решение № 1891/31) ввиду неправильной квалификации действий Скублинской и ее соучастников по признакам субъективной стороны. При новом апелляционном рассмотрении дела 20 апреля 1892 г. Варшавская судебная палата сохранила квалификацию в оставлении без помощи для Скублинской и даже смягчила ей приговор до всего лишь полутора лет тюремного заключения62.

17 и 18 февраля 1890 года датируется статья Толстого, в которой он не только саркастически отзывается об уголовном правосудии («Есть и тот гласный суд с присяжными, но, как я сказал, только затем, чтобы развращать народ, т. е. приучать народ к тому, что публично можно говорить также похоже на правду, что белое — белое, как и то, что оно черное; чтобы приучать народ клеветать, клятвопреступничать и, главное, участвовать в безсмысленных и подлых глупостях, потому что ничем иным нельзя назвать того, что делается во всех наших уголовных судах, а именно того, чтобы человека невежественного и развращенного и большей частью работающего для пропитания своего и своего семейства, посадить в тюрьму в сообщество самых невежественных и развращенных людей, лишить его возможности добывать пропитание семье, но для самого его обеспечить пропитание и праздность или легкую и не нужную работу, или, что еще глупее, содействовать к тому, чтобы человека, вредного в Тульской губернии, переслать в Иркутскую»), но и обвиняет правительства всех стран в создании условий для процветания преступности (потворство алкоголизму, проституции), нравственном растлении населения через уголовные суды, широком применении смертной казни, духовном убийстве людей на военной службе и т. п. (завершающий набросок упрек делается Толстым в адрес церкви)63.

В письме к Н. Н. Страхову, датируемом сентябрем 1873 года, Толстой, говоря об окончании «Анны Карениной», пишет, что «при том же все сговорилось, чтобы меня отвлекать: знакомства, охота, заседание суда в октябре, и я присяжным…»64.

Толстой должен был принять участие в качестве присяжного заседателя в выездной сессии Тульского окружного суда в селе Сергиевском Крапивенского уезда с 8 по 20 октября 1873 года. Это должна была быть достаточно напряженная сессия с двадцатью одним назначенным с участием присяжных заседателей делом и еще бóльшим количеством дел без присяжных65.

Толстой был включен в очередной список присяжных заседателей по Крапивенскому уезду на 1873 год66.

В Государственном архиве Тульской области не сохранилось дел с этой сессии Тульского окружного суда; по опубликованным письмам и дневникам Толстого также нельзя установить, принимал ли он в ней участие.

Через два года, в начале сентября 1875 года, в письме тому же адресату, Толстой сообщает, что никуда не поедет, «кроме как на сессию окр[ужного] суда в село Сергиево, куда я назначен присяжным с 16-го по 22 сентября»67.

Толстой должен был принять участие в качестве присяжного заседателя в выездной сессии Тульского окружного суда в селе Сергиевском Крапивенского уезда с 16 по 22 сентября 1875 года. Это также должна была быть достаточно напряженная сессия с двадцатью назначенными с участием присяжных заседателей делами68.

В архиве сохранилось единственное дело с этой сессии, о крестьянине Иване Романове Петрухине, обвиняемом в убийстве своего отца69. В сессионном списке присяжных заседателей Толстой значится под номером 4, и его фамилия вычеркнута — это означает, что он не явился к началу заседания, будучи, видимо, ранее освобожден от исполнения обязанностей присяжного70. В протоколе судебного заседания (19 сентября 1875 года) указывается, что «…не явились очередные присяжные: Граф Толстой…, причины неявки которых судом уже рассмотрены»71; впоследствии после отвода защитой присяжных за недостатком комплектных заседателей заседание было отложено.

В письме П. Д. Голохвастову в те же примерно даты он сокрушается, что «конец сентября мне приходится провести очень неприятно — присяжным в Сергиевске»72. Однако, судя по письму Софьи Андреевны, Толстой в итоге съездил в Сергиевское на один день, 16 сентября (может быть, два дня, потому что она говорит про «вчера» и «сегодня»), и был освобожден от обязанностей присяжного по врачебной причине: «Вчера Левочка ездил в Сергиевское присяжным, но так о нас беспокоился, что послал сегодня за свидетельством к доктору, а сам вернулся домой»73.

Доводилось Толстому выступать и в роли потерпевшего. Яснополянские крестьяне (да и не только они) не отличались примерным поведением, и по существу злоупотребляли добрым к ним отношением графа.

В архивах сохранилось несколько таких дел. В 1864 году Толстой жалуется тульскому губернатору74, что «в нашей местности» с каждым годом увеличивается воровство, и поводом для жалобы стало бездействие пристава в преследовании кражи саженцев яблонь из сада Ясной Поляны осенью минувшего года. Далее в деле появляется переписка о краже из имения лошадей, коров и овец; потом в переписке выясняется, что некоторые заявления Толстого о преступлениях терялись и потому не получали хода, по некоторым нельзя было подтвердить подозрения против конкретных лиц. В течение весны и лета идет следствие по факту кражи двух лошадей, в которой заподозрены двое «государственных крестьян», Яков Козьмин и Егор Алексеев, и дело обрывается в декабре месяце требованием губернского правления донести об итогах его рассмотрения75.

В 1866 году Толстой опять жалуется уже новому тульскому губернатору76 на бездействие пристава 2-го стана Крапивенского уезда по факту нападения в сентябре на его конюшню и кражи лошади. Он пишет, что просил пристава приехать на следующий день, однако по прошествии шести дней тот так и не появился. Извиняясь, что обращается к начальнику губернии по такому ничтожному в сущности своей делу, Толстой указывает, что от решения вопроса зависит безопасное пребывание его семьи в деревне. Пристав получил «нагоняй» от губернатора (было приказано немедленно произвести дознание с угрозой при повторении небрежения уволить его со службы). Дознание окончилось рапортом пристава, в котором он изложил выявленную им версию событий: лошадь была взята проживавшим в имении Митрофаном Николаевым, который и прежде брал ее для разных надобностей, а факт насилия, примененного к жене кучера, подтверждения не нашел. Действия Николаева и его приятеля, дворового человека Павла Петрова, были квалифицированы как самоуправство, материал о чем и был отправлен в Крапивенский уездный суд. В конце года Толстой собственноручно расписывается в том, что ознакомился со всей перепиской по делу77.

Со временем Толстой стал, если можно так выразиться, терпимее к криминальным шалостям крестьян. В дневнике А. А. Цурикова78 есть любопытные воспоминания, относящиеся к 1891 и 1898 годам. В первый приезд в Ясную Поляну, в марте 1891 года, он выслушивал жалобы Софьи Андреевны на яснополянских крестьян: «Положение ея действительно очень трудное. Ясно-Полянские мужики разбойники, в грош и не ставят, леса рубят, посадки стравливают. Полная халатность во всем, а Лев Николаевич не допускает никаких репрессивных мер. Я ей советовал сдать все имение в аренду мужикам, уничтожить все свое хозяйство и обязать мужиков караулить леса и в случае порубок ответственность всего общества за круговой порукой. Таким образом она и леса сохранит и не будет терзаний для великого старца. На днях урядник составил акт, поусердствовал, земский начальник приговорил воров к заключению, так когда Л. Н. узнал, то сутки не спал и захворал. Много труда и влияния было затрачено на то, чтобы оправдать мужиков79, а скрыть от него ничего не удается, он каждый день гуляет, заходит в дома к ним говорить, помогает в работах и они ему все выкладывают, ничего не скрывают»80. Речь, видимо, идет о событиях конца 1890 года, когда с тем, чтобы «припугнуть» яснополянских крестьян, срубивших 30 берез, Софья Андреевна подала на них заявление земскому начальнику. Как она вспоминает в дневнике: «…когда это случилось и приехал урядник, я спросила Левочку, что делать, составлять ли акт? Он задумался и сказал: “Пугнуть надо, а потом простить”. Теперь оказалось, что дело уголовное и простить нельзя, и, конечно, опять я виновата». Крестьян приговорили к штрафу и шестинедельному тюремному заключению81.

А вот в ноябре месяце 1898 года, во время очередного пребывания Цурикова в Ясной Поляне, ему пришлось мирить сыновей Толстого, Илью и Льва. Сразу за этим следует, что «Лев Ник. был очень огорчен, что Л. Л. позвал урядника и сделал на деревне обыск порубки и нашли дрова и направили дело»82.

На протяжении достаточно длительного времени Толстой был сначала мировым посредником (в 1861–1862 гг.)83, а потом с 1866 года (года введения мировых судебных установлений в Тульской губернии) практически непрерывно на протяжении более чем двадцати лет являлся мировым судьей Крапивенского уезда Тульской губернии.

Впервые почетным мировым судьей Толстой был избран в 1866 году84. В соответствии со ст. 23 Учреждения судебных установлений 1864 г. (далее — УСУ) почетные и участковые мировые судьи избирались на три года и утверждались в должности Правительствующим Сенатом. Соответственно, начиная с даты первых выборов (осень 1866 года) Толстой был почетным мировым судьей в трехлетия 1866–1869, 1869–1872 годов85.

Участковые мировые судьи несли основную судебную нагрузку в мировом округе; они получали жалование от земства, и их юрисдикция была обязательной. Почетные мировые судьи дополняли судейский корпус мирового округа, жалования не получали, а дела разрешали только в случае «когда обе стороны обратятся к его посредничеству» (ст. 46 УСУ). В отличие от участковых, только почетные мировые судьи могли приглашаться пополнить присутствие окружного суда при недостаточности его членов (ст. 48 УСУ); они также могли замещать намного более широкий круг должностей по государственной или общественной службе в отличие от участковых мировых судей (ст. 42 и 49 УСУ).

При этом участковые мировые судьи действовали только в пределах их участка, тогда как на рассмотрение почетных могли поступать дела со всего мирового округа (ст. 65 УСУ).

В съезде мировых судей (как правило, уездном съезде) участие могли принимать на равных основаниях и участковые, и почетные мировые судьи (ст. 17 УСУ; при этом председатель съезда мог избираться и из числа почетных мировых судей). Квалификационные требования (ст. 19–22 УСУ) и правила судопроизводства (ст. 66 УСУ) были для обеих категорий одинаковы.

На трехлетие 1872–1875 годов Толстой был избран уже участковым мировым судьей86, однако должности этой так и не занял87. В марте 1873 года он по неизвестным причинам отказался вступить в должность мирового судьи. Возможно, это было как-то связано с его негативным отношением к уголовной юстиции из-за все того же «дела о быке» или заочным избранием именно в участковые мировые судьи, что потребовало бы от него значительно бóльшей вовлеченности в судебные дела, чем пост почетного мирового судьи.

В соответствии со ст. 72 и 73 УСУ увольнение участковых мировых судей от службы по прошению осуществлялось Первым департаментом Правительствующего Сената. Было ли им подано соответствующее прошение в конце 1872 — начале 1873 гг., неизвестно.

Как следует из «Дела об отказе от должности мирового судьи 2-го участка Крапивенского у. графом Львом Николаевичем Толстым и назначении на эту должность поручика Дмитрия Кулешова»88, 11 марта Крапивенская уездная земская управа проинформировала тульского губернатора о том, что Толстой отказался принять должность мирового судьи 2-го участка Крапивенского уезда, и ходатайствовала об открытии экстренного уездного земского собрания 23 мая того же года89. Собрание это состоялось, и на должность участкового мирового судьи был избран г. Кулешов90.

Однако указом Правительствующего Сената от 7 июля 1873 г. Кулешов не был утвержден в должности участкового мирового судьи, поскольку Сенат отказался сместить с этой должности Толстого, сославшись на формальные неточности: в Сенат поступил рапорт председателя Крапивенского уездного земского собрания, тогда как ходатайствовать об увольнении Толстой должен был лично через уездный съезд мировых судей (Сенат сослался на ст. 64 УСУ)91.

В течение года по этому вопросу не было, видимо, никаких подвижек: Толстой отказывался занимать должность участкового мирового судьи.

Окончательное решение этого вопроса последовало только в следующем, 1874, году.

5 октября 1874 г. на заседании экстренного Крапивенского уездного земского собрания вновь слушался вопрос уже по сообщению управы и съезда мировых судей «о скорейшем увольнении графа Толстого, согласно его прошению, от должности участкового мирового судьи и об утверждении на место его г. Дмитрия Алексеевича Кулешова»; постановили: «просить г. Председателя Собрания ходатайствовать пред Правительствующим Сенатом о скорейшем увольнении графа Льва Николаевича Толстого от должности участкового мирового судьи и об утверждении на место его г. Кулешова»92.

В примечании и к журналу, и к публикации, правда, указано, что это постановление губернатором (на тот момент — тайный советник Сергей Петрович Ушаков) опротестовано на основании ст. 9 и 914 (это очевидная опечатка — в оригинале документа ссылка дана на ст. 94 Положения о губернских и уездных земских учреждениях 1864 г.93 (ст. 9 Положения позволяла губернатору останавливать исполнение всякого постановления земских учреждений, противного законам, а ст. 94 предусматривала для этого семидневный срок). В архивном деле есть рукописное указание на причину опротестования в донесении министру внутренних дел. Из него следует, что губернатор, во-первых, счел неудобным повторное возбуждение этого же вопроса перед Сенатом (видимо, после отказа в 1873 году) и, во-вторых, поскольку собрание созывалось исключительно для выбора одного губернского гласного, а не для решения иных вопросов94. Это указание перечеркнуто и, видимо, в столицу ходатайство в Сенат все же было отправлено.

Указом Правительствующего Сената от 23 октября того же года за № 45580 Толстой, «согласно прошению», был уволен от должности участкового мирового судьи Крапивенского уезда95.

В трехлетии 1875–1878 годов Толстой вновь принял должность почетного мирового судьи96 и занимал ее и в следующие трехлетия, 1878–188197, 1881–188498, 1884–188799 годов. Осенью 1887 года он был последний раз избран почетным мировым судьей на трехлетие 1887–1890 годов100, и в 1890, 1893 и последующих годах уже не баллотировался101.

Насколько часто Толстой участвовал в съездах мировых судей по Крапивенскому уезду (апелляционная инстанция для мировых судей того времени), сказать затруднительно. В записных книжках за 1879–1880 годы есть как минимум одно упоминание о делах, слушавшихся на съезде102.

Однако даже продолжая быть почетным мировым судьей, Толстой продолжил отдаляться от судебной системы.

В 1883 году он отказался исполнять обязанности присяжного заседателя на крапивенской сессии Тульского окружного суда (28 сентября), заявив суду публично, что делает это по своим религиозным убеждениям; этот факт стал предметом особого внимания тульского губернского жандармского управления103.

Толстой должен был принять участие в качестве присяжного заседателя в выездной сессии Тульского окружного суда в городе Крапивне с 28 по 30 сентября 1883 года. К слушанию было назначено восемь дел с участием присяжных заседателей104.

В Государственном архиве Тульской области не сохранилось дел с этой сессии Тульского окружного суда, однако в одном из дел имеется помеченный как «совершенно секретно» рапорт Крапивенского уездного исправника тульскому губернатору о происходившем на сессии105. Из него видно, что Толстой не приехал к открытию сессии и был оштрафован; явился он после разбора уже двух дел, «где и объяснил публично Суду, что он по религиозным убеждениям не может отправлять этой обязанности и вышел из залы заседания»106. Об этом происшествии было доложено министру внутренних дел107.

В письме к Софье Андреевне от 29 сентября Толстой так описывал свой отказ: «Сегодня приехал из Крапивны. Я ездил туда по вызову в присяжные. Я приехал в 3-м часу. Заседанье уж началось, и на меня наложили штраф в 100 р[ублей] (к слову, в максимальной сумме по ст. 651 УУС. — Г. Е.). Когда меня вызвали, я сказал, что не могу быть присяжным. Спросили: по чему? Я сказал: по моим религиозным убеждениям. Потом другой раз спросили: решительно ли я отказываюсь. Я сказал, что никак не могу. И ушел. Все было очень дружелюбно. Нынче вероятно наложут еще двести рублей, и не знаю, кончится ли все этим. Я думаю, что — да… Мне можно было совсем не ехать. Тогда были бы те же штрафы, а в следующий раз опять бы меня требовали. Но теперь я сказал раз навсегда, что не могу быть. Сказал я самым мягким образом, и даже таким выражением, что никто — мужики не поняли. — Из судейских (видимо, тульских знакомых. — Г. Е.) я никого не видал…»108.

И до этого, и в дальнейшем, вплоть до достижения семидесятилетнего возраста (ст. 81 УСУ устанавливала предельный возрастной ценз для исполнения обязанностей присяжного в 70 лет), Толстой все так же включался в общие списки присяжных заседателей по Крапивенскому уезду109. Возможно, его вносили время от времени и в очередной список присяжных заседателей110, однако ни в его дневниках, ни в письмах более нет никаких указаний на то, что он каким-то образом призывался к исполнению обязанностей присяжного.

В 1892 году Толстой отказался дать показания по делу о краже в вагоне поезда, в связи с которой он, как сказано в источнике, «как бывший военный» мог бы указать на отличительные знаки военнослужащих, предположительно совершивших кражу; Толстой отказался отвечать на вопросы, сказав, что ничего не помнит, однако следователь предположил, что это связано с его антисудебными убеждениями111.

В этот же период времени (1890-е — 1900-е годы) многочисленные заступничества Толстого по судебным делам в отношении самых разнообразных просителей, довольно-таки часто оканчивавшиеся неудачами, могли только укрепить его в сложившихся взглядах.

В конце января 1908 года Толстой высказывает намерение защищать в Тульском окружном суде пятерых молодых людей, совершивших «экспроприацию» летом 1907 года в Ясенковском почтовом отделении. Однако это намерение оказывается неосуществленным по причине ошибки в дате слушаний112.

В конце ноября 1909 года он хочет ехать в Тулу слушать дело о богохульстве113; однако и это намерение оказывается неосуществленным.

16 января 1910 года Толстой в последний раз сталкивается с уголовной юстицией. Он посещает заседание выездной сессии уголовного департамента Московской судебной палаты в Туле. В дневнике такая запись об этом посещении: «Проснулся бодро и решил ехать в Тулу на суд. Прочел письма и немного ответил. И поехал. Сначала суд крестьян, адвокаты, судьи, солдаты, свидетели. Все оч[ень] ново для меня. Потом суд над политическим. Обвинение за то, что он читал и распространял самоотверженно более справедливые и здравые мысли об устройст[ве] жизни, чем то, к[оторое] существует. Оч[ень] жалко его. Народ собрал[ся] меня смотр[еть], но, слава Бога, немного. Присяга взволновала меня. Чуть удержался, чтобы не сказать, что это насмешка над Христом. Сердце сжалось и от того промолчал…»114. По воспоминаниям Д. П. Маковицкого115, Толстой сказал про судебную процедуру: «Это не нужно, искусственно; скучны эти формальности. Пустое занятие»116. Первый процесс закончился оправданием, а второй — сравнительно мягким приговором.

Воспоминания о первом процессе (о мнимом ограблении крестьянами почтового курьера), окончившемся полным оправданием, оставил защитник Б. О. Гольденблат (его Толстой просил принять участие в защите крестьян). В этих воспоминаниях есть интересная оценка Толстым юридической профессии: «…подходит к Льву Николаевичу прокурор, милейший Лопатин117. Лев Николаевич обращается к нему с вопросом: “Как вам не стыдно обвинять людей и желать им зла”. Лопатин очень смутился и неудачно ответил: “Это моя обязанность”. Посмотрел на него укоризненно Лев Николаевич и с грустью заметил: “нехорошие у вас обязанности”»118.

Другие местные газеты также уделили много внимания посещению Толстым суда как событию экстраординарному119. Один из очерков был написан как бы от лица судей, и в этом описании легко угадывается modus operandi членов суда из «Воскресения»: нескончаемая утомляющая вереница дел, длинные ненужные речи и т. п. Но потом «авторы-судьи» видят в зале Толстого, и процесс оживает, а с его уходом вновь превращается в серую рутину120.

Таковы были основные вехи на жизненном пути Толстого, на которых он сталкивался с уголовной юстицией. И как финальный аккорд его отношения к последней — выдержка из «Письма студенту о праве»:

«…вся эта удивительная так называемая наука о праве, в сущности величайшая чепуха, придумана и распространяема не de gaieté de coeur, как говорят французы, а с очень определенной и очень нехорошей целью: оправдать дурные поступки, постоянно совершаемые людьми нерабочих сословий… Уголовное право есть право одних людей ссылать, заточать, вешать всех тех людей, которых они считают нужным ссылать, заточать, вешать; для людей же ссылаемых, заточаемых и вешаемых есть право не быть изгнанными, заключенными, повешенными до тех пор, пока это тем, кто имеет возможность это делать, не покажется нужным… ясно, что то, что скрывается под словом “право”, есть не что иное, как только самое грубое оправдание тех насилий, которые совершаются одними людьми над другими… говорить о воспитательном значении “права” нельзя уже потому, что решения “права” приводятся в исполнение насилиями, ссылками, тюрьмами, казнями, т. е. поступками самыми безнравственными»121.

II. Хронология создания романа

Литературоведческая история романа, включая его самые разные редакции, начиная с самой ранней, достаточно хорошо изучены122. Поэтому остановимся только на тех моментах в создании «Воскресения», которые связаны с юридической прослойкой российского общества конца XIX века.

Как то общеизвестно, впервые идея будущего «Воскресения» была подана Толстому Анатолием Федоровичем Кони123. В июне 1887 г. (с 6 до 11 примерно числа124) по приглашению свояка Толстого, А. М. Кузминского125, тогдашнего председателя Санкт-Петербургского окружного суда, Кони впервые посетил Ясную Поляну126. Много беседуя в эти дни с Толстым, Кони рассказал ему случай из своей практики, который можно привести здесь целиком.

«Когда я был прокурором Петербургского окружного суда127, в первой половине семидесятых годов128, ко мне в камеру однажды пришел молодой человек с бледным, выразительным лицом и беспокойными, горящими глазами, обличавшими внутреннюю тревогу. Его одежда и манеры изобличали человека, привыкшего вращаться в высших слоях общества. Он, однако, с трудом владел собою и горячо высказал мне жалобу на товарища прокурора, заведовавшего тюремными помещениями129 и отказавшего ему в передаче письма арестантке по имени Розалия Онни130, без предварительного его прочтения. Я объяснил ему, что таково требование тюремного устава и отступление от него не представляется возможным, ибо составило бы привилегию одним, в ущерб другим. “Тогда прочтите вы, — сказал он мне, волнуясь, — и прикажите передать письмо Розалии Онни”. Эта была чухонка-проститутка, судившаяся с присяжными за кражу у пьяного “гостя” ста рублей, спрятанных затем ее хозяйкой — вдовой майора, содержавшей дом терпимости самого низшего разбора в переулке возле Сенной, где сеанс животной любви оценивался чуть ли не в пятьдесят копеек.

Сенная площадь и ее окрестности в XIX веке были известны своими злачными местами, в том числе домами терпимости. Установить, какой переулок имеет в виду Кони, затруднительно, поскольку почти каждый, отходящий от площади, имел свои дома терпимости. Так, в Таировом переулке (современный переулок Бринько) был расположен известный дом Дероберти, дом № 4, в котором было несколько домов терпимости131; в Спасском переулке их было минимум два, в домах № 1 и 5132.

На суд предстала молодая еще девушка133 с сиплым от пьянства и других последствий своей жизни голосом, с едва заметными следами былой миловидности и с циническою откровенностью на всем доступных устах. Защитник сказал банальную речь, называя подсудимую “мотыльком, опалившим свои крылья на огне порока”, но присяжные не вняли ему, и суд приговорил ее на четыре месяца тюремного заключения.

Санкт-Петербургские губернские ведомости указывают, что среди дел, назначенных к разбирательству на 16 января 1875 года по 1-му отделению Санкт-Петербургского окружного суда (с присяжными заседателями), стоит третьим номером дело о жене ремесленника Софии Дзук и дочери унтер-офицера Розалии Они, обвиняемых в краже134.

Интересна приблизительная реконструкция того, почему это дело слушалось с присяжными заседателями. По общему правилу, кража до 300 рублей была подсудна в то время ведомству мировых судей (а здесь кража, по воспоминаниям Кони, в 100 рублей). Здесь нет взлома или кражи в третий раз, что переводило бы кражу в подсудность окружного суда с участием присяжных заседателей, поскольку на эти признаки кражи обычно особо указывалось в объявлении о процессе (см. в том же выпуске газеты объявления о других процессах — специально оговариваются кражи со взломом или в третий раз). Можно было бы предложить, что есть какой-то иной признак, отягчающий кражу и переводящий ее в подсудность окружного суда, например, кража, совершенная служителями гостиниц, постоялых дворов и других подобных заведений (ст. 1650 Уложения; очевидно, что публичный дом вполне подходил бы под это понятие). Но против такого предположения говорит чрезвычайная мягкость приговора (несколько месяцев тюремного заключения против нескольких лет, полагавшихся по ст. 1650 Уложения). Скорее всего, правильный ответ связан со ст. 1656 Уложения, предусматривавшей наказание за кражу, совершенную лицами привилегированных сословий (дворянами, священнослужителями, монашествующими и почетными гражданами): в этом случае независимо от размера похищенного любая кража наказывалась для них лишением всех особенных, лично и по состоянию присвоенных, прав и преимуществ и также тем наказанием, которое для лиц иных сословий полагалось бы за такую кражу (а наказание в виде лишения прав безусловно переводило дело в подсудность окружного суда с участием присяжных заседателей в силу ст. 201 УУС). Статья 169 Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, за кражу ценою не свыше трехсот рублей предусматривала тюремное заключение на срок от трех до шести месяцев — и вот Онни и было назначено тюремное заключение сроком на четыре месяца. «Перевела» же это дело в подсудность окружного суда, видимо, соучастница Онни, София Дзук (в силу ст. 207 УУС все соучастники при различии в подсудности должны судиться в том высшем суде, к подсудности которого принадлежит кто-то из них). Губернские ведомости называют ее «женой ремесленника», а Кони — «вдовой майора». Соответственно, если воспоминания Кони точны, то по Своду законов о состояниях (ст. 47, 51) как жена майора София Дзук приобрела в свое время личное дворянство, сохранила его, овдовев, и не утратила его со вступлением в новый брак. Как разъяснил по этому вопросу Сенат (решение № 1885/32), «дворянское звание, приобретенное службою мужей, переходит к их женам, которые не теряют сего звания и во вдовстве». Конечно, содержание домов терпимости было крайне нехарактерно как род занятий для женщин-дворянок, однако такие случаи встречались135.

“Хорошо, — сказал я пришедшему, — я даже не буду читать вашего письма. Скажите мне лишь в самых общих чертах, о чем вы пишете?” — “Я прошу ее руки и надеюсь, что она примет мое предложение, так что мы можем скоро и перевенчаться”. — “Нет, этого не может быть так скоро, ибо ей придется высидеть весь свой срок, и браки с содержащимися в тюрьме разрешаются тюремным начальством лишь в исключительных случаях, когда один из брачущихся должен оставить Петербург и быть сослан или выслан на родину. Вы ведь дворянин?” — “Да”, — ответил он, и на дальнейшие мои расспросы назвал мне старую дворянскую фамилию из одной из внутренних губерний России, объяснив, что кончил курс в высшем привилегированном заведении и состоит при одном из министерств, занимаясь в то же время частными работами136. “Вот видите, — сказал я, — после вашего бракосочетания Розалию пришлось бы перевести в отделение привилегированных по правам состояния женщин, а что они такое — вы сами можете себе представить. Между тем там, где она находится ныне, среди непривилегированных арестанток, устроены превосходно организованные работы и к окончанию срока она будет знать какое-либо ремесло, что при превратностях судьбы ей может пригодиться. При том же перевод ее в господское отделение неминуемо произвел бы дурное нравственное впечатление на содержащихся с нею вместе. Поэтому лучше было бы не настаивать на отступлении в данном случае от общего правила. Если она примет ваше предложение, я прикажу допустить вас до свиданий с нею без свидетелей и когда хотите”. Он передал мне письмо и собирался уходить, когда я снова пригласил его присесть и, испросив его разрешения говорить с ним как частный человек и откровенно, вступил с ним в следующий разговор: “Где вы познакомились с Розалией Онни?” — “Я видел ее в суде”. — “Чем же она вас поразила? Наружностью?” — “Нет, я близорук и дурно ее рассмотрел”. — “Что же вас побуждает на ней жениться? Знаете ли вы ее прошлое? Не хотите ли прочесть дело о ней?” — “Я дело знаю: я был присяжным заседателем по нему”. — “Думаете ли вы, выражаясь словами Некрасова, «извлекши ее падшую душу из мрака заблужденья», переродить ее и заставить ее забыть свое прошлое и его тяжелые нравственные условия?” — “Нет, я буду очень занят и, может быть, буду приходить домой только обедать и ночевать”. — “Считаете ли вы возможным познакомить ее с вашими ближайшими родными и ввести ее в их круг?” Мой собеседник покачал отрицательно головой. “Но в таком случае она будет в полной праздности. Не боитесь вы, что прошлое возьмет над нею силу, на этот раз уже без некоторого оправдания в бедности и бесприютности? Что может между вами быть общего, раз у вас нет даже общих воспоминаний? Ваша семейная жизнь может представить для вас, при различии вашего развития и положения, настоящий ад, да и для нее не станет раем! Наконец, подумайте, какую мать вы дадите вашим детям!” Он встал и начал ходить в большом волнении по моему служебному кабинету, дрожащими руками налил себе стакан воды и, немного успокоившись, сказал отрывисто: “Вы совершенно правы, но я все-таки женюсь”. — “Не лучше ли вам, — продолжал я, — ближе узнать ее, устроить ей по выходе из тюрьмы благоприятные условия жизни и возможность честного заработка, а затем уже, увидев, что она сознала всю грязь своей прежней жизни и искренне вступила на другой путь, связать свою жизнь с нею навсегда? Как бы не пришлось вам раскаиваться в своем поспешном великодушии и начать жалеть о сделанном шаге! Ведь такое запоздалое сожаление, без возможности исправить сделанное, составляет очень часто корень взаимного несчастия и озлобления. Спасти погибающую в рядах проституции девушку — дело высокое, но мне не думается, чтобы женитьба была в данном случае единственным средством, и я боюсь, что приносимая вами жертва окажется бесплодной или далеко превзойдет достигнутые ею результаты. Не лучше ли сначала приглядеться к той, о ком мы говорим… Мне в качестве прокурора приходилось слышать в этом самом кабинете признания и заявления о совершающемся или имеющем совершиться преступлении, движущие побуждения к которому иногда были вызваны именно жертвами, напрасными с одной стороны и непонятными с другой…” Мой собеседник очень задумался, молча и крепко пожал мне руку и ушел. На другой день я получил от него письмо, в котором он благодарил меня за мой с ним разговор, говоря, что, несмотря на то, что я, по-видимому, немногим старше его, ему в моих словах слышался голос любящего отца, который совершенно прав в своих опасениях. Подтверждая, однако, свою твердую решимость жениться, он просил меня, в виде исключения, все-таки оказать своим влиянием содействие к тому, чтобы тюремное начальство не препятствовало ему немедленно венчаться с Розалией. Я не успел еще ответить на это письмо, как поступил ответ Розалии Онни, переданный смотрителем тюрьмы, в котором она безграмотными каракулями заявляла о своем согласии вступить в брак. А через день после этого я получил от моего собеседника крайне резкое и почти ругательное письмо, в котором он критиковал мое, как он выражался, “вмешательство в его личные планы”. Не желая содействовать несчастию, к которому стремился этот нервно возбужденный человек, я, несмотря на это письмо, все-таки уклонился от участия в осуществлении его желания и твердо отклонил оказанное на меня в этом отношении давление со стороны дамского тюремного комитета и одной из великих княгинь, которую, по-видимому, разжалобил мой собеседник романическою стороною своего намерения. Между тем наступил пост, и вопрос о немедленном браке упал сам собою137. Мой собеседник стал видеться довольно часто с Розалией, причем в первое же свидание она должна была ему объяснить, что вызвана из карцера, где содержалась за неистовую брань площадными словами, которою она осыпала заключенных вместе с нею. Он возил ей разные предметы для приданого: белье, браслеты и материи. Она рассматривала это с восторгом, и затем все принималось на хранение в цейхгауз на ее имя. В конце поста Розалия заболела сыпным тифом и умерла. Ее жених был, видимо, поражен известием об этой смерти, когда явился на свидание, — и в память Розалии пожертвовал подготовленное для нее приданое в пользу приюта арестантских детей женского пола. Затем он сошел с моего горизонта, и лишь через много лет его фамилия промелькнула передо мною в приказе о назначении вице-губернатора одной из внутренних губерний России. Но, быть может, это был и не он.

Месяца через три после этого почтенная старушка, смотрительница женского отделения тюрьмы, рассказала мне138, что Розалия, будучи очень доброй девушкой, ее полюбила и объяснила ей, почему этот господин хочет на ней жениться. Оказалось, что она была дочерью вдовца, арендатора в одной из финляндских губерний мызы, принадлежавшей богатой даме в Петербурге. Почувствовав себя больным, отец ее отправился в Петербург и, узнав на амбулаторном приеме, что у него рак желудка и что жить остается недолго, пошел просить собственницу мызы не оставить его будущую круглую сироту — дочь. Это было обещано, и девочка после его смерти была взята в дом. Ее сначала наряжали, баловали и портили ей желудок конфетами, но потом настали другие злобы дня или она попросту надоела и ее сдали в девичью, где она среди всякой челяди и воспитывалась до 16-летнего возраста, покуда на нее не обратил внимание только что окончивший курс в одном из высших привилегированных заведений молодой человек — родственник хозяйки, впоследствии жених тюремной сиделицы. Гостя у нее на даче, он соблазнил несчастную девочку, а когда сказались последствия соблазна, возмущенная дама выгнала с негодованием вон… не родственника, как бы следовало, а Розалию. Брошенная затем своим соблазнителем, она родила, сунула ребенка в воспитательный дом и стала спускаться со ступеньки на ступеньку, покуда, наконец, не очутилась в притоне около Сенной. А молодой человек между тем, побывав на родине, в провинции, переселился в Петербург и тут вступил в общую колею деловой и умственной жизни. И вот в один прекрасный день судьба послала ему быть присяжным в окружном суде, и в несчастной проститутке, обвиняемой в краже, он узнал жертву своей молодой и эгоистической страсти. Можно себе представить, что пережил он, прежде чем решиться пожертвовать ей во искупление своего греха всем: свободой, именем и, быть может, каким-либо другим глубоким чувством. Вот почему так настойчиво требовал он осуществления того своего права, которое великий германский философ называет правом на наказание.

Глубокий и сокровенный смысл этого происшествия оставил во мне сильное впечатление. На мой взгляд, это было не простым случаем, а было откровением нравственного закона, было тем проявлением высшей справедливости, которая выражается в пословице: “Бог правду видит, да не скоро скажет”… Посмотри! Это — дело твоих рук. Это ты сделал! В этом ты виновен и суди ее, и скажи, что она виновна, когда ты знаешь, что это не она, а ты! Но, вместе с тем, наряду с тяжким испытанием ему, провидение послало ей великую радость без всякой примеси горечи. Она снова обрела человека, которого впервые полюбила: он тут, он возле, он будет ее мужем! Будут наряды, украшения… Начнется жизнь по-господски!.. И накануне начала взаимных разочарований и чувства раскаяния, так легко могшего перейти с его стороны в ненависть, господь опустил занавес над ее житейской драмой и прекратил биение бедного сердца, только что пережившего высокое и последнее в жизни блаженство. И к нему он был милосерден, не простерев до конца свою карающую десницу. Возродив его духовно, дав испытать заснувшей, быть может, душе нравственный толчок и подъем, он не допустил ее вновь опустить крылья под влиянием житейской прозы и семейных сцен самого грубого характера. Он возродил. Он дал урок, но не покарал и не уничтожил своим отмщением.

Рассказ о деле Розалии Онни был выслушан Толстым с большим вниманием, а на другой день утром он сказал мне, что ночью много думал по поводу его и находит только, что его перипетии надо бы изложить в хронологическом порядке.

По воспоминаниям П. И. Бирюкова, Толстой как-то сказал ему, что в молодости он соблазнил горничную Гашу, жившую в доме его тетки, Т. А. Ергольской, ее прогнали и она погибла139.

В дневнике Софьи Андреевны за 13 сентября 1898 года так отражена эта история: «Совсем не то впечатление производит на меня чтение повести Л. Н. Меня все тревожит, все дергает, со всем приводит в разлад… Я мучаюсь и тем, что Л. Н., семидесятилетний старик, с особенным вкусом, смакуя, как гастроном вкусную еду, описывает сцены прелюбодеяния горничной с офицером. Я знаю, он сам подробно мне о том рассказывал, что Л. Н. в этой сцене описывает свою связь с горничной своей сестры в Пирогове. Я видела потом эту Гашу, теперь уже почти семидесятилетнюю старуху, он сам мне ее указал, к моему глубокому отчаянию и отвращению»140.

Разночтение между этими воспоминаниями только в том, где жила эта горничная, у Т. А. Ергольской или у М. Н. Толстой, и погибла ли она как следствие. Господствующая версия сводится к тому, что речь идет об Агафье Михайловне Трубецкой, горничной М. Н. Толстой, которая прожила достаточно долгую жизнь. В январе 1900 года Толстой вновь увидел ее и оставил такую запись в дневнике: «Очень тяжело было от появления Г. Все расплата не кончена»141.

Он мне советовал написать этот рассказ для “Посредника” и писал вскоре после моего отъезда П. И. Бирюкову: “Сообщите А[натолию] Ф[едоровичу] К[они] статью Хилкова о духоборцах… Он обещал написать рассказ в «Посредник», от которого я жду многого, потому что сюжет прекрасный…”142 А месяца через два после моего возвращения из Ясной Поляны я получил от него письмо, в котором он спрашивает меня, пишу ли я на этот сюжет рассказ?143 Я отвечал обращенной к нему горячею просьбою написать на этот сюжет произведение, которое, конечно, будет иметь глубокое моральное влияние. Толстой, как я слышал, принимался писать несколько раз, оставлял и снова приступал. В августе 1895 года, на мой вопрос, он писал мне: “Пишу я, правда, тот сюжет, который вы рассказывали мне, но я так никогда не знаю, что выйдет из того, что я пишу, и куда оно меня заведет, что я сам не знаю, что я пишу теперь”144. Наконец, через одиннадцать лет у него вылилось его удивительное “Воскресение”, произведшее, как мне известно из многих источников, сильнейшее впечатление на души многих молодых людей и заставившее их произвести по отношению к самим себе и к житейским отношениям нравственную переоценку ценностей»145.

История Кони, рассказанная Толстому, находит свое подтверждение в воспоминаниях одного из крупнейших адвокатов того времени, Николая Платоновича Карабчевского (1851–1925). События, описываемые им, относятся к зиме 1874–1875 годов:

«Я уже упоминал о том, что в новой меблированной квартире, куда я переехал, у меня завелось случайно новое знакомство. Рядом с моей комнатой проживал некто Т-ский. Это был господин хорошей дворянской фамилии, окончивший года два назад курс в Александровском лицее146. Он не имел определенных занятий, не искал служебного положения, был наклонен к созиданию своей собственной философской системы и жил весьма скромно на небольшой доход с родового, порядочно таки разоренного предками, имения и сверх того получал еще ежемесячно классические восемнадцать рублей, которые от казны выдаются каждому окончившему курс правоведу и лицеисту, впредь до получения ими штатного места.

Т. с своими, немного по-калмыцки, широко расставленными, горевшими вечно, как угли, глазами, черною, словно нарисованною, бородою и неподвижным, несколько деревянным, смуглым лицом, слегка тронутым оспою, что его значительно смягчало и делало почти привлекательным, — был личностью довольно любопытною. Достаточно сказать, что именно с ним, в качестве присяжного заседателя, приключилась та, наделавшая в свое время столько шума в судебном мире, история, которая послужила много лет спустя Л. Н. Толстому внешней фабулой для его знаменитого “Воскресения”.

В то время, к которому относятся мои воспоминания, Т-ский как раз и переживал то особое душевное состояние, которое привело его к такому решительному шагу. Он только что отбыл в качестве присяжного заседателя свою сессию, закончившуюся, ко всеобщему скандалу, тем, что он официально через прокурора147 сделал предложение о вступлении с ним в брак шестнадцатилетней148 девушке проститутке, чухонского происхождения, осужденной за кражу составом присяжных заседателей, в числе которых был и он. Он выхлопотал разрешение и посещал ее в тюрьме.

В отличие от Нехлюдова, девушки этой он никогда ранее не знавал149, и в этой-то черте и усматривал философски-общественное значение своего поступка. Подобно Нехлюдову, он на проститутке не женился и, кажется, не потому, чтобы от этого уклонилась сама осужденная. Впоследствии Т-ский уехал в деревню150, где и женился на равной себе по общественному положению соседке и вскоре как-то неожиданно умер от бурных приступов совершенно непонятой врачами мозговой болезни»151.

Итак, в июне 1887 года сюжет будущего «Воскресения» впервые попал к Толстому. На тот момент он предполагал, что рассказ на этой основе напишет сам Кони, о чем и сообщил в июньском письме П. И. Бирюкову.

В апреле 1888 года Толстой в письме к Бирюкову вновь обращается к истории Розалии Онни и просит по возможности узнать у Кони, не отдаст ли он ему сюжет152.

В мае 1888 года Кони высылает Толстому свою книгу «судебных речей»153 и просит прощения за волокиту с написанием истории Розалии Онни154.

В ответ Толстой просит уже напрямую у Кони уступить ему сюже­т155, на что тот ответным письмом изъявляет свое согласие156. Так по прошествии почти года с момента сообщения Толстому истории Розалии Онни он получает этот сюжет в свое распоряжение.

Еще осенью 1889 года Толстой раздумывал, брать ли ему сюжет в работу. Из воспоминаний А. М. Новикова: «Вскоре после моего приезда в Ясную Поляну приехал туда один из последователей Толстого, Владимир Васильевич Рахманов, с тем чтобы переписывать “Крейцерову сонату”, которую тогда доканчивал Толстой… Лев Николаевич ходил с ним гулять… Во время одной из таких прогулок Лев Николаевич передал Рахманову рассказ А. Ф. Кони о том, как судили одну проститутку, обвинявшуюся в краже, и во время процесса один из присяжных заявил, что он не может судить эту женщину, потому что он сам отнял у нее невинность и толкнул на ту дорогу, по которой она дошла до преступления. Передав этот рассказ Кони, Лев Николаевич предложил Рахманову обработать его. Рахманов стал горячо убеждать Льва Николаевича самому взяться за этот сюжет. Разговор об этом возобновлялся у них несколько раз, и однажды, уже в зале, при мне, Лев Николаевич, поддавшись, по-видимому, энтузиазму Рахманова, сказал ему: — Ну, подумаю, подумаю. Но если я напишу его, я посвящу его вам. — Ну, вот когда я вознесусь на небо живым от гордости, — ответил Рахманов»157.

Толстой начал работу над текстом в конце 1889 года (первые дневниковые записи появляются в декабре месяце158). Первоначально скромно именуясь «Коневской повестью» (по фамилии сообщившего сюжет Кони), за чуть более чем десять лет история Розалии Онни выросла в историю Катюши Масловой. Переписка Толстого за это время показывает ход работы над «Воскресением»159, иногда крайне сложный и противоречивый160, и из юридического мира, причастного к созданию романа, особо отметить необходимо три фамилии, все того же А. Ф. Кони, Н. В. Давыдова и А. А. Цурикова.

В 1895 году начали распространяться слухи о новом романе Толстого161 (хотя сам он опасался этого162), и Кони пишет ему письмо, связанное с печатанием произведения.

Письмо Кони (29 июля 1895 года): «Дорогой и глубокоуважаемый Лев Николаевич, отрываясь на минутку от моих занятий (я ревизовал кавказские суды и удручен работою по приведению в порядок собранных материалов) и превозмогая мое нездоровье (вот уже второй год я сильно страдаю сердцем), пишу к Вам вследствие полученного мною письма Л. Я. Гуревич. Взволнованная появившимся в газетах известием о том, что Вы оканчиваете повесть, действие которой происходит в окружном суде (уж не история ли это Розалии Они? Как бы это было хорошо!), она обращается ко мне с просьбою замолвить за нее слово пред Вами, объясняя, что появление этой повести в ее журнале было бы для нее событием чрезвычайной важности ввиду того, что журнал ее переживает тяжелый кризис. Я не считаю себя вправе обращаться к Вам с такою просьбою, так как у Вас могут быть причины и соображения, по которым Вы находите нужным или желательным поместить новое произведение Ваше в другом каком-либо журнале, но не могу не сказать, что понимаю мотивы страстного желания Л[юбови] Я[ковлевны] иметь повесть Вашу у себя. Помимо вполне естественного издательского самолюбия, ею руководит опасение за будущность “Северного вестника”, в который она уложила все свои нравственные силы и материальные средства и гибель которого увлечет ее во всех отношениях в пропасть, да и не ее одну, а, вероятно, и отца ее с его гимназиею, средства которой в значительной степени пошли на поддержку журнала…»163.

Ответное письмо Толстого (26 августа 1895 года): «Дорогой Анатолий Федорович, Давно уже пора бы ответить на ваше письмо; простите, что замедлил. Я нынче пишу Л. Я. Гуревич и пишу ей, что повесть, к[оторую] я пишу, я едва ли скоро кончу, а если и кончу, то отдам в Посредник. Очень мне жаль и ее и очень, по-моему, хороший журнал, если он в таком шатком положении. Очень, очень мне жаль, что давно не видал вас, и что вы не заехали к нам проездом на Кавказ. Утешаю себя мыслью, что доктора всегда врут и что ваше нездоровье не так опасно, как вы думаете. Впрочем, думаю, и от всей души желаю вам этого, если у вас его нет, веры в жизнь вечную и потому бесстрашия перед смертью, уничтожающего главное жало всякой болезни. Пишу я, правда, тот сюжет, кот[орый] вы рассказывали мне, но я так никогда не знаю, что выйдет из того, что я пишу, и куда оно меня заведет, что я теперь сам не знаю, что я пишу теперь. Прощайте. Дай бог вам наибольшей близости к нему, и тогда все будет хорошо. Любящий вас Л. Толстой»164.

Через четыре года Кони вновь пишет Толстому, указывая на некоторые сугубо юридические неточности в романе.

Письмо Кони (17 сентября 1899 года): «Распечатываю письмо, дорогой Лев Николаевич, чтобы сказать несколько слов по поводу прочитанного мною вчера известия о содержании “Воскресения” в изложении какого-то француза, посетившего Вас. По его версии соблазнитель молодой девушки — прокурор. Относясь с благоговением к Вашему творчеству и уверенный заранее в глубочайшем впечатлении, которое произведет это Ваше новое произведение, беру, однако, на себя смелость напомнить, что в действительной житейской драме, рассказанною мною Вам, — соблазнитель не был прокурором, а старшиною присяжных заседателей. Если Ваша соблазненная обвиняется в серьезном преступлении, то прокурор не мог не видеть и не знать ее до суда, обязанный следить за главнейшими следствиями, доносить о ходе их министру и посещать тюрьму. Совсем иное было положение старшины присяжных, для которого появление его жертвы было совершенною неожиданностью. Да и роль его представляла гораздо бóльшее испытание. Прокурор имел право отказаться от обвинения, право просить о снисхождении, наконец. Он лишь сторона, не решающая дела и имеющая противовес. Ужаснее положение присяжного, который должен (особенно при явных уликах или сознании) участвовать в решении и при всем желании иногда оправдать сталкивается с так называемым здравым смыслом своих случайных и неведомых ему товарищей, которые во имя ходячей морали требуют наказания, не желая ничего знать про мотивы и движущие причины деяния. Эти-то страшные коллизии между формальным исполнением долга и голосом проснувшейся совести и привели ко мне моего присяжного заседателя с требованием разрешения на брак…»165.

Николай Васильевич Давыдов (1848–1920) был председателем Тульского окружного суда в 1893–1896 гг., а впоследствии возглавил Московский окружной суд166. Будучи близко знаком и дружен с Толстым начиная с 1878 года167 (когда стал прокурором Тульского окружного суда), он помогал ему в работе над «Воскресением». Вот так он описывает вспоминает об этом:

«Описывая суд над “Масловой”, Л. Н. просил, — пересылая мне корректурные гранки, получавшиеся им из редакции “Нивы”, издателю которой он продал в пользу переселявшихся с Кавказа в Канаду духоборов168, право на первое издание “Воскресения”, — исправлять допущенные им в описании судебного процесса ошибки169. Мне пришлось, тоже по просьбе Л. Н., написать имеющийся в романе отрывок кассационной жалобы, вопросы, резолюцию и т.п170. В общем Л. Н. соглашался с моими замечаниями, за исключением, впрочем, одного, очень существенного, пункта, а именно, я советовал Л. Н., во избежание некоторой, как мне казалось, натянутости, не полной правдоподобности, вердикта присяжных заседателей по делу Масловой изложить их решение просто как обвинительное, отметив его кратко: “Да, виновна, но заслуживает снисхождения”; мне казалось, что обвинительный приговор не был бы невероятен, так как улики против Масловой были достаточные, а прошлое ее, то прошлое, которое было известно присяжным, а не то действительное прошлое “Катюши”, которое знали уже читатели, не говорило в ее пользу. Но, повторяю, Л. Н. не согласился со мной и оставил наличность допущенной присяжными формальной ошибки»171.

Воспоминания Давыдова опубликованы в виде фрагмента его воспоминаний о Толстом в книге «Из прошлого», вышедшей в 1914 году.

Однако существует очень подробная, на 12 листах, рукопись Давыдова, озаглавленная им самим как «Воспоминания Н. В. Давыдова о работе Льва Николаевича Толстого над его романом “Воскресение”»172. В левом верхнем углу рукописи стоит пометка, что текст также отправлен Кони и в Толстовское общество (неразборчиво для какой цели). Рукопись не датирована, но написана в старой орфографии и, по-видимому, уже после смерти Толстого.

Рукопись начинается с воспоминаний Давыдова об общем отношении Толстого к уголовному суду, их спорах по этому вопросу (многое здесь перекликается со статьей Давыдова «Лев Николаевич Толстой и Суд»173. Далее он пишет, что предоставлял ему для прочтения большое количество гражданских и конечно же уголовных дел окружного суда, включавших материалы полицейского дознания, предварительного следствия, предания суду, судебного следствия с подготовительной к нему стадией, обращения приговора к исполнению и указы Уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. Толстой подробно расспрашивал о подготовляемых судебных актах, а также «раза два» был в окружном суде и мировом съезде. Дальше Давыдов в деталях излагает посещение Толстым в 1895 году процесса, на котором «фигурировали бы так или иначе проститутки» (об этом процессе еще будет сказано далее), его визиты в тульскую и крапивенскую тюрьмы. Отдельно им описывается помощь Толстому в работе над окончательной редакцией романа.

Однако сотрудничество с Давыдовым началось у Толстого задолго до появления последних редакций «Воскресения». Уже в 1890 году Толстой по его приглашению наблюдает за судебными заседаниями Тульского окружного суда: на первый процесс он, правда, опаздывает174, но вот на второй, выездную сессию окружного суда с присяжными заседателями в уездном городе Крапивна, поспевает.

Выездная сессия Тульского окружного суда в г. Крапивне проходила с 26 ноября по 1 декабря 1890 года. На 27 ноября с участием присяжных заседателей было назначено три дела: 1) о крестьянине Дмитрии Дмитриеве Потапове и лишенном особенных прав запасном канонире Семене Яковлеве Бузанове, обвиняемых в краже; 2) о крестьянах Иване Трофимове Зайцеве, Федоте Иванове Стаханове, Егоре Федорове и Михаиле Ларионове Труновых, обвиняемых в убийстве; 3) о запасном рядовом Василии Павлове Майорове, обвиняемом в грабеже175.

Вместе с дочерью Марией Львовной и племянницей Верой Александровной Кузминской Толстой наблюдал за процессом над четырьмя крестьянами деревни Ясная Поляна (Зайцев и др.), убившими в пьяном виде односельчанина-конокрада176. Из четверых обвиняемых, преданных суду по п. 3 ст. 1453 Уложения (убийство с обдуманным заранее намерением из засады; наказывалось каторгой на срок от 15 до 20 лет или без срока), самый младший, 18 лет, был оправдан, а трое других были признаны виновными в убийстве, совершенном в запальчивости или раздражении (ч. 2 ст. 1455 Уложения), и приговорены: один — к заключению в тюрьме на срок три года и три месяца, а двое других, самых старших, — к лишению всех особенных прав состояния и ссылке в Сибирь на поселение177. Воспоминания Толстого об этом процессе были нелицеприятны: «жара и стыдная комедия».

Дневниковая запись за 27 ноября 1890 года: «Встал очень рано, пошел ходить, к пол[иции] и потом — в острог. Опять убеждал подсудимых быть единогласными; напились кофе, и пошел в суд. Жара и стыдная комедия. Но я записывал то, что нужно б[ыло] для натуры»178.

В письме А. В. Алехину от 2 декабря 1890 года Толстой замечает: «Я съездил хорошо и успешно. Одного совсем оправдали, а трем очень смягчили»179.

В дневнике Софьи Андреевны за 5 декабря 1890 года такая запись: «Левочка собирался в Крапивну с Машей, Верой Толстой и Верой Кузминской. Была метель и холод. Но удержать их я была не в силах. Там был суд, и, благодаря влиянию Левочки, преступников-убийц приговорили к очень легким наказаниям: поселению вместо каторги. Вернулись поэтому все очень довольные»180.

Газетный отчет о посещении Толстым этого процесса подробно излагает обстоятельства дела, посещение Толстым тюрьмы в день перед судом, битком набитый зал суда в ожидании того, что Толстой будет сам защищать обвиняемых… «Собрались. Все устремили свои взгляды на графа. Граф сидел в публике. Увы! разочарование. Граф не защищает. Действительно, граф еще с вечера долго беседовал с защитником и передал ему план защиты, а сам остался наблюдателем. Но зато крапивенская публика насмотрелась вдосталь на графа Толстого. Граф был вместе с дочерями своими (неточность, с дочерью и племянницей. — Г. Е.). Одет был в свою серую суконную блузу, уже поношенную, подпоясан ремнем, обут в валеные сапоги. Он очень постарел. Все время, как шло разбирательство дела, граф писал в своей записной книжке, всматривался в лица присяжных, но был все время безмолвен»181.

Давыдов вспоминал также, что «Л. Н. …уже специально для ознакомления с бытом и личностями женщин, отдавшихся проституции, их “хозяек” и “гостей”, при том на уголовной почве, просил доставить ему возможность быть в заседании суда, на котором рассматривалось бы какое-нибудь преступление, имевшее место в указанном кругу. Такое дело случилось как раз в Туле, а именно покушение на убийство в публичном доме проститутки одним из посетителей дома. И извещенный мною Л. Н. присутствовал на этом заседании»182.

Толстой, как можно судить из газет, посетил заседание Тульского окружного суда 30 октября 1895 года183, где слушалось дело по обвинению крестьянина («мещанином» и Гессен, и Давыдов ошибочно называют его ввиду, видимо, того, что обвиняемый проживал в городе) Алексея Александрова Грызлова в покушении на убийство184. Суть дела, по краткой газетной хронике, состояла в следующем: 16 мая, в третьем часу ночи, подсудимый, будучи в нетрезвом виде, явился в дом Игнатьевой, что в Кашинском переулке185, где, поссорившись с девицей Екатериной Бонифатьевой, проживающей в том же доме, нанес ей складным ножом в левый бок опасную рану186.

Более подробные воспоминания Давыдова об этом посещении Толстым суда так обрисовывают события: «В то время, когда им подготовлялось и писалось “Воскресение”, Лев Николаевич посещал заседания суда, и раз, по его просьбе, я провел его в Тульский суд, где рассматривалось с присяжными заседателями дело по обвинению одного молодого Тульского мещанина в покушении на убийство молоденькой проститутки. В качестве свидетелей по этому делу были вызваны и давали показания сама потерпевшая, товарки ея и хозяйка того дома, где знакомый “гость” ударил ножом в бок несчастную девушку. Присяжные признали мещанина виновным, но лишь в нанесении раны, хотя потерпевшая настаивала на том, что подсудимый хотел ее лишить жизни. По окончании заседания Лев Николаевич подошел к потерпевшей и стал ей говорить о том, что лучше бы она сделала, если бы простила своего обидчика, особенно теперь, когда он приговорен к тюрьме, что злоба к нему лишь тяжесть для нее самой. Но хорошие слова незнакомого странного старика не произвели на девицу надлежащего впечатления; она, кажется, даже обиделась, приняв их за насмешку, и ответила Льву Николаевичу грубо, резко и именно со злобным тупым выражением»187. Слова Толстого о прощении, как поясняет Давыдов, были вызваны тем, что в случае примирения подсудимого (признанного виновным всего лишь в нанесении раны) с потерпевшей наказание могло не назначаться188.

Еще более подробные воспоминания об этом посещении Толстым суда оставил Гессен, на тот момент кандидат на судебные должности при Тульском окружном суде: «Великий писатель закончил тогда “Воскресенье” и читал его в рукописи Давыдову, навещавшему Ясную Поляну… Относительно …Воскресенья Давыдов отметил несколько неточностей в изложении хода судебного разбирательства и условился дать знать в Ясную Поляну, когда в суде будет слушаться какое-нибудь интересное дело, чтобы Толстой приехал непосредственно ознакомиться с ходом судебного заседания. Такой день и наступил, но Толстому не дано было увидеть обычное заседание. Оно не было бы торжественней, если бы в зале присутствовал сам министр юстиции: судьи одеты были строго по форме, а не в разнокалиберное штатское платье с заменой лишь пиджака небрежно напяленным разстегнутым сюртуком, и не только докладчик, но и остальные судьи, обычно во время заседания не отрывающие глаз от лежащих перед ними поверхностно подготовленных дел, внимательно следили за допросом подсудимого и свидетелей, и присяжные заседатели старались не ударить лицом в грязь, хотя украдкой все посматривали на знаменитого гостя, сидевшего в пальто поверх черной, подпоясанной ремешком рубашки, в глубине залы и тщетно старавшегося сделать себя незаметным, и судебный пристав тоже явно отдавал себе отчет в величавости обстановки и не бормотал про себя, a громко и четко возглашал, обводя публику строгим взглядом: “Суд идет! Прошу встать!” К слушанию назначено было дело по обвинению мещанина в нанесении раны девице, а сущность заключалась в том, что молодой, молчаливый парень долго убеждал девицу из публичного дома бросить свое ремесло и выйти за него замуж, она же водила своего поклонника за нос, пока наконец тот не вышел из себя и пырнул ее ножом в живот, В качестве свидетельниц и были вызваны все девицы веселого дома, в котором происшествие разыгралось, во главе с пухлой хозяйкой, все густо нарумяненные, в модных огромных шляпах, и насытили зал запахом духов. Конечно, и я не преминул забежать на короткое время в зал, чтобы внимательно разглядеть обожаемого писателя, которого я видел впервые. А позже ко мне явился курьер Давыдова: “Вас просит председатель”. В кабинете у него (это был перерыв заседания) я увидел Толстого и у дверей переминающегося с ноги на ногу крестьянина. Представив меня Толстому, Давыдов сказал: «Возьмите, пожалуйста, этого просителя и выясните, что ему нужно. Это, очевидно по вашей части!» Я поклонился и пригласил незнакомца следовать за мной, а Толстой, строго на меня смотря из-под густых бровей, заговорил своим грудным голосом, объясняя, о чем крестьянин ходатайствует. Не прошло и получаса, как меня вновь вызвали к Давыдову. Теперь я застал его одного и по сниженному басу понял, что разговор предстоит неслужебный. “Я собственно и сам знал, что просителю не к вам, а в нотариальный архив следует обратиться, но не сетуйте, что вас потревожили, мне хотелось познакомить вас с Львом Николаевичем”. Я разсыпался в благодарностях; если бы это было не в служебном кабинете, бросился бы его целовать. “Ладно, ладно — продолжал он — если вам приятно, приходите к обеду. Будет Толстой”. Это лестное приглашение совсем вскружило голову и такое исключительное внимание погубило меня. Придя к Давыдовым, я застал дам, милую хозяйку и дочь, в большой ажитации. Настроение было не менее торжественное, чем в суде. Первым делом приказано было убрать с закусочного стола водку, без которой никогда за обед не садились, той же участи обречено было и вино и папиросы и даже “зольницы” — так называл Давыдов пепельницы. Хозяин с гостем приехали с небольшим опозданием и Лев Николаевич был явно раздражен. Присяжные заседатели вынесли — вероятно, не без влияния присутствия Толстого — оправдательный вердикт, которым пострадавшая и ея окружение остались очень недовольны. Лев Николаевич подошел к ней и стал убеждать выйти замуж за оправданного, чтобы искупить грех, в который она его вовлекла и тяжесть которого присяжные с него сняли. А она вызывающе подбоченилась и нагло (Катюше Толстой умел это прощать) ответила: “А вам какое дело?” Небрежно, так сказать — безчувственно, здороваясь с нами, Толстой спросил: “А если бы его признали виновным, какое было бы наказание?” и услышав, что угрожали арестантские роты, всплеснул руками: “Как это ужасно! Какой размах маятника от свободы до арестантских рот! Что только должен был сегодня перечувствовать этот несчастный человек!” …Весь обед прошел очень оживленно в рассказе и репликах Давыдова, после чего мы перешли в будуар… Я сидел с дамами, а Л. Н. стоял у стола и взял в руки лежавшую толстую книгу инфолио Вышеславцева о Рафаэле. Давыдов подошел к нему и заговорил об иллюстрациях в этой книге. Л. Н. несколько минул молча слушал, но становился все угрюмей и вдруг с силой швырнул книгу на стол. “Нет! Я не могу успокоиться. Помилуйте, схватили человека, проделали над ним отвратительную комедию и отпустили на все четыре стороны”. — “Однако, вы же сами, Л. Н., обратили внимание на переживания, которые сегодня подсудимый должен был испытать”. Толстой сильно возвысил голос: “Вот в том то и дело! Кто дал им право присваивать себе такую власть над человеком и издеваться над ним, устраивая эту комедию суда!”…»189.

Давыдов также снабжал Толстого судебными материалами190 и отвечал на его многочисленные вопросы процессуального свойства. В заметках П. А. Сергеенко191 есть такое полушутливое воспоминание от 15 мая 1899 года: «Л. Н. беседовал, т. е. скорее доил по части юридических тонкостей Давыдова, который обстоятельно давал ему объяснения…»192.

Дневниковая запись Толстого за 12 июля 1895 года: «Был у Давыд[ова], и он у нас. Записал от него ход дела»193.

В записной книжке предположительно за 1895 год встречается напоминание, возможно адресованное Давыдову: «Спросить: 1) злоупотребления таможенные, 2) злоупотребления наживы военных, 3) как секут плетьми, 4) где вместо Кары»194.

В другой записной книжке за 1895 год напоминание уже прямо адресовано Давыдову: «Спросить у Давыдова: 1) Порядок суда. 2) Как следуют мужья за женами? 3) Как совершается брак?»195.

В записной книжке за 1896 год находится безадресное напоминание: «1) Как водят конвойные? 2) Как едят, когда их водят? 3) Есть ли всенощная? 4) Какой образ в камере? 5) Как вызывают на свидан[ие]? 6) Как ходят в церковь, через какие комнаты? 7) Можно ли видеть мущин? 8) Где моют[ся] женщины?»196.

В записной книжке за 1898 год имеются два безадресных напоминания: «Как водят солдаты, сменяют[ся] ли? Могут ли поесть? Кто отпускает из суда?» и «1) едят вместе или нет? 2) где? 3) Назначение дел. 4) Время засед[аний]. 5) Кто отпускает из суда?»197.

Большое количество интересовавших Толстого вопросов в том числе юридического плана приведено в качестве приложения к опубликованным черновым редакциям романа198.

К слову, если проследить ранние редакции «Воскресения», то становится видно, что юридическая часть романа стала насыщаться подробностями именно с 1895 года, по мере погружения Толстого в судейский мир199.

Посещение Толстым судебных заседаний отразилось на страницах романа. Если сопоставить дневниковые записи с текстом «Воскресения», то иногда можно увидеть совпадение достаточно мелких деталей.

Так, о заседании в конце ноября 1890 года Толстой оставил следующую запись200 (по ней видно, что он наблюдал не одно только заседание по делу об убийстве201) (рис. 1).

11 апреля 1895 года Толстой посетил заседание Московского окружного суда с присяжными заседателями (рис. 3).

В записных книжках Толстого за лето 1895 года есть еще такой фрагмент о посещении им скорее всего Тульского окружного суда (поскольку лето того года он провел в Ясной Поляне) (рис. 3).

Газетный отчет о посещении им суда: «Вчера в VII отделении окружного суда, в среде немногочисленной публики, собравшейся слушать неинтересные дела о пустых кражах, был и гр. Л. Н. Толстой. Наш маститый писатель был не в обычной блузе, каким его рисуют на портретах, а в костюме европейского покроя. Граф живо интересовался всем ходом судебного следствия, прений и даже формальностями по составлению присутствия суда. Все время у него в руках была записная книжка, куда он часто вносил свои заметки. Слух о пребывании гр. Л. Н. Толстого быстро разнесся по всем коридорам суда, и в Митрофаньевскую залу то и дело заходили посмотреть известного писателя. Все удивлялись лишь тому, что граф Л. Н. выбрал так неудачно день, когда рассматривались совершенно неинтересные дела»202.

Что касается неудачности выбранного дня, то это, видимо, объясняется совпадением ряда обстоятельств. Вернуться к «Воскресению» (тогда еще «Коневской повести») после долгого перерыва Толстой решил в марте, исходя из дневниковой записи от 12 марта203. Прошел месяц после этой записи прежде чем он посетил суд. За этот месяц, судя по дневникам, Толстой продолжил глубоко переживать смерть младшего сына, Ванечки, да и суд «завершал» сессии с присяжными в преддверии великопостных и пасхальных неприсутственных дней (в том году с 30 марта по 9 апреля). Поэтому он и посетил суд 11 апреля, в первый рабочий день новой судебной сессии. То, что это были «совершенно неинтересные дела», наоборот, было достаточно удачно, поскольку Толстому для его целей как раз и была интересна судейская рутина, которая впоследствии отобразилась на страницах романа. (Сам он так отозвался о суде: «За это время был в суде. Ужасно. Не ожидал такой неимоверной глупости…»204.)

Как следует из списка дел, назначенных в тот день в Московском окружном суде к слушанию по I и VII уголовным отделениям, слушалось всего семь дел, из них три — о различных кражах205. Далее Толстой пишет о Баланине, который пытается «выгородить бедну[ю] жен[щину]» — в этот день слушалось дело о крестьянине Баланине, он же Краснов, и Григорьевой, обвинявшихся по ст. 1647 Уложения (кража со взломом). Именно в этом преступлении будет обвиняться юноша во второй день судебной сессии в романе.

Им была оставлена подробная запись о ходе процесса.

В завершение нужно упомянуть Александра Александровича Цурикова (1849–1912), который служил уездным членом Тульского окружного суда по Чернскому уезду в 1890–1899 гг., а позднее, в 1901–1912 гг., — членом Московской судебной палаты по гражданскому департаменту. Личное его знакомство с Толстым произошло, видимо, в 1880-х гг.206, однако помогать ему в работе над «Воскресением» он стал достаточно поздно, по сути, на корректурной стадии.

Сын Толстого, Сергей Львович (1863–1947), оставил такие воспоминания о помощи Цурикова: «…отец… поручил Н. Л. Оболенскому207 пригласить в Ясную Поляну моего приятеля, юриста А. А. Цурикова

[27 Ноября. Крапивна. В заседании Окружного суда.] Свидетеле[й] к присяге, хотя ее никому не нужно. Клянусь. Суд сам себе поставил вопросы. И на кого возложи[ть] судебн[ые] издерж[ки]. Запыхавшийся обморожен[ный] присяжный. Священ[ник] толстый, жирный, кудрявый, с орденом. Пристав в pince-nez. Присяжный Коршун в калошах. 1) Вопросы, 2) Секретарь, 3) Чтение, 4) разгов[оры:] «Действ[ительно] вы растрати[ли]»; 5) вопросы ему, 6) прокурор, 7) постановка вопросов, 8) Выход, решение. Докт[ор] взяточник. Жуюр с протокол[ом]. Образ Спасителя, и в голуб[ой] лент[е] и генер[ал]-адъют[антском мундире] государь смотрит. Сукно, возвыш[ение], сукно стелется складками, пюпитр точеный. Чтение дела — Введи подсудимых — Присяжный повер[енный] страдает — катаром сочленений, ревматизмом — зубной болью — отпустят. Вертеть колесо, перекличка — присяга — Избрание старши[ны]. Веществен[ные] доказательств[а]. Речь председ[ателя] к присяжным. Вопросы подсудимому — (В лог, назыв[аемый] черторой.) Садитесь — Свидетелей присяга. Вывесть свидетел[ей]. Один остается. Плавает, пинжак торчит. «Говорите громче». зуб нет. — Осмотр трупа, описание длинное места. Камень пуд 20 ф[унтов]. Длина веревки 2 ар[шина] 9 верш[ков] — осмот[р]. Речи сторон. — Вопросы подсудимому. Вопросы. Поучения в резюме, как отвечать на вопросы, как маленьким детям. Наставление присяжным. Выход. Красн[ые], потные, все оживленно переговариваются. Судейские пьют чай. Оправдана. — Что сделать с веществ[енными] до[казательствами]208.

Старичок-священник, …в коричневой рясе с золотым крестом на груди и еще каким-то маленьким орденом, приколотым сбоку на рясе… Судебный пристав …сказал…, надевая pince-nez и глядя через него. …портрет во весь рост генерала в мундире и ленте… …за покрытый зеленым сукном стол… Когда кончилось наконец чтение наружного осмотра, председатель тяжело вздохнул и поднял голову, надеясь, что кончено… …он очень долго объяснял присяжным, с приятной домашней интонацией, то, что грабеж есть грабеж, а воровство есть воровство… …и тотчас же начался оживленный разговор… «Вещественные по делу сему доказательства продать, кольцо возвратить, склянки уничтожить».

Рисунок 1

11 апреля. Московский Окружной Суд. Заявления о неявка[х]. Лобызаете Вы не только руку, но перстами (?) в чем все Стр[адание] Христа. Права и обязанности. Права и милость в судах… ред[ко] пра[вда] милость. Не правда 1) Вход подсуди[мых] 2) Вход присяжн[ых]. 3) Вход суда 4) Перекличка 5) Речь попа 6) присяга 7) Речь председ[ателя] Опять ввод подсудимых и судей. 1) Опрос: имя, отч[ество] подсуд[имых]. 2) Свидетели — не явились. 3) Отвод присяж[ных]. 4) Замена запасны[ми]. 5) Чтение обв[инительного] акта. Баланин, если признает, то может рассказать. В узле? Купец был у вас? Где встретил Гр[игорьева]209? Привелось. Под судом не был[и]? Подсудимые чужие? (к прокурору) Не имеет ничего против? К присяге священник идет? присягнули, а все-таки пугает ответствен[ностью]. Вопросы прокур[ора] Вы в к[аком] часу пошли? Вы туда шли? Контора далеко? Несколько шагов. Что у вас украли? Чугун тяжелый — скольк[о] вре[мени] отсутствов[али]? — что вы? (повторяет ее слова) на какую улицу? (Свид[етель] сердится, п[отому] ч[то] он говорит чепуху.) полчаса расспрашивает Допросы защитника Предъя­вить вещест[венные] доказательст[ва]. Позвольте мне посмотреть. Замок показывают, как редкость. Прокурор из себя выходит, чтобы загубить бабу. Городовой показывает смело. Каким путем они их стали? Сядьте. Чтение осмотра при дворниках — кре[стьянин] так[ой]-то, такой-то волости и т. д. 6 месяцев под стражей. Речь прокурора. Челов[ек], к[оторый] нарушает преграды, можно так выразиться. Кража со взломом. Юноша прок[урор] старается, чтоб Балан[ин] не мог выгородить бедну[ю] жен[щину]. Постановка вопрос[ов]. Виновен ли крест[ьянин], т[ак] к[ак] тайно похитил и т. д. Речь председ[ателя] к присяжным — резюме. предс[едатель] тоже доказывает и плохо Жандарм усовещивает? Звонок и сабл[и]210.

Председатель шептался в это время с членом налево и не слыхал того, что говорила Маслова, но для того, чтобы показать, что он все слышал, он повторил ее последние слова. …теперь вели на суд, после шести месяцев пребывания в тюрьме с убийцами и воровками. Он был очень честолюбив и твердо решил сделать карьеру, и потому считал необходимым добиваться обвинения по всем делам, по которым он будет обвинять. …жандарм подошел к этой двери и, выхватив саблю из ножен и положив ее на плечо, стал у двери.

Рисунок 2

Сказано и в повести, в кот[ором] часу? 1) присяжные, 2) Суд, 3) под­су­ди­мы[е]. 1) Имя, отчество, фам[илия], звание, года, вера. 2) Семейное положение, занятие. 3) Не был ли под судом? — Все ли свидетели явились? Судеб[ный] при[став]. Удаление свидетелей. Секретарь читает о присяжных. Отпрашива[ются], штраф[уются]. Пополняется список присяжн[ых]. Отвод их. Выбираются по жребию 12 ч[еловек]. Присяга. Еврей. — Разъяс­нение прав, спрашивать через предс[едателя], иметь бумагу и каранд[аш], осматривать веществ[енные] доказ[ательства]. Уходят избирать старшину (на возвыш[ении]). Чтение обвинитель[ного] а[кта]. Вопрос — признает ли он себя виновным. Признает себя винов[ным]. Предс[едатель] говор[ит]: расскажи, как было дело. Эксперт. Вводятся свидетели. Опрос свидетелей. Стороны как хотят спрашивать под присягой. 1) Привод ко присяге. Уводят всех, кро[ме] одного. — Предс[едатель] говорит подсуд[имым], что могут возражать свидетел[ям]. Прошу прочесть одобр[ительное] свидетельство — Объявляю следств[ие] оконченным. Изложение дела. — Прокурор всегда в пределах обв[инительного] акта. Защитник. Прокурор. Опять защитники. Подсудимые. Читаются вопросы. Защитник просит. Глупый вопрос. Суд утвержд[ает] вопросы и говор[ится] резюме. — Объяснение: что есть убийство — какое. «Состав преступления». Учить их, как решать. Не забудьте право — Вручаю вам присяжный лист. Предс[едатель] читает вопросы и Старшина читает. Спрашивает прокурора о мере наказания. Защита просит снисхождения. Удаляются. Предс[едатель] садится и читает211.

…Нехлюдов пошел в кабинет, чтобы справиться в повестке, в котором часу надо быть в суде… — Судились когда прежде? …приказчик еврейского происхождения… …они могут спрашивать подсудимых через председателя, могут иметь карандаш и бумагу и могут осматривать вещественные доказательства… — Так расскажите, как было дело, — сказал он, облокачиваясь на спинку… Потом, после допроса сторон, как они хотят спрашивать: под присягой или нет… …председатель спросил прокурора, каким наказаниям он полагает подвергнуть подсудимых. — Суд удалится для постановления решения, — сказал председатель, вставая.

Рисунок 3

(члена суда по Чернскому уезду) проверить, насколько верно описан суд над Катюшей Масловой, и поправить, что не верно. Утром 25 октября (1898 года. — Г. Е.) Цуриков приехал для этого в Ясную Поляну… 1 ноября Цуриков опять был в Ясной Поляне и, как он пишет в своем дневнике, переделал всю десятую главу “Воскресения”. На другой день утром прочел Льву Николаевичу. Он весьма одобрил и отдал в переписку набело, а там на ремингтоне, и глава пошла в печать»212.

В дневнике Цурикова остались такие воспоминания о его помощи Толстому. Запись за 22 октября 1898 года: «Получил из Ясной письмо. Лев Николаевич кончил “Воскресение” и зовет меня как юриста прочесть и посоветоваться на счет наказания, сроков, обжалования и т. п. Пишет его зять Николай Оболенский»213.

Первое свое посещение Ясной Поляны для прочтения «Воскресения» (25 октября 1898 года) Цуриков описывал так: «Утром 25 на почтовой паре приехал в Ясную. Застал Льва Ник., Тат. Льв. Оболенскую, уезжающих в Москву Сергея Тол. и В. Кузьминскую, Ал. Петр. какого-то простолюдина из Пензы и к вечеру С. С. Федоров. Прямо принялся за чтение черновиков новой повести “Воскресение”. Старик все подходил, смотрел где я читаю, какое место. Просил прямо в тексте делать поправки, зачеркивать и надписывать. Крупная ошибка в ст. закона. Обвинение должно быть по 4 и 5 п. 1453 ст. Уложения. Вопросы присяжным по этим признакам преступления, а у него отдельно кража денег и отдельно отравление и так в обвинит. акте и в вопросах присяжным и в их прениях в сов. комнате и в их ответах. Все пришлось переделать214. Наказание Катюше осталось тоже 4–6 л. каторжных работ. Нелогичность приговора осталась та же т. е. отвергли 4 п. 1453 ст. и по ошибке признали 5 пункт. Кассацион. жалобы те же. Все остальное так как и прежде. Одежду арестантки пришлось изменить; Светлую заутреню тоже. Слова церковных песнопений не точно были переданы как напр. Радуйтеся люди вместо “людие веселитеся” и т. д. Третьей части еще не читал и обещал вернуться в Ясную на этих днях дочесть и написать обвинительный акт. Ужасно странно и робость берет так относиться к тексту, написанному рукой самого Толстого. Он все подходил и смотрел как и что. Просил без стеснения зачеркивать и надписывать. Я было хотел на отдельном листе писать заметки, а он просил прямо в тексте. Надо было некоторые места прям вычеркнуть, как напр. оговорку что на другой день пр. не разъяснял присяжным их обязанностей, между тем как этот закон обнародован в 90 годах, а дело слушается в 80 годах и т. п. подробности. Очень он был ласков и мил и любовен. Много рассказывал, много спорил, так и сыпал ослепительными молниями. Огромное действие произведет “Воскресение”. Это могила Суду или лучше сказать всей той лжи, которая в судах свила себе прочное гнездо»215.

После этого Цуриков уехал в Москву и через несколько дней вернулся в Ясную Поляну: «1-го вечером я поехал с пьяным извозчиком на паре в Ясную Поляну… приехал в Ясную Поляну заспанный. Застал за ужином Льва Николаевича, Илью и Сергея, Тат. Льв. Оболенскую и двух приезжих… Прямо засел я за работу и переписал, т. е. переделал всю X главу “Воскресения”. На другой день утром прочел Льву Николаевичу, он весьма одобрил и я отдал в переписку набело, а там на ремингтон и пошла в печать. Днем дочел остальные главы и сделал заметки»216.

В дневнике Цурикова за 23 ноября 1898 года есть также следующая заметка: «Привез для изучения и для Л. Ник. дело Ушакова об отравлении по 1451 ст. Ул.»217. Оно сохранилось в архиве как дело о крестьянине Демьяне Федорове Ушакове, обвиняемом в отравлении жены Анны Зотовой218. Это достаточно простое по фабуле дело (муж отравил жену, на которой женился против своей воли по настоянию родителей и от которой хотел избавиться, женившись на другой девушке) окончилось обвинительным вердиктом присяжных. Цуриков затребовал его письмом от 13 ноября 1898 года и вернул обратно 9 января 1899 года. Возможно, за это время он посылал его Толстому (или как-то комментировал в переписке), однако каких-либо текстуальных или ситуационных совпадений между делом и романом нет. Если его Толстой и видел, то он мог дополнительно сверить с ним ход процесса, описанный в романе, и точность процессуальных формулировок.

В дневнике Софьи Андреевны за 1899 год встречается следующая запись: «17 января. У Льва Николаевича был Мясоедов219 и смотритель тюремного замка в Бутырках220, который дал ему очень много указаний по технической части тюремного дела, заключенных, их жизни и проч. — все это для “Воскресения”»221. В записях за 18 и 19 января того же года отмечено, что опять приходил И. М. Виноградов «для сведений по тюрьме, пересыльных и проч.»222 Помощь Толстому в собирании сведений о тюремном быте также оказывал В. А. Макла­ков223. В его письме к Толстому от 15 сентября 1898 года содержится много сведений о тогдашнем тюремном быте224.

В заметках П. А. Сергеенко есть такое воспоминание от 18 декабря 1898 года: «Мне показалось, что В. А. Маклаков был приглашен к обеду, главным образом, как адвокат, чтобы узнать от него некоторые подробности обстановки. Очень занимает Л. Н. вопрос, как в тюрьме, как живут. Хорошо бы бывшего смотрителя, чтобы сидел и рассказывал, и какого-нибудь сидевшего в тюрьме. После обеда Л. Н. все расспрашивал Маклакова, как происходят заседания в сенате, какие департаменты, какие костюмы у сенаторов, как говорят. Когда Маклаков сказал о погонах, Лев Николаевич сейчас записал…»225.

И из его же воспоминаний от 27 января 1899 года: «У Л. Н. Беседа в нижней гостиной. Председатель суда Денисенко. Таганрожец. У него симпатичное моложавое лицо с жидкой растительностью. Говорит он складно и колоритно, но ко всем относится с зацепкой. Подробное расспрашивание Денисенко относительно судейских частностей. Как устроена тюрьма там-то, как решетка, как происходит свидание и т. д.»226. Имеется в виду Иван Васильевич Денисенко (1851–1916), тогда — председатель Воронежского окружного суда (1888–1904 гг.). Был женат на племяннице Толстого, Елене Сергеевне Толстой (1863–1942), внебрачной дочери его сестры Марии Николаевны Толстой (1830–1912) от Гектора де Клена (1831–1873). После ухода Толстого, именно к ним в Новочеркасск он планировал поехать как один из вариантов бегства.

Дальнейшая история создания и опубликования «Воскресения» уже лишена сколько-нибудь значимых «юридических» моментов.

III. Время и место действия. Исторические прототипы

Точный год действия романа можно лишь предположить по косвенным признакам227. В приговоре окружного суда указывается десятилетие – 1880-е годы (последняя цифра Толстым опущена).

В тексте есть следующие временные привязки228. Нехлюдов соблазнил Катюшу десять лет тому назад (от момента суда — «…что могла сделать та Маслова, которую он знал невинной и прелестной девочкой 10 лет тому назад»), произошло это когда он заехал к тетушкам, догоняя свой полк, весной, в марте (на Страстной седмице), а поступил он «в военную службу после объявления войны Турции». Однако война Турции была объявлена 12 апреля 1877 года, а окончилась 19 февраля 1878 года. При этом «Дмитрий ехал на войну, где мог быть ранен, убит», и по роману он действительно воевал. Хронологические неувязки (в марте 1877 года войны еще не было, тогда как к марту 1878 года она уже кончилась) можно разрешить в пользу 1877 года (к тому же Пасха в том году была именно в марте, 27-го числа), поскольку то, что война с Турцией неизбежна, было очевидно уже к концу 1876 года.

Соответственно, примерный год действия романа (судебный процесс) — не ранее весны 1887 года, и если принять указание в «десять лет» за точное, то это именно 1887 год229. Несогласованность в датах, правда, здесь будет в том, что первое свидание Нехлюдова с Катериной в тюрьме происходит в воскресенье («на следующий день, в воскресенье, в 5 часов утра…»), через два дня после суда, а в 1887 году 28 апреля (день суда) — это вторник230.

С другой стороны, можно выстроить и альтернативную хронологическую привязку: «На седьмом году ее пребывания в доме терпимости и на восьмом году после первого падения, когда ей было 26 лет, с ней случилось то, за что ее посадили в острог и теперь вели на суд, после шести месяцев пребывания в тюрьме с убийцами и воровками».

Восьмилетний разрыв отсылает нас к 1885 году; однако год между «первым падением» и началом пребывания Катерины в доме терпимости сомнителен с учетом того, что за этот год она должна была успеть выносить ребенка, родить его, а потом за три месяца пожить у лесничего, тетки, барыни, с писателем (к слову, в другом месте романа с ним «она сошлась на второй год своей жизни на свободе», т. е. на девятый «после первого падения», что опять-таки нас склоняет к разрыву в 10 лет) и приказчиком. К тому же 1885 год маловероятен как год суда еще по двум сугубо юридическим моментам: во-первых, в четвертом кассационном поводе ссылка будет сделана на ст. 816 УУС, которая в той редакции, что подтверждает довод адвоката, появилась лишь с принятием закона от 15 мая 1886 г.231; во-вторых, порядок выступлений в Сенате, отраженный в романе (сначала адвокат, а потом заключение обер-прокурора), был введен в практику только в 1887 году, с принятием закона от 16 февраля 1887 г.232 Еще одна хронологическая неувязка в этом фрагменте состоит в том, что преступление, по обвинительному акту, было совершено 17 января, а процесс в суде первой инстанции проходил 28 апреля, и это никак не дает «шести месяцев пребывания в тюрьме с убийцами и воровками».

Очевидно, что Толстой вряд ли сознательно выбрал какой-то год и потом утаил его; скорее, он примерно поместил своих героев в конец 1880-х годов233.

Что касается места действия, то суд первой инстанции проходит в одном из окружных судов Российской Империи, которых на момент создания текста было свыше 100. Однако круг поисков нужного города сужается после слов одного из сторожей в здании суда:

«– Где окружный суд? — спросил Нехлюдов у одного из сторожей.

— Какой вам? Есть гражданское отделение, есть судебная палата.

— Я присяжный.

— Уголовное отделение. Так бы и сказали. Сюда направо, потом налево и вторая дверь».

Это значит, что в одном здании помещаются и окружной суд, и вышестоящая судебная инстанция — судебная палата, коих на момент создания романа в России было 13.

Дальнейшая локализация относительно проста. Из числа 13 судебных палат можно исключить Иркутскую, Ташкентскую, Тифлисскую и Варшавскую, поскольку на территориях, подпадавших под их юрисдикцию, не было в то время суда присяжных234. Маловероятно, чтобы Толстой поместил действие романа на национальные окраины (Вильно) или прямо в Сибирь (Омск). Это точно не Санкт-Петербург, потому что в Сенат Нехлюдов едет из другого города, а смерть купца Смелькова вызывает подозрения у купца Тимохина, вернувшегося из столицы («По прошествии нескольких дней возвратившийся из Петербурга купец Тимохин, земляк и товарищ Смелькова, узнав обстоятельства, сопровождавшие кончину Смелькова, заявил подозрение…»).

Из оставшихся городов в Москве, Казани, Киеве, Одессе, Саратове и Харькове судебные палаты размещались в одном здании с окружными судами. «Дворянская улица»235 была в Одессе, Саратове и Харькове (до 1879 года), тогда как в Москве были Большая и Малая Дворянские улицы.

Несколько раз в романе прямо или косвенно указывается, что это Москва:

«Воспитаем так не одного, а миллионы людей, и потом поймаем одного и воображаем себе, что мы что-то сделали, оградили себя, и что больше уже и требовать от нас нечего, мы его препроводили из Московской в Иркутскую губернию, — с необыкновенной живостью и ясностью думал Нехлюдов…

…На другой день, только что Нехлюдов оделся и собирался спуститься вниз, как лакей принес ему карточку московского адвоката.

…Его планы, составленные в Москве, казались ему чем-то в роде тех юношеских мечтаний, в которых неизбежно разочаровываются люди, вступающие в жизнь.

…Приехав в Москву, Нехлюдов первым делом поехал в острожную больницу объявить Масловой печальное известие, о том, что Сенат утвердил решение суда и что надо готовиться к отъезду в Сибирь».

Смерть Смелькова происходит в гостинице «Мавритания». В Москве в конце XIX века действительно были ресторан и гостиница «Мавритания» расположенные в Петровском парке (приблизительный современный адрес — Петровско-Разумовская аллея, 12А, и далее вглубь, в сторону улицы Верхняя Масловка, 17).

Ресторан и гостиница «Мавритания» принадлежали в конце XIX века купцу И. Ф. Натрускину.

Вот описание этого места: «Ресторан “Мавритания” в Петровском парке имел не только зеркала, ковры, пальмы и окна, затянутые красными занавесками. Поражали воображение огромная кухня, выложенная фарфоровыми плитами, столы, покрытые мраморными досками, и ледник, в котором хранилось до двух тысяч возов льда! Ресторан стоял в саду. К зданию его примыкали крытая, держащаяся на металлических колоннах галерея, рассчитанная на 200 человек, большая ротонда в мавританском стиле, роскошно отделанная, с камином, а также русская изба, за которой начинался так называемый “Международный проспект”, а проще говоря, широкая аллея. По обеим сторонам ее располагались павильоны и беседки большей частью с балконами в японском, турецком, французском, египетском, индийском и итальянском стилях…»236.

Нюанс, однако, заключается в том, что ресторан «Мавритания» работал только в теплое время года (тогда как смерть купца имеет место в январе), а гостиница при ресторане была выстроена позднее событий романа, в 1890-е годы.

За десять дней до слушания дела Масловой в Сенате, 17 мая 1887 года, в «Мавритании» ужинал П. И. Чайковский: «Воскр. Москва. 17 мая. Проснулся около Твери с страшной головной болью и мигренью. После Клина стало несколько лучше. Остановился в “Московском”. Алеша был тут, я очень обрадовался. Завтракал. Пошел к милым Губертам. Застал обоих. Посидевши поехал домой и поспал. Гроза. Ожидание. С Губертами в коляске в Парк[,] пешком в Петр. Разум. Ужин в “Мавритании”»237.

От зданий бывшей «Мавритании» остался лишь перестроенный, видимо, позднее событий романа корпус по адресу Петровско-Разумовская аллея, 12А, стр. 2.

В одной из ранних версий Нехлюдов перед заседанием встречается со знакомым адвокатом, и тот говорит о «знаменитой круглой зале», где слушались дела «[игумении] Митрофании, Струсберга»238.

Дело игумении Митрофании (в миру баронессы Прасковьи Григорьевны Розен) по обвинению в подлогах и хищениях слушалось в Московском окружном суде с участием присяжных заседателей 5–19 октября 1874 года. В слушаниях принимали участие видные адвокаты того времени (в частности, А. В. Лохвицкий, Ф. Н. Плевако), а процесс проходил под председательством П. А. Дейера (председателя Московского окружного суда в 1870–1877 гг., а впоследствии сенатора Департамента, известного, в частности, как докладчик дела Веры Засулич (решение № 1878/34)). Кассационное решение по обвинительному приговору по этому делу опубликовано за № 1875/317.

Материалы этого действительно очень громкого дела широко известны и опубликованы239. Под впечатлением этого дела А. Н. Островский написал пьесу «Волки и овцы», да и многие другие писатели второй половины XIX века упоминали так или иначе игумению Митрофанию.

Со временем этот круглый зал в Московском окружном суде стал называться «Митрофаньевским»240.

Дело Струсберга — это также громкий процесс о многомиллионных аферах в Московском коммерческом ссудном банке, слушавшееся в Московском окружном суде с участием присяжных заседателей 2–24 октября 1876 года под председательством П. А. Дейера (главным обвиняемым был Бетель-Генри Струсберг). Одним из защитников по делу выступал Ф. Н. Плевако. Именно в связи с этим делом Император Александр II сказал наследнику престола, Цесаревичу Александру Александровичу, в ответ на ходатайство о прекращении дела, что «это дело суда, и не Нам с Тобой в него вмешиваться». Кассационное решение по обвинительному приговору по этому делу опубликовано за № 1877/95241.

Это дело послужило сюжетной основой картины В. Е. Маковского «Крах банка» (1881 год), находящейся в Третьяковской галерее, его упоминает Ф. М. Достоевский в «Дневнике писателя»242.

В «Анне Карениной» Левин так говорит об этом деле:

«В публичном заседании Комитета было много народа и почти все общество. Левин застал еще обзор, который, как все говорили, был очень интересен. Когда кончилось чтение обзора, общество сошлось, и Левин встретил и Свияжского, звавшего его нынче вечером непременно в Общество сельского хозяйства, где будет читаться знаменитый доклад, и Степана Аркадьича, который только что приехал с бегов, и еще много других знакомых, и Левин еще поговорил и послушал разные суждения о заседании, о новой пьесе и о процессе. Но, вероятно вследствие усталости внимания, которую он начинал испытывать, говоря о процессе, он ошибся, и ошибка эта потом несколько раз с досадой вспоминалась ему. Говоря о предстоящем наказании иностранцу, судившемуся в России, и о том, как было бы неправильно наказать его высылкой за границу, Левин повторил то, что он слышал вчера в разговоре от одного знакомого.

— Я думаю, что выслать его за границу все равно, что наказать щуку, пустив ее в воду, — сказал Левин. Уже потом он вспомнил, что эта, как будто выдаваемая им за свою, мысль, услышанная им от знакомого, была из басни Крылова и что знакомый повторил эту мысль из фельетона газеты»243.

Все это определенно указывает на Московский окружной суд (известный сегодня как Сенатский дворец в Московском Кремле).

Что касается исторических прототипов, то, опуская главных героев-неюристов, в чертах действующих лиц второго плана угадываются многие современники Толстого из юридического мира (или, по меньшей мере, можно их достаточно условно соотнести с кем-то из этого мира, хотя бы этого и не было в замысле Толстого).

Так, в суде первой инстанции, по мнению Н. К. Гудзия244, фамилия товарища прокурора — Бреве — косвенно указывает на товарища прокурора Тульского окружного суда в 1870–1873 гг. Вячеслава Константиновича фон-Плеве245 (1846–1904), который к моменту своего убийства бомбой эсера Созонова являлся министром внутренних дел. Н. К. Гудзий прослеживает осведомленность Толстого о фон-Плеве к Давыдову (что, впрочем, маловероятно, так как последний приехал в Тулу в качестве прокурора только в 1878 году) и тульским знакомым Толстого. Более вероятно, что осведомленность Толстого о фон-Плеве происходила, во-первых, из того, что он был товарищем прокурора по Чернскому и Крапивенскому уездам Тульской губернии246 и, во-вторых, из того самого «дела о быке», в котором фон-Плеве как товарищ прокурора по Крапивенскому уезду подписывал некоторые процессуальные документы. Если внимательно прочитать письма Толстого к тетке, то там можно увидеть достаточно уничижительную характеристику фон-Плеве как уездного товарища прокурора: «…Справляюсь, от кого зависит сделать обвинение или прекратить. От одного тов[арища] прокурора, большей частью мальчика, лет 20 (это именно фон-Плеве на тот момент. — Г. Е.). — Если тов[арищ] прок[урора] такой же, как следователь, то, конечно, — я в остроге на 4 месяца… На суде тов[арищ] прокурора публично заявляет, что я не могу быть присяжным, потому что я обвиняюсь в преступлении по ст. 1466, т. е. в убийстве (вы понимаете, как это приятно) (и это опять, исходя из журнала заседаний Тульского окружного суда, фон-Плеве247. — Г. Е.) ». Может быть, в 1890-х годах, вспоминая ту неприятную историю более чем двадцатилетней давности и зная о том высоком положении, которого фон-Плеве достиг, Толстой действительно решил уколоть давнишнего знакомого248.

В одной из ранних редакций романа фамилия адвоката, ведущего дело Масловой в Сенате, — Файницын249 (в окончательном тексте он Фанарин250). Составитель комментариев к этим редакциям отмечает сходство этой фамилии с Иваном Яковлевичем Фойницким, товарищем обер-прокурора Департамента в 1876–1899 гг., сенатором Департамента в 1899–1911 гг.251

В Сенате уловить реальные прототипы сенаторов и товарища обер-прокурора по тексту романа затруднительно. Нам лишь говорится:

«Узнав от Нехлюдова, когда будет слушаться дело Масловой и кто сенаторы, он улыбнулся.

— Как раз все три типа сенаторов, — сказал он. — Вольф — это петербургский чиновник, Сковородников — это ученый юрист и Бе — это практический юрист, а потому более всех живой, — сказал адвокат. — На него больше всего надежды.

…Бе был либерал самого чистого закала. Он свято хранил традиции шестидесятых годов и если и отступал от строгого беспристрастия, то только в сторону либеральности…

…Сковородников был материалист, дарвинист и считал всякие проявления отвлеченной нравственности или, еще хуже, религиозности не только презренным безумием, но личным себе оскорблением».

На 1887 год из ученых-юристов в Департаменте заседали Г. К. Репинский, Н. С. Таганцев и Н. Н. Шрейбер (все трое были сенаторами и на момент окончания романа, хотя Н. С. Таганцев уже был первоприсутствующим в Департаменте и очевидно являлся наиболее известным ученым из всех).

В одной из ранних редакций романа дана подробная уничижительная характеристика Сковородникова как ведшего развратную жизнь, злоупотреблявшего алкоголем и т. п.

«Приехал и Сковородников, ученый сенатор. Это был рябой грузный человек, похожий на медведя, ходивший так своими толстыми ногами, что он ворочал всем тазом. Сковородников обладал огромной памятью и потому блестяще кончил курс, получил дипломы магистра и доктора прав, читал лекции какого то права, а потом стал служить и нашел, что это гораздо покойнее, но не бросал своих ученых занятий в разных комиссиях, за участие в которых он получал хорошее жалованье. Он был женат, но жена уже давно бросила его, и он вел холостую грязную жизнь и, кроме того, пил, как он полагал, запоем. Свою развратную жизнь он нетолько не осуждал, но как будто даже немножко гордился ею в том смысле, что вот, мол, какой умный и ученый человек, a имеет слабость. Он считал себя очень умным и очень ученым человеком, потому что, не имея никаких своих мыслей и не упражняя свою мысль, он запоминал все, что ему нужно было запоминать; а нужно ему было запоминать то, что различные ученые писали прежде и теперь о тех глупых и, очевидно, тщетных усилиях людей механическим и насильственным способом достигнуть справедливости. Он и помнил очень многое в этой области и знал, где что можно найти касающееся этой области, умел, (хотя и очень нескладно), но всетаки умел кое как компилировать из всех этих чужих мнений то, что требовалось, и потому сам себя считал ученым и очень умным человеком. И все знавшие его считали его таким, в особенности потому, что он при этом был грязен, груб и развратен. Предполагалось, что если бы у него не было особенных, необыкновенных качеств, он не мог бы себе позволять быть такою свиньею. То, что он презирал всех тех людей, которые не знали всего того, что он знал, еще увеличивало его престиж. И он читал лекции и был членом комитетов исправления законов»252.

Учитывая, что обе фамилии, «Таганцев» и «Сковородников», в качестве своей основы отсылают нас к посуде, можно предположить, что Толстой имел в виду именно Н. С. Таганцева, сознательно придав ему отталкивающие черты, которых тот, по воспоминаниям современников, вовсе не имел253.

Ну или только совсем чуть-чуть. В воспоминаниях Э. П. Беннингсена есть такой любопытный отрывок о Таганцеве: «3-й класс был, если можно так сказать, вводным к изучению права, которое по существу и серьезно мы начали изучать только во 2 классе. Центральным было в нем уголовное право, которое читала нам тогдашняя международная знаменитость проф. Н. С. Таганцев. Уже старик, в это время перенесший 1-й удар, он был еще весь полон жизни, и курс общего уголовного права читал великолепно; особое уголовное право, которое он читал на следующий год, его интересовало меньше. Громадным достоинством Таганцева было то, что он все излагал удивительно просто и понятно, вплоть до самых сложных философских систем. Очень милый человек и приятный собеседник в частной жизни, Таганцев был, однако, очень требователен на экзаменах, и его предмет (около 2000 печатных страниц) только во 2-м классе все знали назубок. Обращал он внимание и на усвоение его. Так, припоминается мне изгнание им из Училища одного идиотика, поступившего прямо в специальные классы — некоего Гротенгельма. Обладая усидчивостью и прекрасной памятью, он, несмотря на свою ограниченность, благополучно перебирался из класса в класс, хотя и был общим посмешищем. Таганцев решил с основанием, что выпустить его из Училища будет позором для всего учебного заведения, и срезал его на вопросах, которые обнаружили исключительно формальное усвоение Гротенгельмом всего курса. Таганцев был человек общительный, что называлось “душа общества”, и не прочь был выпить, причем на вопрос, чего ему налить, неизменно отвечал: “Пью все, кроме керосина”»254.

Причины такой возможной неприязни Толстого к Таганцеву можно предположительно реконструировать через письма и воспоминания Кони. Его обширная переписка с Толстым в 1890-е гг. (время написания романа) показывает озабоченность Толстого религиозными делами в судебной практике в целом и в Сенате в частности255. А по словам того же Кони, в религиозных делах в Сенате Таганцев иногда «был узок, формален и односторонен в толковании карательного закона о богохулении, кощунстве, оскорблении святыни и т. п., жесток и бездушен в его применении»256. Возможно, отголоски о Таганцеве, доносившиеся из Сената (в том числе через Кони257), и повлияли на такое отношение Толстого к первому.

Из «либералов самого чистого закала» в Департаменте на тот момент можно назвать Д. А. Ровинского (к моменту окончания романа его уже не было в живых). По описании Бе как патриархального вида старичка сложно судить, что Толстой имеет в виду под словом «патриархальный», однако слова «пиджачок», «старичок» скорее наводят на мысль о сухощавом телосложении Бе. Ровинский же, по воспоминаниям Кони, был «коренастый, с огромною лысиною, …с начинавшеюся у подбородка окладистою бородою…»258.

Н. К. Гудзий полагает, что «фамилии сенаторов у Толстого — Бе, Сковородников и Вольф, очевидно, пародируют фамилии реальных сенаторов того времени — Цеэ259, Таганцева и Фукса260, но внутреннего сходства между ними и сенаторами — персонажами Толстого нет»261. Отсутствие сходства, тем не менее, не исключает возможности пародийного высмеивания того же Таганцева, что показано выше.

Также в одной из ранних редакций романа про председательствующего в заседании Никитина говорится, что «председательствующий Никитин был бездетный человек, холодный, злой, гордый и снедаемый неудовлетворенным честолюбием. Он был одним из членов верховного суда, приговорившего убийц первого марта к повешению…»262.

Толстой здесь имеет в виду процесс над убийцами Императора Александра II, проходивший с 26 по 29 марта 1881 года в заседании Особого присутствия Правительствующего Сената для суждения дел о государственных преступлениях263. Эта характеристика сенатора как участника «первомартовского» процесса в устах Толстого имеет крайне уничижительное значение. После убийства Александра II и в преддверии суда с неизбежным смертным приговором Толстой отправляет Императору Александру III письмо с просьбой о помиловании осужденных264. Оно не возымело действия, хотя и было получено адресатом. О том, как казнь повлияла на его взгляды, Толстой впоследствии так пишет П. И. Бирюкову (3 марта 1906 года): «О том, как на меня подействовало 1-е марта, не могу ничего сказать определенного, особенного. Но суд над убийцами и готовящаяся казнь произвели на меня одно из самых сильных впечатлений моей жизни. Я не мог перестать думать о них, но не столько о них, сколько о тех, кто готовился участвовать в их убийстве и особенна А[лександре] III. Мне так ясно было, какое радостное чувство он мог испытать, простив их. Я не мог верить, что их казнят, и вместе с тем боялся и мучался за них и за их убийц. Помню, с этой мыслью я после обеда лег внизу на кожаный диван и неожиданно задремал и во сне, в полусне подумал о них, о готовящемся убийстве и почувствовал так ясно, как будто это все б[ыло] наяву, что не их, а меня казнят, и казнят не Ал[ександр] III с палачами и судьями, а я же и казню их, и я с кошмарным ужасом проснулся. И тут написал письмо… Не скажу, чтобы это отношение к письму имело влияние на мое отрицат[ельное] отношение к государству и власти. Началось это и установилось в душе давно, при писании “Война и Мир”, и было так сильно, что не могло усилиться, а только уяснялось. Когда казнь совершилась, я только получил еще большее отвращение к властям и к Алек[сандру] III»265.

В состав Особого присутствия Сената по «делу 1 марта» входили сенаторы Э. Я. Фукс266, Н. Н. Биппен267, Н. С. Писарев268, И. Н. Орлов269, А. И. Синицын270 и A. Б. Белостоцкий271. На 1887 год в Департаменте из этого состава оставались Э. Я. Фукс (который соотносится с Вольфом) и И. Н. Орлов (которого, соответственно, можно условно соотнести с Никитиным).

IV. Восприятие романа в юридическом сообществе

Однажды А. М. Кузминский сказал А. Ф. Кони следующее: «Вы знаете, ведь Лев Николаевич терпеть не может “судебных” и, например, ни за что не хочет знать своего дальнего свойственника NN, а вас он искренно любит»272.

Сам Кузминский не раз бывал просим Толстым (который иногда действовал через его жену, Татьяну Андреевну) способствовать ему в помощи по разным делам (не в интересах Толстого конечно же, а иных лиц, обращавшихся к нему), и на этой почве у них бывали столкновения.

Показательна здесь дневниковая запись Толстого за 23 октября 1890 года: «От Куз[минского] жестокое письмо. И вчера я его понял, как он пойман и как он именно одинок и жалок. Пойман он тем, что его служба требуется женой. И когда зашел он далеко — что дальше, то холоднее, черствее, жесточе служба, и все дальше любовь людей, все больше страх и недоброжелательство, и отношений с людьми меньше и меньше, и утешение одно — сознание власти. А за это еще меньше любви. И холодно, жутко и одиноко»273.

В письме к М. И. Разумниковой (25 февраля 1909 года) Толстой признается, что ему неприятно просить Кузминского, но у него нет иного выхода: «В тот самый день, когда я получил ваше письмо, я получил письмо от жены приговоренного к 20-ти годам каторжных работ, почтенного, вполне невинного человека, с просьбой написать письмо знакомому мне сенатору о том, чтобы он, так как дело перенесено в Сенат, смягчил участь подсудимого. И обращение ласковое к сенатору, и признание Сената существующим разумным учреждением, все это с моей стороны нехорошие поступки, но я не мог, не умел лучше сделать, как написать это письмо»274.

Правда, Толстой в мае 1909 года в письме к А. М. Хирьякову признает, что «Кузминский человек честный и правдивый, и я уверен, что если от него будет зависеть решение, то оно будет справедливое»275.

20 января 1910 года Толстой получил от Кузминского письмо с окончательным отказом исполнять его просьбы по судебным делам. В этом письме Кузминский писал, что при рассмотрении судебных дел он «постоянно стремился оградить себя от всевозможных посторонних влияний, не допуская никакого косвенного воздействия на вопросы моих основных убеждений и совести ни официального, ни частного, в какой бы форме оно ни выражалось»276. В дневнике Толстой записал: «Письма, — от К[узминскаго] глупое и гадкое. К стыду своему долго не мог победить недобраго чувства»277.

В. Ф. Булгаков вспоминал, что после получения этого письма «Толстой не мог слышать равнодушно о Кузминском, холодном, расчетливом петербургском бюрократе, и всем стало ясно, что новая встреча обоих стариков была невозможной»278.

По воспоминаниям Маковицкого, в конце января 1910 года «Л. Н. очень возмутился письмом (ответом) А. М. Кузминского, в котором Кузминский очень неясно излагает, что по своему сенаторскому положению или убеждениям не исполняет просьб Л. Н.»279.

После выхода «Воскресения» юридический мир в большинстве своем отплатил Толстому той же монетой, обрушившись на роман с критикой описания автором судебных порядков280.

Самой знаменитой публикацией стало анонимное открытое письмо, написанное автором под псевдонимом «Старый судья», с заглавием «Открытое письмо графу Л. Н. Толстому».

Рискованная и маловероятная, но все же возможная по ряду косвенных признаков атрибуция этого письма указывает на Николая Германовича Тальберга (1844–1910). В свое время, до середины 1880-х годов, он был судьей. Так, адрес-календарь на 1875 год указывает, что он был членом Вятского окружного суда281 — и как в связи с этим регионом тут не вспомнить слова «Старого судьи» о судьях, «треплющихся на жалкой перекладной и в осеннюю слякоть, и в зимние холода по нашим невозможным грунтовым дорогам на так называемые выездные сессии…». Впоследствии, адрес-­календарь на 1880 год указывает его как члена Симферопольского окружного суда282, и именно в этом суде он упоминается в последний раз как состоящий на государственной службе в 1886 году283.

С 1889 года и до конца жизни он сотрудничал с газетой «Киевлянин» как ее постоянный обозреватель, где и появилось открытое письмо — будучи «Старым судьей» по меркам того времени (а ему было за 50 лет уже), он вполне мог написать и опубликовать его именно в этом издании.

Против этой версии говорят два обстоятельства. Во-первых, в том же «Киевлянине» в 1900 году появился уже подписанный им цикл статей «Дело правосудия в романе «Воскресение» гр. Л. Н. Толстого» (о нем еще будет сказано далее). Странно было бы одному и тому же автору публиковать две работы в одном месте, хотя и этому можно найти объяснение: анонимное письмо действительно очень резко и даже может показаться оскорбительным, тогда как «Дело правосудия…» выдержано в более спокойном, аналитическом тоне. Во-вторых, в «Деле правосудия…» отмечается, что «из романа не только нельзя сделать вывода о желании унизить судебное сословие, но, напротив, в нем можно найти указание для иного заключения», тогда как «Старый судья» придерживается совершено иной позиции (и опять-таки, может быть, к моменту написания «Дела правосудия…» — если его писал все тот же «Старый судья» — острая боль обиды за судейское сословие уже ушла или притупилась).

Опубликованное вначале в 1899 году в газете «Киевлянин»284, оно было перепечатано в официальном издании Министерства юстиции285. Автор письма, обращая внимание на положение Толстого в обществе как властителя дум, упрекает его в насмешке над современным ему судом. «Старый судья» утверждает об отсутствии у Толстого как незнакомого в деталях с судебным бытом нравственного права «третировать всех судебных деятелей или как пресыщенных сибаритов, преследующих подобно вашему председателю, лишь свои личные радости, или как очерствевших мумий, заглушивших в себе, подобно вашим судьям, естественное чувство жалости, участия и сострадания к человечеству и превратившихся в мундирных манекенов». Автор письма противопоставляет Толстого, живущего в Ясной Поляне, мыкающимся по углам безденежным судебным деятелям, а председателя суда, спешащего на встречу с любовницей, — засиживающимся после окончания заседания за отписыванием судебных решений или изучением предстоящих дел членов суда286. «Старый судья» защищает новый суд в сравнении со старым порядком судопроизводства, указывает, что «он воспитал в русском человеке чувство собственного достоинства». «За короткое время суд сделался лучшим достоянием русского народа: сюда он более доверчиво, чем к кому-либо другому, несет и свое горе, и свои нужды… Русский народ лучше вашего знает этих скромных непоказных тружеников и вернее вашего оценивает их». Завершается письмо упреком автора Толстому: «Для меня обидна та тенденциозность, которою проникнут ваш роман, тот умышленный подбор личностей и случайностей, который направлен к тому, чтобы отнять у суда то доверие, которым он столь заслуженно и честно доселе пользуется. Если вы, во имя вашего принципа, отрицаете суд в самой его идее, то для этого есть другие способы помимо извращения действительности».

Резкость «Старого судьи» вызвала своего рода ответную реакцию. В «Вестнике Европы» была напечатана короткая заметка287 с осторожной защитой рисуемых Толстым типажей как вполне возможных. Анонимный автор заметки говорит, что «наряду с легковесными председателями, индифферентами-членами суда, карьеристами-обвинителями, чересчур бойкими или чересчур робкими защитниками, есть и другие, вовсе на них не похожие; далеко не всегда судебное разбирательство оказывается всецело в руках людей, не понимающих или не желающих понимать важность своей задачи — но столь же бесспорно и то, что судебные будни напоминают иногда безотрадную картину, изображенную в “Воскресении”. Больше ничего и не надо, чтобы оправдать автора — если только Л. Н. Толстой нуждается в оправдании».

Более обстоятельный ответ «Старому судье» дан также анонимным автором («О. С.») в очерке «Несколько слов по поводу открытого письма к гр. Л. Н. Толстому Старого Судьи»288.

Предположительная атрибуция этой работы следующая. На титульном листе стоят только инициалы «О. С.». В архиве Кони есть издание этого очерка с дарственной надписью: «Его Превосходительству, Сенатору Анатолию Федоровичу Кони, учителю добра. От безгранично уважающего его автора»289. Разборчивая подпись в дарственной надписи отсутствует. Вместе с тем автор, как знакомый с Кони, скорее всего принадлежал к судейско-прокурорской среде и работал на 1900 год в Вильно (как подписан очерк в самом конце). Адрес-календарь на 1900 год указывает, что в Виленском окружном суде состоял членом суда единственный человек с инициалами «О. С.» — статский советник Осип Иванович Сердюков290.

Вся его судебная карьера была связана, по-видимому, с Виленским краем: в 1885 году он судебный следователь 2-го участка Виленского уезда291, в 1887 году — член окружного суда292, в 1888 году — товарищ прокурора Виленского окружного суда293. В 1895 году он опять указан как член Виленского окружного суда294. Последнее упоминание о нем в той же должности — в адрес-календаре на 1904 год295.

«Виленские губернские ведомости» указывают, что приказом старшего председателя Виленской судебной палаты от 17 сентября 1904 г. за № 24 статский советник Иосиф (имя, взаимозаменяемое обычно с именем Осип) Иванович Сердюков назначен нотариусом Виленского окружного суда в г. Вильно296. Последнее упоминание о нем в той же должности — в последнем пред-1917 года издании памятной книжки Виленской губернии в 1915 году297.

Правда, косвенно против такой атрибуции говорит самое начало очерка, где аноним говорит о том, что судье «трудно быть судьею в своем собственном деле», а потому он предлагает «пересмотреть дело вновь, по возможности, беспристрастно». Это указание либо на то, что «беспристрастный» автор — не судья (и тогда не Сердюков), либо на то, что он как действующий судья попробует избавиться от пристрастности.

Для автора очерка замысел романа состоит вовсе не в карикатуре на суд (которую к тому же нельзя было бы нарисовать на двух незначительных примерах, суде первой инстанции и Сенате), а судебная ошибка — всего лишь оправданный художественный прием. «…При описании судебной ошибки нельзя и ожидать, чтобы деятельность суда была выставлена с лучшей своей стороны. Но описание судебной ошибки не есть описание деятельности всего суда».

Переходя к достаточно непростому вопросу о том, насколько типичны выведенные персонажи для судейского корпуса в целом, автор утверждает, что картина, нарисованная Толстым, жизненна и правдива. Однако дальше следует достаточно неожиданный подход к персонажам романа: для автора очерка черты их характера, показанные Толстым, не составляют почвы для порицания. Да, судьи могут заниматься гимнастическими упражнениями, встречаться с любовницами, отвлекаться во время процесса, быть суеверными, курить, и все потому, что они тоже люди. «В общем товарищ председателя производит приятное впечатление не только своею внешностью: это человек вполне воспитанный; он учтив с товарищем прокурора, благосклонен к подсудимым, чувствителен к затруднению защитника, держит себя с достоинством». Такой же положительной оценки удостаиваются «Матвей Никитич» и товарищ прокурора, но не «строгий» член суда, который, по мнению автора, совершил «вопиющее беззаконие», отказавшись передать дело на рассмотрение нового состава присяжных.

Завершается очерк так: «Нет, “Воскресение” не есть озлобленная сатира. В нем излилась скорбь великого сердца над несовершенствами, заблуждениями и превратностями жизни… каждому мыслящему человеку следует задуматься над романом гр. Толстого, а в особенности тем людям, вольные и невольные ошибки которых могут так тяжело отражаться на судьбе их ближних».

Критическому разбору судейских и прокурорских персонажей в романе посвящена также анонимная публикация («Бывший прокурор, ныне судья»298) «Судебные деятели по Воскресенью графа Л. Толстого»299. От статьи, почти в самом начале которой говорится, что «под открытом письмом “старого судьи”… подпишется обеими руками всякий старый и молодой судья и прокурор», можно ожидать исключительно негативного отношения к роману. Автор начинает с повторения в общих чертах описания судейских персонажей в романе и замечает, что «невольно дрогнет сердце у всякого, кто подумает только о возможности исхода дела, переданного на обсуждение описанных присяжных и судебных деятелей». Однако «погрешил граф Толстой… в том, что такие личности попадаются как отдельные единицы, не играющие преобладающей роли и совершенно нейтрализуемые окружающей средою, а граф Толстой среди всего судебного персонала разыскал только их, выбрал их одних и вывел без этой среды». Дальше автор подмечает в описании персонажей такие обусловленные процессуальными нюансами неточности, которые, по его мнению, показывают их выдуманность, невозможность на практике. Так, «честолюбивый» товарищ прокурора, обвинявший всего в четвертый раз, не мог не подготовиться к сложному делу с тремя обвиняемыми и защитниками и не мог не знать, что чтение ненужных следственных актов только ослабляет внимание присяжных и потому не в его интересах; такой значимый процесс в крупном городе не мог не привлечь внимание публики, а между тем в зале всего три человека. Защитником Масловой не мог быть неопытный адвокат, потому что в столице или в больших губернских городах при назначении от суда защитников обычно выбираются опытные и могущие постоять за порученных им подсудимых, а по такому громкому делу наверняка нашелся бы и «охотник из лучших сил адвокатуры… без всякого вознаграждения»300. Завершается этот очерк все тем же призывом к властителю дум быть осторожным: «Всем еще памятно глубокое впечатление, полученное при известии о том, как граф Толстой, призванный в суд присяжным заседателем, объявил, что отказывается участвовать в суждении дел, так как не считает себя вправе судить других301. Но никто тогда не ожидал, что для пропагандирования своих взглядов любимый и почитаемый писатель обрушится всею силою своего таланта на бедных и скромных тружеников и будет добиваться торжества своих идей путем тенденциозного подбора фактов, неверного их изложения и освещения».

Наряду с судейским корпусом и прокуратурой, с критикой описания Толстым судебным порядков выступила и адвокатура в лице своего видного представителя, Л. Е. Владимирова302. В статье «Суд художника над судом присяжных» (с подзаголовком «письмо в редакцию»)303 в первых строках он называет роман «Воскресение» недоброй по замыслу и выполнению карикатурой на правосудие. «Русская магистратура последней трети настоящего столетия, героически выносящая колоссальный труд в самых неблагоприятных условиях жизни, имеет такие великие заслуги пред нашей общественностью, что защищать ее от необдуманных нападений было бы делом, умаляющим ее значение. Суд присяжных есть лучшее из существующих и существовавших когда-либо человеческих учреждений для решения, по совести и сущей правде, вопросов о человеческой виновности. Нападать на суд присяжных могут или ненавистники правильного суда вообще, или же люди не вдумавшиеся».

Но особо критикует Владимиров отношение Толстого к адвокатуре. Несчастный присяжный поверенный отделан в романе одним мазком гениального художника: «это был нанятый ими за 300 рублей присяжный поверенный», и слово «нанятый» при этом приведено авторской разрядкой. Вся сила этого мазка, по словам Владимирова, заключена в этом слове, и именно тут Толстой ошибается: «Неужели граф Толстой в самом деле допускает, что за гонорар защитник продает самую душу? Если бы граф Толстой изучил суд лучше, поглубже, то он бы знал, что внутренняя правда (опять слово в разрядке автора. — Г. Е.) самого будничного дела, развертываясь на суде, захватывает внимание всех деятелей его с такой силой, что председатель наверное забудет о назначенном свидании с какой-нибудь гувернанткой Кларой, члены суда — о методах лечения и женах, а защитник о гонораре. В уголовного защитника у нас брошено немало оскорблений. Мы к этому привыкли и находим действительное утешение в том, что все же мы нередко облегчаем страдания людей, имевших несчастие впасть в преступление».

Письмо Владимирова использует другой анонимный критик изображенных Толстым судебных порядков304. Для автора «грустное впечатление оставили на нас последние главы “Воскресения” Л. Н. Толстого305. Великий писатель земли русской, которого мы горячо любим и уважаем, возвел великую неправду на одно из достояний славной освободительной эпохи, откуда идет все, чем красна наша Русь. Вольно или невольно Л. Н. Толстой проявил явное недоброжелательство к новому суду и к наиболее дорогой его форме, суду присяжных». Дальше автор, как и Владимиров, упрекает Толстого в карикатурном изображении защитника, говоря «не может же Толстой думать, что за гонорар защитник продает душу».

Понимая критически-разрушительный пафос романа, даже близкие друзья Толстого из юридического мира или избегали прямо высказываться относительно судебной картины, нарисованной им в «Воскресении», или пытались показать, что Толстой в общем-то не погрешил сильно против истины либо если и погрешил, то совсем чуть-чуть. Более того, они, как это точно подмечено, попытались даже интерпретировать роман не как памфлет против правосудия, а как попытку целостного морально-обоснованного взгляда на правосудие (автор называет это «присвоением» Толстого юристами для укрепления в обществе идеи законности)306.

Так, ни в своих воспоминаниях о Толстом307, ни в работе о его драматических произведениях308 Кони специально не останавливается на оценке «Воскресения». И это неудивительно, поскольку ему, как и сенатору Бе из романа, свято хранившему «традиции шестидесятых годов», было, может быть, больно читать уничижительные строки о суде.

Однако есть несколько косвенных свидетельств отношения Кони к «Воскресению». Одно из них — это его рукописная пометка на страницах подаренного ему очерка «Несколько слов по поводу открытого письма к гр. Л. Н. Толстому Старого Судьи»309. Там, где речь идет о предрассудках (а напомним, больной катаром член суда был суеверен) и необходимости уважать их (на странице 7), Кони отчеркивает фрагмент и пишет «я сам с…» (к сожалению, последнее слово не разобрать). Может быть, этой пометкой Кони хотел сказать, что такое описание судьи не должно считаться унизительным? или что такое вполне возможно? или что-то еще? (На странице 6 есть еще одна рукописная пометка Кони, там, где автор говорит о том, что «гораздо приятнее было бы знать, что товарища председателя беспокоила мысль о необходимости вернуться к назначенному в 6 часов консилиуму у больной жены, которую он вынужден был покинуть дома, чтобы не отложить дела Масловой», однако она неразборчива.)

Другое содержится в сделанной неизвестной рукой (точнее, двумя руками разных авторов) записи его лекции с условным названием «Личные воспоминания о Толстом»310. Кони так говорит о романе: «В нем много глубоких вещей. Как он (Толстой. — Г. Е.) там указывает, например, на власть, распределенную между разными органами и администрацией; но ни один из этих органов сам по себе не был дурным, ни один не виновен, а все в совокупности виноваты»311. И опять, может быть, этим Кони хотел сказать, что суд изображен правильно? что не было судебной ошибки? что это все то же провидение? или что-то еще?

В рукописных набросках Кони, связанных с читавшимися им публичными лекциями о Толстом, он пишет, что Толстой не отрицал суд, а лишь отмечал «недостатки личного состава» и отмечал их, по мнению Кони, в преувеличенном виде в «Воскресении»312.

Наконец, следы отношения Кони к небесспорным юридическим моментам в «Воскресении» несет на себе принадлежавший ему экземпляр романа, на котором рукой владельца отчеркнуты некоторые места, а в самом конце приведен перечень страниц с пометками и кратким комментарием Кони313. Эти комментарии постольку, поскольку они связаны с «юридической» частью романа314, в основном показывают критическое отношение к персонажам произведения и их процессуальным поступкам315.

Друг Толстого на протяжении многих лет, Давыдов, в очерке «Лев Николаевич Толстой и Суд»316 пытается изложить его взгляды «на эту отрасль государственно-общественной деятельности» (хотя, надо признать, весомую долю работы занимает изложение взглядов самого Давыдова в том виде, в каком он излагал их Толстому в частных беседах) и на мотивы, приведшие его к непризнанию «идеи суда как уголовного, так и гражданского». Но неизбежно Давыдов вынужден оценить описание уголовного процесса в романе. Он замечает, что в общем-то картина суда верна, такие исключительные случаи могут иметь место, однако Толстой допустил «некоторую односторонность» в описании персонажей, в использовании только негативных примеров.

В лекции «Толстой и суд»317 Маклаков пытается разгадать, «откуда взялось это непоколебимое отрицание Толстым того, что дорого миру». Несколько страниц посвящает автор «Воскресению», но избегает давать оценку судебному процессу; и все-таки в конце концов признается, что «в “Воскресении” есть фактические ошибки, а в отношении к судьям нет эпического спокойствия; иногда чувствуется какая-то несвойственная Толстому раздраженность». И совсем неудивительно, что Маклаков, будучи присяжным поверенным, с наибольшей грустью отмечает максимально негативное отношение в романе к адвокатуре, уделяя этому изрядную долю своего повествования.

Существуют еще, по меньшей мере, три специальных критических разбора «Воскресения» из юридического мира.

Первый, «Преступление — как наказание, а наказание — как преступление. Мотивы Толстовского Воскресения»318, написан А. С. Гольденвейзером319. Очерк, начинающийся с описания костра инквизиции в Мадриде в 1680 году, подводит читателя к тому, что понять смысл состоявшейся в отношении Масловой несправедливости можно будет много позже, так, как несправедливость костров инквизиции была понята много позже их затухания в Европе. В целом для автора роман является отправной точкой для общих рассуждений о несовершенстве сложившихся процессуальных порядков, без детального погружения в юридическую казуистику текста. Но вместе с тем, осуждение Масловой — это не неправильность судебной процедуры, а «плод того безучастия и своекорыстия в отношениях людей к своему несчастному ближнему, типичным выразителем коих является для Толстого в существующем строе уголовный суд вообще». Из частностей этой работы любопытно отметить, что, по Гольденвейзеру, в приватных разговорах «наши судьи находят удивительно верно изображенными в романе сенаторов; сенаторы же думают тоже про судей низшей инстанции».

Вторая работа, «“Воскресение” гр. Л. Н. Толстого и вопросы уголовного права»320, принадлежит перу Н. В. Рейнгардта321 и основывается на его речи, прочитанной в заседании Юридического общества при Императорском Казанском университете 14 октября 1902 года и обсуждавшейся на следующем заседании, уже 30 января 1903 года322. Автор защищает данное Толстым описание юридического мира, не считая его карикатурным (даже адвокаты, как он их видит в романе, не вызывают презрения), более того, он полагает, что Толстой не столько проявил себя как противник суда, сколько как обличитель его существенных недостатков. Однако в целом работа Рейнгардта — это, скорее, общие размышления об уголовном праве, наказании и правосудии и о том, как усовершенствовать их.

Наконец, «Дело правосудия в романе “Воскресение” гр. Л. Н. Толстого»323 Н. Г. Тальберга. Основная мысль этого произведения состоит в том, что суд не стоит подвергать столь сокрушительным нападкам — речь должна идти о его постепенном совершенствовании. Автор ставит своей задачей «критический разбор картины суда», поскольку картина эта «далеко не верна». При этом Толстой упрекается в незнании судебной практики и поверхностном знакомстве с теорией уголовного права, с его новейшими течениями (что, конечно же, не вполне верно). Процесс в суде первой инстанции подвергнут Тальбергом подробному разбору с указанием допущенных Толстым «технических невероятностей» с выводом о том, «что на самом деле порядок суда у нас в общем бесконечно лучше, чем описанный в романе».

СУД ПЕРВОЙ ИНСТАНЦИИ

V.

В коридорах суда уже шло усиленное движение, когда Нехлюдов вошел в него.

Сторожа то быстро ходили, то рысью даже, не поднимая ног от пола, но шмыгая ими, запыхавшись бегали взад и вперед с поручениями и бумагами. Пристава, адвокаты и судейские проходили то туда, то сюда, просители или подсудимые не под стражей уныло бродили у стен или сидели, дожидаясь.

— Где окружный суд? — спросил Нехлюдов у одного из сторожей.

— Какой вам? Есть гражданское отделение, есть судебная палата.

— Я присяжный.

— Уголовное отделение. Так бы и сказали. Сюда направо, потом налево и вторая дверь.

Нехлюдов пошел по указанию.

До начала событий, описанных в романе, в соответствии с Уставом уголовного судопроизводства должен был еще состояться «предварительный» отбор присяжных заседателей, на основании которого Нехлюдову и была направлена повестка.

Начиная с 1884 года, порядок «предварительного» отбора присяжных заседателей был следующий.

Статья 550 УУС: «За три недели до открытия судебных заседаний с присяжными заседателями, из очередного списка их назначаются по жребию, при открытых дверях присутствия, тридцать заседателей, для присутствования в течение всего периода заседаний. Сверх того, назначаются, тем же порядком, три запасных заседателя из особого о них списка. Предварительно приступа к вынутию жребия, суд, по выслушании заключения прокурора, исключает из списков тех лиц, которые, согласно имеющимся в виду его сведениям, не могут, по закону (учр. суд. уст., ст. 82), быть присяжными заседателями».

На практике механизм составления судебного присутствия с присяжными заседателями был достаточно сложен и многоступенчат, сводясь к составлению поочередно все более узких списков (от общего списка через очередной (годовой) и далее через периодический (квартальный или ежемесячный) к служебному (сессионному))324.

Статья 553 УУС: «Присяжные заседатели, избранные по жребию, извещаются о том повестками, установленными для вызова к предварительному следствию».

У указанной двери стояли два человека, дожидаясь: один был высокий, толстый купец, добродушный человек, который, очевидно, выпил и закусил и был в самом веселом расположении духа; другой был приказчик еврейского происхождения. Они разговаривали о цене шерсти, когда к ним подошел Нехлюдов и спросил, здесь ли комната присяжных.

— Здесь, сударь, здесь. Тоже наш брат, присяжный? — весело подмигивая, спросил добродушный купец. — Ну что же, вместе потрудимся, — продолжал он на утвердительный ответ Нехлюдова,— 2-й гильдии Баклашов, — сказал он, подавая мягкую широкую несжимающуюся руку, — потрудиться надо. С кем имею удовольствие?

Нехлюдов назвался и прошел в комнату присяжных.

В небольшой комнате присяжных было человек десять разного сорта людей. Все только пришли, и некоторые сидели, другие ходили, разглядывая друг друга и знакомясь. Был один отставной в мундире, другие в сюртуках, в пиджаках, один только был в поддевке.

На всех был, — несмотря на то, что многих это оторвало от дела и что они говорили, что тяготятся этим, — на всех был отпечаток некоторого удовольствия сознания совершения общественного важного дела.

Присяжные, кто познакомившись, а кто так, только догадываясь, кто — кто, разговаривали между собой о погоде, о ранней весне, о предстоящих делах. Те, кто не были знакомы, поспешили познакомиться с Нехлюдовым, очевидно считая это за особую честь. И Нехлюдов, как и всегда, среди незнакомых людей, принимал это как должное. Если бы его спросили, почему он считает себя выше большинства людей, он не мог бы ответить, так как вся его жизнь не являла никаких особенных достоинств. То же, что он выговаривал хорошо по-английски, по-французски и по-немецки, что на нем было белье, одежда, галстук и запонки от самых первых поставщиков этих товаров, никак не могло служить — он сам понимал — причиной признания своего превосходства. А между тем он несомненно признавал это свое превосходство и принимал выказываемые ему знаки уважения как должное и оскорблялся, когда этого не было. В комнате присяжных ему как-раз пришлось испытать это неприятное чувства от выказанного ему неуважения. В числе присяжных нашелся знакомый Нехлюдова. Это был Петр Герасимович (Нехлюдов никогда и не знал и даже немного хвастал тем, что не знает его фамилии), бывший учитель детей его сестры. Петр Герасимович этот кончил курс и был теперь учителем гимназии. Он всегда был невыносим Нехлюдову своей фамильярностью, своим самодовольным хохотом, вообще своей «коммунностью», как говорила сестра Нехлюдова.

— А, и вы попали, — с громким хохотом встретил Петр Герасимович Нехлюдова. — Не отвертелись?

— Я и не думал отвертываться, — строго и уныло сказал Нехлюдов.

— Ну, это гражданская доблесть. Погодите, как проголодаетесь да спать не дадут, не то запоете! — еще громче хохоча, заговорил Петр Герасимович.

В соответствии со ст. 633 УУС «судебное заседание по каждому делу должно происходить непрерывно, за исключением времени, необходимого для отдохновения». Судебная практика того времени не знала жестких временных рамок заседаний, и дела, начавшиеся слушанием в дневное время, могли продолжать разбираться поздно вечером и даже ночью. Так, в Московском окружном суде знаменитое дело об ограблении Рогожской богадельни слушалось свыше 19 часов — начиная с 12½ часов 11 января 1867 года и заканчивая 7 часами 43 минутами пополуночи, т. е. уже утром 12 января 1867 года. При кассации обвинительного приговора Сенат указал, что сама по себе длительность судебного заседания не составляет нарушения закона (решение № 1867/135) («…объяснения Гальперина о том, что решение это постановлено неправильно, вследствие утомления присяжных от продолжительности заседания, не заслуживает уважения, потому что в законе не определено, как долго может продолжаться одно заседание, и притом во время заседания об утомлении заседателей не было сделано заявлений ни ими самыми, ни подсудимым»).

Дело о групповом убийстве с шестью обвиняемыми на выездной сессии Тульского окружного суда в г. Ефремове (с 36, к слову, свидетелями) слушалось 13 декабря 1890 года с 11 часов утра до 3½ часов ночи следующего дня с двухчасовым перерывом на обед с 5 до 7 часов вечера325. Дело об исключенном из духовного звания сыне дьячка Матвее Кириллове Владимирском, обвиняемом в убийстве монаха Серафима и в краже (слушалось на выездной сессии Тульского окружного суда в селе Сергиевском), с более чем двадцатью свидетелями слушалось с перерывом на два часа с 11½ часов утра 30 июня 1872 года до 3 часов 50 минут утра следующего дня326.

В 1886 году Сенат отметил в связи с длительностью заседания следующее (решение № 1886/20): «Нарушение ст. 612 и 614 уст. угол. суд., обязывающих председателя суда предоставлять подсудимому всевозможные средства к оправданию, а присяжным заседателям все средства для обстоятельного рассмотрения дела, присяжный поверенный Герард327 усматривает в том, что он должен был начать защитительную речь после часа ночи, в такое время, когда он, вследствие утомления, не мог вести защиту, как бы следовало, о чем было известно председавшему. Из содержания удостоверенного судом 1 п. замечания защитника на протокол судебного заседания видно, что несмотря на выраженное присяжными заседателями после часа ночи желание продолжать заседание, председавший заявил защитнику, сославшемуся на утомление, что он отложит дело, если последний того потребует, но защитник от предъявления такого требования отказался. В виду сего, нельзя не признать, с одной стороны, что удовлетворение председавшим сказанного желания присяжных заседателей никакого нарушения ст. 614 уст. угол. суд. не составляет, а с другой, что защитник, отказавшись воспользоваться принадлежащим ему по закону правом требовать отсрочки заседания по случаю утомления, тем самым лишил себя права жаловаться на стеснение его в защите и, на этом основании, просить об отмене приговора». В этом же решении Сенат ссылается на циркуляр министерства юстиции 1885 года, которым рекомендовалось судам избегать слушать дела в позднее время, хотя и подчеркивает специально рекомендательный характер этого документа.

Поэтому Петр Герасимович и говорит Нехлюдову про «спать не дадут».

Понятно, что по делам, затягивавшимся более чем на день, суд делал перерывы «для отдохновения», но и в этом случае заседания, начинаясь рано утром, могли заканчиваться поздно вечером.

Так называемое «дело об убийстве в Гусевом переулке» слушалось Санкт-Петербургским окружным судом два дня, 22 и 23 января 1869 года. Первый день заседаний окончился во втором часу ночи с 22 на 23 января, заседание во второй день началось в 10 часов утра, а присяжные удалились для совещания в половине четвертого ночи с 23 на 24 января; вердикт они вынесли еще через два с половиной часа, т. е. где-то в шесть часов утра; резолюция суда по делу последовала еще через 15 минут328. В деле игумении Митрофании присяжные удалились для совещания в половине десятого вечера 19 октября 1874 года и вернулись с вердиктом через четыре часа, уже в половине второго ночи 20 октября329. И это была типичная практика судов того времени330.

При этом по значимым делам, растягивавшимся не на один день, присяжные заседатели оставлялись в здании суда на ночь331. Так, в деле игумении Митрофании в самом начале процесса «председатель заявил присяжным, что они во все время заседания, которое продолжится несколько дней, останутся в здании суда, а потому советовал им известить об этом, чрез курьеров суда, своих домашних, дабы каждый из них мог устроиться с теми удобствами, какие пожелает иметь»332.

В 1873 году Сенат разослал по судам циркулярный указ, которым предписал безусловно оставлять присяжных в суде на ночь по делам особой важности, т. е. по делам о преступлениях, влекущих уголовное наказание (а именно лишение всех прав состояния и альтернативно смертную казнь, каторжные работы или ссылку на поселение), по делам о преступлениях, хотя и не влекущих уголовное наказание, но особо важным по причине возбуждаемого ими интереса в той местности, где они слушаются, ввиду личности подсудимого, размеру вреда, общественному положению лиц, вовлеченных в дело, а также по делам, в которых можно предполагать возможность влияния на присяжных со стороны посторонних лиц. При этом роспуск присяжных по домам не мог быть произведен даже с согласия сторон в указанных делах (например, решения № 1868/499, № 1876/40), поскольку «ограждение присяжных от внешнего влияния есть мера, предпринятая для ограждения не прав сторон, а высших интересов правосудия» (решение № 1876/40).

Примером задействования этих правил может служить решение № 1884/13, в котором Сенат, с одной стороны, указал на особую важность дела (не угрожая подсудимым уголовным наказанием, оно было связано с хищением более чем 300 тыс. рублей, а один из подсудимых занимал известное положение в обществе), но, с другой, счел, что ввиду сознания почти всех подсудимых и розыска ¾ похищенной суммы, при данных обстоятельствах роспуск присяжных по домам на ночлег был возможен. В решении по делу о злоупотреблениях в Саратовско-Симбирском земельном банке (№ 1887/32), которое слушалось Тамбовским окружным судом с 4 июня по 3 июля 1887 года, Сенат указал, что хотя игра в карты присяжными заседателями по окончании заседаний (для развлечения и не на деньги), их дальние прогулки, катание на лодках и плавание в общественных купальнях могут рассматриваться как действия, несообразные с указом 1873 года, кассационного основания они не составляют ввиду отсутствия сведений о недозволенных сношениях присяжных с посторонними лицами.

Только в 1909 году Сенат (решение № 1909/3) радикально реформировал свою практику. В этом деле присяжные заседатели после первой ночи, проведенной в суде, на второй день заседания, перед объявлением перерыва для ночлега, заявили суду, что «проведя прошлую ночь в отведенных для них комнатах, они вследствие жары, духоты (дело происходило в Одессе в конце мая. — Г. Е.) и запаха нафталина, коим пропитаны были одеяла, почти не спали и чувствуют себя до того истомленными, что если им придется провести в суде и сегодняшнюю ночь, то они не ручаются за то, чтобы могли удержать на надлежащей высоте свое внимание к делу, тем более что трое из них чувствуют головную боль, которая при указанных условиях может усилиться и сделать их совершенно неспособными к исполнению возложенных на них обязанностей». Соответственно, присяжные были распущены на вторую ночь по домам, что и дало повод настаивать на кассации приговора. Однако Сенат, указав, что действительно роспуск присяжных по домам на ночлег в этом деле, угрожавшем подсудимой уголовным наказанием, составлял прямое нарушение циркулярного указа 1873 года, счел возможным пересмотреть на будущее свою практику (приговор не был кассирован). Аргументы Сената свелись к тому, что указ 1873 года был издан на заре становления суда присяжных, когда он еще не успел укорениться и вызывал подозрения; сейчас же, по прошествии многих лет, суд присяжных перестал быть иноземным нововведением, а потому правила могут быть смягчены. По всем категориям дел, по которым ранее ночлег в здании суда был обязателен, Сенат отменил это требование, рекомендовав председательствующим больше внимания уделять словесным внушениям присяжным о недопустимости сношений с посторонними лицами в ходе перерывов в заседаниях.

«Этот протоиереев сын сейчас станет мне “ты” говорить», подумал Нехлюдов и, выразив на своем лице такую печаль, которая была бы естественна только, если бы он сейчас узнал о смерти всех родных, отошел от него и приблизился к группе, образовавшейся около бритого высокого, представительного господина, что-то оживленно рассказывавшего. Господин этот говорил о процессе, который шел теперь в гражданском отделении, как о хорошо знакомом ему деле, называя судей и знаменитых адвокатов по имени и отчеству. Он рассказывал про тот удивительный оборот, который умел дать делу знаменитый адвокат и по которому одна из сторон, старая барыня, несмотря на то, что она была совершенно права, должна будет ни за что заплатить большие деньги противной стороне.

— Гениальный адвокат! — говорил он.

Его слушали с уважением, и некоторые старались вставить свои замечания, но он всех обрывал, как будто он один мог знать всё по-настоящему.

Несмотря на то, что Нехлюдов приехал поздно, пришлось долго дожидаться. Задерживал дело до сих пор неприехавший один из членов суда.

VI.

Председательствующий приехал в суд рано. Председательствующий был высокий, полный человек с большими седеющими бакенбардами. Он был женат, но вел очень распущенную жизнь, так же как и его жена. Они не мешали друг другу. Нынче утром он получил записку от швейцарки-гувернантки, жившей у них в доме летом и теперь проезжавшей с юга в Петербург, что она будет в городе между тремя и шестью часами ждать его в гостинице «Италия». И потому ему хотелось начать и кончить раньше заседание нынешнего дня с тем, чтобы до шести успеть посетить эту рыженькую Клару Васильевну, с которой у него прошлым летом на даче завязался роман.

Войдя в кабинет, он защелкнул дверь, достал из шкапа с бумагами с нижней полки две галтеры (гири) и сделал 20 движений вверх, вперед, вбок и вниз и потом три раза легко присел, держа галтеры над головой.

«Ничто так не поддерживает, как обливание водою и гимнастика», подумал он, ощупывая левой рукой с золотым кольцом на безымяннике напруженный бисепс правой. Ему оставалось еще сделать мулинэ (он всегда делал эти два движения перед долгим сидением заседания), когда дверь дрогнула. Кто-то хотел отворить ее. Председатель поспешно положил гири на место и отворил дверь.

— Извините, — сказал он.

В комнату вошел один из членов в золотых очках, невысокий, с поднятыми плечами и нахмуренным лицом.

— Опять Матвея Никитича нет, — сказал член недовольно.

— Нет еще, — надевая мундир, отвечал председатель. — Вечно опаздывает.

— Удивительно, как не совестно, — сказал член и сердито сел, доставая папиросы.

Член этот, очень аккуратный человек, нынче утром имел неприятное столкновение с женой за то, что жена израсходовала раньше срока данные ей на месяц деньги. Она просила дать ей вперед, но он сказал, что не отступит от своего. Вышла сцена. Жена сказала, что если так, то и обеда не будет, чтобы он и не ждал обеда дома. На этом он уехал, боясь, что она сдержит свою угрозу, так как от нее всего можно было ожидать. — «Вот и живи хорошей, нравственной жизнью, — думал он, глядя на сияющего, здорового, веселого и добродушного председателя, который, широко расставляя локти, красивыми белыми руками расправлял густые и длинные седеющие бакенбарды по обеим сторонам шитого воротника,— «он всегда доволен и весел, а я мучаюсь».

Вошел секретарь и принес какое-то дело.

— Очень вам благодарен, — сказал председатель и закурил папироску. — Какое же дело пустим первым?

— Да я думаю, отравление, — как будто равнодушно сказал секретарь.

Графики судебных заседаний в окружных судах составлялись заблаговременно.

Статья 586 УУС: «Вместе с распоряжениями о вызове в суд кого следует председатель суда назначает время и место судебного заседания по каждому делу, соображаясь с отдаленностью местопребывания вызываемых лиц, с временем, необходимым для приготовления к защите подсудимых, и с установленными периодами заседаний».

Статья 587 УУС: «О делах, назначенных к слушанию, составляется объявление, которое прибивается у дверей суда, как в месте постоянного его пребывания, так и в том месте, где судебное заседание временно открывается».

Статья 588 УУС: «Список делам, подлежащим решению с участием присяжных заседателей, публикуется в местных губернских ведомостях заблаговременно и, если не встретится к тому препятствий, не позже как за две недели до наступления каждого периода заседаний с присяжными заседателями».

Для примера возьмем совершенно произвольно «Виленские губернские ведомости» за весну 1888 года. В номере за 16 апреля опубликован список дел, подлежащих разрешению с участием присяжных заседателей в постоянном помещении Виленского окружного суда в г. Вильно со 2 по 14 мая 1888 года включительно. Среди них, например, на 4 мая запланировано три дела: о крестьянине Флориане Матвееве Лоздовском, обвиняемом в убийстве; об Осипе Мартинове Будревиче, обвиняемом в краже со взломом; о Фаддее Колышко и Екатерине Адамкович, обвиняемых в мошенничестве333.

Правда, неувязка в романе состоит в том, что, с одной стороны, обсуждается, какое дело пустить первым (что означает, что на этот день назначено несколько процессов, как то обычно и бывало334), но, с другой, сразу после процесса Масловой заседание суда прерывается и другие дела не слушаются.

«Критики» Толстого подмечали еще одну неточность: председатель не мог советоваться с секретарем, какое дело пустить первым, потому что первыми всегда пускались дела со всеми явившимися лицами, а это уже должно было быть известно не секретарю, а судебному приставу335.

— Ну, хорошо, отравление, так отравление, — сказал председатель, сообразив, что это такое дело, которое можно кончить до 4-х часов, а потом уехать. — А Матвея Никитича нет?

Дело об убийстве вполне могло быть окончено в суде присяжных за один день (и занять меньше всего «рабочего» времени суда в этот день). Так, процесс в Тульском окружном суде по обвинению крестьянки Матрены Трофимовой (Вашенцовой) в мужеубийстве, который наблюдал Толстой 30 марта 1870 года, начался в час дня (само заседание открылось в полдень, однако, судя по журналу судебных заседаний, сначала суд отложил слушанием дело о крестьянке Соколовой, обвиняемой в умышленном детоубийстве, за неприбытием эксперта336), к трем часам дня все свидетели (десять человек) и два эксперта уже были допрошены, и суд объявил перерыв для подготовки к прениям до пяти часов вечера; прения и вердикт состоялись в тот же день337 (после чего, если следовать журналу судебных заседаний, суд должен был успеть еще выслушать с присяжными дело о крестьянине Теникове, обвиняемом в грабеже338). Дело все той же крестьянки Соколовой слушалось 16 мая 1870 года; подсудимая была оправдана в детоубийстве, однако признана виновной в сокрытии трупа младенца и заслуживающей снисхождения и приговорена к трехнедельному аресту, а процесс с допросом трех свидетелей, врача-эксперта и чтением судебно-медицинских актов длился с трех часов дня до восьми с половиной часов вечера (с полуторачасовым перерывом)339. Дело мещанина Василия Маркова Голубина, обвинявшегося в убийстве своей жены (на слушании которого Толстой был отведен из-за нахождения его под следствием по «делу о быке») с пятью свидетелями, чтением (по требованию прокурора) акта осмотра и заключения врача слушалось 12 сентября 1872 года с 12 часов 35 минут с пятиминутным перерывом до 14 часов 30 минут340. Дело об убийстве с обвиняемым Иваном Романове Петрухином слушалось Тульским окружным судом 20 декабря 1875 года с 15 часов 15 минут до 18 часов 30 минут (с девятью свидетелями, одним экспертом и чтением протоколов осмотра трупа и заключений врачей)341. Дело об отравлении крестьянкой Акулиной Андреевой Тепловой своего мужа на каширской выездной сессии Тульского окружного суда с шестью свидетелями и чтением судебно-медицинских актов слушалось 18 декабря 1887 года с 10 часов 5 минут до 12 часов 10 минут342. Дело о крестьянине Демьяне Федорове Ушакове, обвиняемом в отравлении жены Анны Зотовой (затребованное Цуриковым для Толстого), слушалось на выездной сессии Тульского окружного суда по Богородицкому уезду 7 апреля 1894 года с 14 часов 30 минут до 16 часов 45 минут (с допросом 15 свидетелей и чтением судебно-медицинских документов)343. Дело в отношении крестьянки Ирины Степановой Фадеевой о покушении на отравление под председательством Давыдова в Тульском окружном суде слушалось 17 декабря 1894 года с 11 часов 5 минут до 14 часов 45 минут (девять свидетелей, чтение судебно-медицинских актов)344.

— Всё нет.

— А Бреве здесь?

— Здесь, — отвечал секретарь.

— Так скажите ему, если увидите, что мы начнем с отравления.

Бреве был тот товарищ прокурора, который должен был обвинять в этом заседании.

Статья 595 УУС определяла состав суда при рассмотрении дела с присяжными заседателями: «В судебном заседании должны присутствовать: 1) не менее трех судей, в том числе председатель суда или исправляющий его должность; 2) прокурор или его товарищ и 3) секретарь или его помощник».

Выйдя в коридор, секретарь встретил Бреве. Подняв высоко плечи, он, в расстегнутом мундире, с портфелем под мышкой, чуть не бегом, постукивая каблуками и махая свободной рукой так, что плоскость руки была перпендикулярна к направлению его хода, быстро шагал по коридору.

— Михаил Петрович просил узнать, готовы ли вы, — спросил у него секретарь.

— Разумеется, я всегда готов, — сказал товарищ прокурора. — Какое дело первое?

— Отравление.

— И прекрасно, — сказал товарищ прокурора, но он вовсе не находил этого прекрасным: он не спал всю ночь. Они провожали товарища, много пили и играли до 2 часов, а потом поехали к женщинам в тот самый дом, в котором шесть месяцев тому назад еще была Маслова, так что именно дело об отравлении он не успел прочесть и теперь хотел пробежать его. Секретарь же нарочно, зная, что он не читал дела об отравлении, посоветовал председателю пустить его первым. Секретарь был либерального, даже радикального образа мыслей человек. Бреве же был консервативен и даже, как все служащие в России немцы, особенно предан православию, и секретарь не любил его и завидовал его месту.

А. Ф. Кони оставил такие воспоминания о национальности и религиозном вопросе при рассмотрении Сенатом религиозных дел: «…в самом сенате существовала большая группа лиц, по разным основаниям стоявших за самую крутую расправу с несогласно мыслящими в делах веры и, следовательно, за оставление кассационных жалоб по этим делам без последствий… Вторая группа состояла из малодушных и трусов и была довольно многочисленна. К ней принадлежали преимущественно люди с немецкими фамилиями и неправославного вероисповедания, очевидно боявшиеся, что их могут заподозрить в потачке врагам православия345. Сюда же относились и добровольцы из русских. Я не могу забыть до сих пор сидевшего ближе всех к моему месту сенатора И. Г. Мессинга346, отличавшегося во время оно в судебной палате неутомимой ненавистью к запятым. Больной и близкий к смерти, с отвисшей нижней челюстью и идиотски раскрытым ртом на бледном и тупом лице, он оживлялся лишь, когда нужно было подать свой голос за то, чтобы оставить в силе какой-нибудь бесчеловечный приговор о сектанте или “оскорбителе веры”. В этой группе доходило до того, что нашелся сенатор А. А. Арцимович347, который в явное умаление достоинства сената и в явное противоречие точному смыслу закона возбуждал вопрос о том, имеет ли он право, как католик, участвовать в кассационном рассмотрении дел, касающихся православной церкви. Когда этот прием “нехождения на суд нечестивых” не удался, то этот брат благороднейшего Виктора Антоновича348… стал вотировать за утверждение возмутительных приговоров, ссылаясь на то, что он, как инославный, не считает себя компетентным в законах, направленных на защиту православия, и потому считает себя нравственно обязанным умывать руки пред приговорами православных судов. Я помню, как в 1901 или 1902 году А. М. Бобрищев-Пушкин349 — человек с возвышенной и чуткой душой, — дававший заключение в III Отделении кассационного сената, плакал у меня в кабинете, рассказывая об оставлении без последствий, вопреки его заключению, жалобы старообрядца, осужденного с вопиющим нарушением внутреннего смысла закона, вследствие увертливости А. А. Арцимовича»350.

— Ну, а как же о скопцах? — спросил секретарь.

— Я сказал, что не могу, — сказал товарищ прокурора, — за отсутствием свидетелей, так и заявлю суду.

В соответствии со ст. 640 УУС «если не все вызванные свидетели окажутся налицо, то суд, по выслушании объяснений сторон о том, можно ли производить судебное следствие в отсутствие неявившихся свидетелей, постановляет определение или об отсрочке судебного заседания по делу, назначенному к слушанию, или о рассмотрении дела, несмотря на неявку некоторых свидетелей».

Окончательно вопрос об отсрочке судебного заседания решал суд, и кассационная практика Сената достаточно жестко ограничивала свободу усмотрения в этом случае детально разработанными правилами, связанными в том числе с оценкой судом существенности показаний свидетеля для дела.

— Да ведь всё равно…

— Не могу, — сказал товарищ прокурора и, так же махая рукой, пробежал в свой кабинет.

Он откладывал дело о скопцах за отсутствием совсем неважного и ненужного для дела свидетеля только потому, что дело это, слушаясь в суде, где состав присяжных был интеллигентный, могло кончиться оправданием. По уговору же с председателем дело это должно было перенестись на сессию уездного города, где будут больше крестьяне, и потому больше шансов обвинения.

Оценка «неважности и ненужности» показаний свидетеля, как сказано выше, принадлежала суду.

Что же касается переноса дела на выездную уездную сессию, то в соответствии со ст. 138 УСУ «заседания окружных судов для решения дел уголовных открываются не только в городах, в коих находятся сии суды, но и в других местах, к их округам принадлежащих». Соответственно, видимо, изначально дело «о скопцах» было назначено к слушанию в месте постоянного пребывания окружного суда, а затем перенесено на выездную сессию. На выездные сессии могли переноситься также дела, совершенные в иных уездах судебного округа, и это не рассматривалось как нарушение закона351.

Практика переноса дел о религиозных преступлениях на выездные уездные сессии была широко распространенной. А. Ф. Кони так вспоминал об этом (и, возможно, рассказывал Толстому): «Вторым элементом, затруднявшим защиту веротерпимости, были, к сожалению, наши уездные присяжные заседатели, которые вовсе не оправдывали мнение о религиозной терпимости русского народа, особливо в делах о совращении в ереси и раскол. Из полного отсутствия протестов прокурорского надзора по этим делам можно было с достаточным основанием заключить, что в этих случаях придание суду неминуемо сопровождалось обвинительным приговором, а в делах, доходивших до сената, по жалобам осужденных, я не помню ни одного случая, когда присяжные дали бы снисхождение»352.

Когда Толстой в 1870 году исполнял обязанности присяжного заседателя на уездной сессии, его личное наблюдение о таком деле подтверждает справедливость мнения Кони: «В Крапивне судили старого скопца за оскопление молодого. Я был за освобождение, купцы — против. Почтмейстер Н-ский решил в их <скопцов> пользу…»353.

Движение по коридору все усиливалось. Больше всего народа было около залы гражданского отделения, в которой шло то дело, о котором говорил представительный господин присяжным, охотник до судейских дел. В сделанный перерыв из этой залы вышла та самая старушка, у которой гениальный адвокат сумел отнять ее имущество в пользу дельца, не имевшего на это имущество никакого права, — это знали и судьи, а тем более истец и его адвокат; но придуманный ими ход был такой, что нельзя было не отнять имущество у старушки и не отдать его дельцу. Старушка была толстая женщина в нарядном платье и с огромными цветами на шляпке. Она, выйдя из двери, остановилась в коридоре и, разводя толстыми, короткими руками, всё повторяла: «что ж это будет? Сделайте милость! Что ж это?», обращаясь к своему адвокату. Адвокат смотрел на цветы на ее шляпке и не слушал ее, что-то соображая.

Вслед за старушкой из двери залы гражданского отделения, сияя пластроном широко раскрытого жилета и самодовольным лицом, быстро вышел тот самый знаменитый адвокат, который сделал так, что старушка с цветами осталась не при чем, а делец, давший ему 10 тысяч рублей, получил больше 100 тысяч. Все глаза обратились на адвоката, и он чувствовал это и всей наружностью своей как бы говорил: «не нужно никаких выражений преданности», и быстро прошел мимо всех.

VII.

Наконец приехал и Матвей Никитич, и судебный пристав, худой человек с длинной шеей и походкой на бок и также на бок выставляемой нижней губой, вошел в комнату присяжных.

Судебный пристав этот был честный человек, университетского образования, но не мог нигде удержаться на месте, потому что пил запоем. Три месяца тому назад одна графиня, покровительница его жены, устроила ему это место, и он до сих пор держался на нем и радовался этому.

— Что же, господа, собрались все? — сказал он, надевая pince-nez и глядя через него.

— Все, кажется, — сказал веселый купец.

— Вот поверим, — сказал судебный пристав и, достав из кармана лист, стал перекликать, глядя на вызываемых то через pince-nez, то сквозь него.

— Статский советник И. М. Никифоров.

— Я, — сказал представительный господин, знавший все судейские дела.

— Отставной полковник Иван Семенович Иванов.

— Здесь, — отозвался худой человек в отставном мундире.

— Купец 2-й гильдии Петр Баклашов.

— Есть, — сказал добродушный купец, улыбаясь во весь рот. — Готовы!

— Гвардии поручик князь Дмитрий Нехлюдов.

— Я, — отвечал Нехлюдов.

Судебный пристав особенно учтиво и приятно, глядя поверх pince-nez, поклонился, как будто выделяя его этим от других.

— Капитан Юрий Дмитриевич Данченко, купец Григорий Ефимович Кулешов, и т. д., и т. д.

Все, кроме двух, были в сборе.

— Теперь пожалуйте, господа, в залу, — приятным жестом указывая на дверь, сказал пристав.

Все тронулись и, пропуская друг друга в дверях, вышли в коридор и из коридора в залу заседания.

Зала суда была большая, длинная комната. Один конец ее был занят возвышением, к которому вели три ступеньки. На возвышении посередине стоял стол, покрытый зеленым сукном с более темной зеленой бахромой. Позади стола стояли три кресла с очень высокими дубовыми резными спинками, а за креслами висел в золотой раме яркий портрет во весь рост генерала в мундире и ленте, отставившего ногу и держащегося за саблю. В правом углу висел киот с образом Христа в терновом венке и стоял аналой, и в правой же стороне стояла конторка прокурора. С левой стороны, против конторки, был в глубине столик секретаря, а ближе к публике — точеная дубовая решетка и за нею еще не занятая скамья подсудимых. С правой стороны на возвышении стояли в два ряда стулья тоже с высокими спинками для присяжных, внизу столы для адвокатов. Всё это было в передней части залы, разделявшейся решеткой надвое. Задняя же часть вся занята была скамьями, которые, возвышаясь один ряд над другим, шли до задней стены. В задней части залы, на передних лавках, сидели четыре женщины, в роде фабричных или горничных, и двое мужчин, тоже из рабочих, очевидно подавленных величием убранства залы и потому робко перешептывавшихся между собой.

Описание залы заседаний и внутренних помещений окружного суда очень похоже в романе на внутренние помещения Тульского окружного суда354.

Относительно портрета «генерала в мундире и ленте, отставившего ногу и держащегося за саблю» можно предложить уточнение — в зале должен был висеть портрет Государя Императора.

Справедливости ради, нужно отметить, что в цензурированном первом издании романа в России, в журнале «Нива», фразы «а за креслами висел в золотой раме яркий портрет во весь рост генерала в мундире и ленте, отставившего ногу и держащегося за саблю» нет355. Портрет «генерала» встречается в одной из рукописей романа, где он упоминается как портрет государя с параллельным указанием в скобочках «генерала»356, и в издании романа 1915 года357; при издании романа в 1933 году редакторы вместо «государя» оставили «генерала», ошибочно сочтя это слово из двух точнее отражающим мысль Толстого358.

Скоро после присяжных судебный пристав односторонней походкой вышел на середину и громким голосом, которым он точно хотел испугать присутствующих, прокричал:

— Суд идет!

Все встали, и на возвышение залы вышли судьи: председательствующий с своими мускулами и прекрасными бакенбардами; потом мрачный член суда в золотых очках, который теперь был еще мрачнее оттого, что перед самым заседанием он встретил своего шурина, кандидата на судебные должности, который сообщил ему, что он был у сестры, и сестра объявила ему, что обеда не будет.

Статьей 11 УСУ предусматривался особый корпус лиц, находящихся при судебных местах: кандидаты на должности по судебному ведомству359.

Кандидатами могли быть окончившие курс юридических наук в высших учебных заведениях, а также лица, имеющие аттестаты о выдержании экзамена в сих науках (ст. 407). Кандидаты не получали жалования от правительства, но считались состоящими в государственной службе. Они раскреплялись по членам судов или прокуратуре (ст. 413) и могли при недостатке судебных следователей выполнять их функции (ст. 415)360. В дальнейшем они могли занимать должности в секретариате суда (ст. 211), а по истечении четырех лет они претендовать уже на должности судебных следователей (при условии достижения 25-летнего возраста) и товарищей прокурора окружного суда (независимо от возрастного ценза) (ст. 205). При определенных обстоятельствах они могли выступать защитниками (ст. 416).

— Так что, видно, в кабачок поедем, — сказал шурин смеясь.

— Ничего нет смешного, — сказал мрачный член суда и сделался еще мрачнее.

И наконец третий член суда, тот самый Матвей Никитич, который всегда опаздывал, — этот член был бородатый человек с большими, вниз оттянутыми, добрыми глазами. Член этот страдал катаром желудка и с нынешнего утра начал, по совету доктора, новый режим, и этот новый режим задержал его нынче дома еще дольше обыкновенного. Теперь, когда он входил на возвышение, он имел сосредоточенный вид, потому что у него была привычка загадывать всеми возможными средствами на вопросы, которые он задавал себе. Теперь он загадал, что если число шагов до кресла от двери кабинета будет делиться на три без остатка, то новый режим вылечит его от катара, если же не будет делиться, то нет. Шагов было двадцать шесть, но он сделал маленький шажок и ровно на двадцать седьмом подошел к креслу.

Фигуры председателя и членов, вышедших на возвышение в своих расшитых золотом воротниках мундиров, были очень внушительны. Они сами чувствовали это, и все трое, как бы смущенные своим величием, поспешно и скромно опуская глаза, сели на свои резные кресла за покрытый зеленым сукном стол, на котором возвышался треугольный инструмент с орлом, стеклянные вазы, в которых бывают в буфетах конфеты, чернильница, перья, и лежала бумага чистая и прекрасная и вновь очиненные карандаши разных размеров. Вместе с судьями вошел и товарищ прокурора. Он также поспешно, с портфелем под мышкой, и так же махая рукой, прошел к своему месту у окна и тотчас же погрузился в чтение и пересматривание бумаг, пользуясь каждой минутой для того, чтобы приготовиться к делу. Прокурор этот только что четвертый раз обвинял. Он был очень честолюбив и твердо решил сделать карьеру, и потому считал необходимым добиваться обвинения по всем делам, по которым он будет обвинять. Сущность дела об отравлении он знал в общих чертах и составил уже план речи, но ему нужны были еще некоторые данные, и их то он теперь поспешно и выписывал из дела.

Очередную неточность здесь подмечали «критики» Толстого: с момента открытия заседания дело не выходит из рук секретаря и не может быть передано прокурору361.

В описании судейского стола Толстой упоминает про «треугольный инструмент с орлом»362. Речь идет о так называемом «зерцале закона», введенном в обиход еще Императором Петром I Великим363. В Указе от 17 апреля 1722 г. «О хранении прав гражданских, о невершении дел против Регламентов, о невыписывании в докладе что уже напечатано и о имении сего указа во всех судных местах на столе, под опасением штрафа» было, говоря в общем, строго указано судьям и вообще всем государственным чиновникам следовать закону. И как напоминание этого было предписано иметь текст указа всегда перед глазами: «…также по данному образцу в Сенате доски с подножием, на которую оной напечатанной указ наклеить, и всегда во всех местах, начав от Сената, даже до последних судных мест, иметь на столе, яко зеркало, пред очми судящих»364.

В обиходе использовались разные формы «зерцала», и у Толстого речь идет о трехгранной призме, увенчанной императорским орлом. На трех гранях этой призмы, помимо Указа 1722 года, воспроизводились еще тексты Указов от 21 января 1724 г. «О соблюдении благочиния во всех судных местах судьям и подсудимым и о наказании за бесчинство»365 и от 22 января 1724 г. «О важности Государственных уставов и неотговорке судьям неведением Законов, по производимым делам под опасением штрафа»366.

О зерцале как атрибуте отправления правосудия Толстой потом упомянет и в главе про Сенат.

Секретарь сидел на противоположном конце возвышения и, подготовив все те бумаги, которые могут понадобиться для чтения, просматривал запрещенную статью, которую он достал и читал вчера. Ему хотелось поговорить об этой статье с членом суда с большой бородой, разделяющим его взгляды, и прежде разговора хотелось ознакомиться с нею.

VIII.

Председатель, просмотрев бумаги, сделал несколько вопросов судебному приставу и секретарю и, получив утвердительные ответы, распорядился о приводе подсудимых. Тотчас же дверь за решеткой отворилась, и вошли в шапках два жандарма с оголенными саблями, а за ними сначала один подсудимый, рыжий мужчина с веснушками, и две женщины. Мужчина был одет в арестантский халат, слишком широкий и длинный для него. Входя в суд, он держал руки с оттопыренными большими пальцами, напряженно вытянутыми по швам, придерживая этим положением спускавшиеся слишком длинные рукава. Он, не взглядывая на судей и зрителей, внимательно смотрел на скамью, которую обходил. Обойдя ее, он аккуратно, с края, давая место другим, сел на нее и, вперив глаза в председателя, точно шепча что-то, стал шевелить мускулами в щеках. За ним вошла немолодая женщина, также одетая в арестантский халат. Голова женщины была повязана арестантской косынкой, лицо было серо-белое, без бровей и ресниц, но с красными глазами. Женщина эта казалась совершенно спокойной. Проходя на свое место, халат ее зацепился за что-то, она старательно, не торопясь, выпростала его и села.

Третья подсудимая была Маслова.

Как только она вошла, глаза всех мужчин, бывших в зале, обратились на нее и долго не отрывались от ее белого с черными глянцевито-блестящими глазами лица и выступавшей под халатом высокой груди. Даже жандарм, мимо которого она проходила, не спуская глаз, смотрел на нее, пока она проходила и усаживалась, и потом, когда она уселась, как будто сознавая себя виновным, поспешно отвернулся и, встряхнувшись, уперся глазами в окно прямо перед собой.

Председатель подождал, пока подсудимые заняли свои места, и, как только Маслова уселась, обратился к секретарю.

Здесь Толстой выпускает немаловажный момент, точнее, он его переносит на чуть более позднюю стадию процесса, а именно установление личности подсудимых367.

По мнению «критиков» Толстого, «автор картинно передает опрос председательствующим подсудимых об их личности уже по составлении присутствия присяжных, тогда как на самом деле порядок обратный, но для автора это представляется необходимым потому, что Нехлюдов, попав в состав присяжных и сидя против подсудимых, поневоле со всем вниманием приглядывается к ним и при этом опросе узнает Маслову, если же опрос этот имел бы место до выбора присяжных, то Нехлюдов мог бы и не обратить на Маслову внимания…»368.

Статья 636 УУС: «В назначенное для слушания дела время, председатель суда, удостоверясь, что все должностные лица, обязанные присутствовать в судебном заседании, находятся налицо, открывает заседание, объявляет, какое дело подлежит рассмотрению, и приказывает ввести подсудимого в залу заседания».

Статья 637 УУС: «Подсудимый занимает в зале заседания назначенное ему место, а если состоит под стражею, то и в присутствии суда оставляется под ея охраной».

Статья 638 УУС: «Председатель суда предлагает подсудимому вопросы о его имени, отчестве, фамилии или прозвище, звании, летах, вероисповедании, жительстве и занятиях, а также о том, получил ли он копию обвинительного акта или жалобы частного обвинителя».

Кассационная практика Сената специально подчеркивала важность опроса подсудимых в присутствии присяжных заседателей (решения № 1867/178, 1870/325, 1871/1260).

Началась обычная процедура: перечисление присяжных заседателей, рассуждение о неявившихся, наложение на них штрафов и решение о тех, которые отпрашивались, и пополнение неявившихся запасными. Потом председатель сложил билетики, вложил их в стеклянную вазу и стал, немного засучив шитые рукава мундира и обнажив сильно поросшие волосами руки, с жестами фокусника, вынимать по одному билетику, раскатывать и читать их. Потом председатель спустил рукава и предложил священнику привести заседателей к присяге.

И здесь Толстым несколько нарушается последовательность: прежде составления коллегии присяжных заседателей следовало установить наличность вызванных к заседанию свидетелей и решить вопрос о возможности слушания дела в отсутствие неявившихся свидетелей.

Только после этого — если суд приходил к выводу о возможности слушать дело в отсутствие неявившихся свидетелей — мог начаться отбор присяжных заседателей.

Следует особо отметить, что в романе в первый и второй день заседания как бы «смешиваются» две процедуры отбора присяжных заседателей: в первый день отбор происходит по правилам, существовавшим до 1894 года, а во второй — по правилам, которые были введены начиная с 1894 года.

Далее излагается процедура, существовавшая до 1894 года.

Статья 646 УУС: «Пред слушанием дела, подлежащего рассмотрению присяжных заседателей, председатель суда приводит в известность: все ли приглашенные в суд заседатели находятся налицо».

Статья 647 УУС: «Заседатель, явившийся ко времени открытия заседания, но имеющий законные причины к отлучке или к устранению себя от решения дела по отношениям его к подсудимому или потерпевшему от преступления (ст. 600), увольняется судом от заседания».

Интересно отметить, что если бы опрос имел место до составления присутствия присяжных заседателей, то Нехлюдов, узнав по итогам опроса Маслову, не мог бы заявить о самоотводе в порядке ст. 647 УУС, поскольку ст. 600 УУС в качестве «законных причин» не предус­матривала, скажем так, иных личных причин к отводу. Поэтому в кассационной практике, например, дружеские отношения с подсудимым не рассматривались как основание к самоотводу (решение № 1870/164), хотя, будучи объявленными публично, могли стать основанием к отводу в порядке ст. 655 УУС. Интересно отметить, что «сокрытие» Нехлюдовым его особых отношений с Масловой не могло стать основанием к кассации приговора ввиду незаконности состава присяжных заседателей.

Статья 648 УУС: «Если наличное число заседателей окажется менее тридцати369, то Председатель суда делает распоряжение о пополнении их списка, по жребию, из числа запасных заседателей».

Статья 649 УУС: «По рассмотрении доставленных неявившимися заседателями объяснений и по выслушании заключения прокурора суд налагает определенное в законе (ст. 651 и 652) взыскание на тех из них, которые, быв вызваны установленным порядком, не представили законных причин неявки».

Статья 650 УУС: «Законными причинами неприбытия в суд присяжных признаются, сверх означенных в статье 388-й, еще следующие препятствия: 1) командировка или особенное поручение по службе; 2) несвоевременное получение повестки о вызове в суд, позже, чем за неделю до открытия заседания; 3) внезапные по хозяйству, торговле или промышленности случаи, в коих отсутствие хозяина может привести к неизбежному разорению, и 4) необходимость присутствовать, в качестве гласных, в губернских и уездных земских собраниях на время их заседаний».

Статья 651 УУС: «Присяжный заседатель за неявку в суд по вызову без законных причин подвергается денежному взысканию: в первый раз — от десяти до ста рублей, а во второй раз — от двадцати до двухсот рублей».

Статья 652 УУС: «Присяжный заседатель, оказавшийся неисправным в третий раз, предается суду и подвергается по судебному приговору сверх денежного взыскания от тридцати до трехсот рублей, лишению права участвовать в выборах и быть избираемым в должности, требующие общественного доверия».

Поэтому слова княжны Корчагиной — «à moins que vous ne soyez disposé à payer à la cour d’assises les 300 roubles d’amende, que vous vous refusez pour votre cheval, за то, что не явились во-время» — не совсем точны. На первый раз Нехлюдов должен был бы заплатить штраф от десяти до ста рублей.

В 1887 году (закон был принят именно 28 апреля, в день суда) размер штрафа был повышен и составил от десяти до 200 рублей на первый и второй случай неявки; ответственность за третью неявку была внесена в Уложение о наказаниях уголовных и исправительных370. Статья 652 УУС стала предусматривать правило о включении неявившегося, в том числе по уважительной причине, присяжного заседателя в список присяжных заседателей на один из следующих периодов.

Статья 655 УУС: «Присяжные заседатели могут быть отводимы сторонами без объяснения причин отвода, который производится вычеркиванием на списке имен отводимых заседателей».

В романе этот момент выпущен, хотя маловероятно, чтобы Нехлюдов в виду его социального положения был бы немотивированно отведен сторонами.

Статья 656 УУС: «Прокурор или частный обвинитель имеет право отвести не более трех заседателей. Такое же право принадлежит подсудимому, а если их несколько, — то всем им вместе»371.

Статья 657 УУС: «Если подсудимых несколько, то отвод ими заседателей производится по взаимному согласию, а в случае разногласия — по разделению между ними числа отводимых поровну, когда это возможно, или же по большинству голосов, или по жребию».

Статья 658 УУС: «Из числа неотведенных лиц, если их окажется не менее восемнадцати, назначаются по жребию, для решения дела, двенадцать комплектных и двое запасных присяжных заседателей»372.

Статья 659 УУС: «Для составления присутствия присяжных заседателей по жребию, председатель суда опускает билеты неотведенных в ящик, перемешивает их и потом вынимает по одному четырнадцать билетов, провозглашая каждое вынутое имя».

Сенатская практика оставила следующие примеры допустимой и нет жеребьевки присяжных. Так, отбор заседателей без урны не составляет нарушения закона при условии, что председательствующий не видел фамилий в отбираемых билетах (решение № 1872/1629), однако недопустима жеребьевка путем дощечек с номерами присяжных (решение № 1873/648), посредством шариков с номерами (решение № 1874/180), с помощью шляпы (решение № 1874/375).

Толстой указывает на стеклянную вазу. Этот способ жеребьевки в первое время признавался хотя и нарушающим ст. 659 УУС, однако при условии, что фамилии присяжных не были видны при вынимании билетиков с их именами, отмену приговора не влек (решение № 1868/264).

Правда, в циркулярном указе Уголовного кассационного департамента от 28 мая 1874 г. было окончательно предписано проводить жеребьевку только с помощью закрытых ящиков, и никакие соображения, как указал Сенат, как-то ветхость ящиков, затруднительность их перевозки, желание ускорить выбор и т. п., не могли служить основанием к отступлению от этого порядка.

Статья 660 УУС: «Вынутые по жребию имена заседателей вносятся секретарем в список присутствия присяжных, который, по поверке с оставшимися в ящике билетами, скрепляется им, подписывается судьями и провозглашается во всеуслышание».

Статья 661 УУС: «Первые двенадцать заседателей по списку составляют присутствие присяжных, а последние двое, хотя и должны находиться в судебном заседании, но в состав присутствия поступают лишь в случае выбытия кого-либо из двенадцати до постановления ими решения».

Применительно к этому этапу «критики» Толстого указывали, что — даже забывая о заблаговременном представлении списка присяжных заседателей подсудимым — «председательствовавший вынимал из вазы билеты с именами присяжных и читал их, … фамилию Нехлюдова должен был еще раз провозгласить и секретарь при чтении списка выбранных присяжных. Признание Масловой Нехлюдова не входило, очевидно, в цель автора, а потому и двойное оглашение перед ней хорошо памятной фамилии не вызвало ее внимания, хотя трудно допустить, чтобы она не встрепенулась всей душой при первом слоге фамилии своего соблазнителя, не стала искать его среди своих судей и в конце концов не признала бы его»373.

Старичок-священник, с опухшим желто-бледным лицом, в коричневой рясе с золотым крестом на груди и еще каким-то маленьким орденом, приколотым сбоку на рясе, медленно под рясой передвигая свои опухшие ноги, подошел к аналою, стоящему под образом.

Присяжные встали и, толпясь, двинулись к аналою.

— Пожалуйте, — проговорил священник, потрогивая пухлой рукой свой крест на груди и ожидая приближения всех присяжных.

Священник этот священствовал 46 лет и собирался через три года отпраздновать свой юбилей так же, как его недавно отпраздновал соборный протоиерей. В окружном же суде он служил со времени открытия судов и очень гордился тем, что он привел к присяге несколько десятков тысяч человек, и что в своих преклонных годах он продолжал трудиться на благо церкви, отечества и семьи, которой он оставит, кроме дома, капитал не менее тридцати тысяч в процентных бумагах. То же, что труд его в суде, состоящий в том, чтобы приводить людей к присяге над Евангелием, в котором прямо запрещена присяга, был труд нехороший, никогда не приходило ему в голову, и он не только не тяготился этим, но любил это привычное занятие, часто при этом знакомясь с хорошими господами. Теперь он не без удовольствия познакомился с знаменитым адвокатом, внушавшим ему большое уважение тем, что за одно только дело старушки с огромными цветами на шляпке он получил десять тысяч рублей.

Толстой имеет в виду фрагмент из Нагорной проповеди Иисуса Христа: «Еще слышали вы, что сказано древним: не преступай клятвы, но исполняй пред Господом клятвы твои. А Я говорю вам: не клянись вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий; ни землею, потому что она подножие ног Его; ни Иерусалимом, потому что он город великого Царя; ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или черным» (Мф 5:33–36).

Когда присяжные все взошли по ступенькам на возвышение, священник, нагнув на бок лысую и седую голову, пролез ею в насаленную дыру епитрахили и, оправив жидкие волосы, обратился к присяжным:

— Правую руку поднимите, а персты сложите так вот, — сказал он медленно старческим голосом, поднимая пухлую руку с ямочками над каждым пальцем и складывая эти пальцы в щепоть. — Теперь повторяйте за мной, — сказал он и начал: — Обещаюсь и клянусь всемогущим Богом, пред святым Его Евангелием и животворящим крестом Господним, что по делу, по которому… — говорил он, делая перерыв после каждой фразы. — Не опускайте руки, держите так, — обратился он к молодому человеку, опустившему руку, — что по делу, по которому…

Представительный господин с бакенбардами, полковник, купец и другие держали руки с сложенными перстами так, как этого требовал священник, как будто с особенным удовольствием, очень определенно и высоко, другие как будто неохотно и неопределенно. Одни слишком громко повторяли слова, как будто с задором и выражением, говорящим: «а я всё-таки буду и буду говорить», другие же только шептали, отставали от священника и потом, как бы испугавшись, не во-время догоняли его; одни крепко-крепко, как бы боясь, что выпустят что-то, вызывающими жестами держали свои щепотки, а другие распускали их и опять собирали. Всем было неловко, один только старичок-священник был несомненно убежден, что он делает очень полезное и важное дело. После присяги председатель предложил присяжным выбрать старшину. Присяжные встали и, теснясь, прошли в совещательную комнату, где почти все они тотчас достали папиросы и стали курить. Кто-то предложил старшиной представительного господина, и все тотчас же согласились и, побросав и потушив окурки, вернулись в залу. Выбранный старшина объявил председателю, кто избран старшиной, и все опять, шагая через ноги друг другу, уселись в два ряда на стулья с высокими спинками.

Статья 664 УУС: «По составлении присутствия присяжных председатель суда распоряжается о приводе их к присяге каждого по обряду его вероисповедания».

Статья 665 УУС: «Пред присягой заседателей все находящиеся в зале заседания должностные и частные лица встают со своих мест и выслушивают присягу стоя».

Статья 666 УУС: «Священник по внушении заседателям святости присяги читает пред ними следующее клятвенное обещание: “Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред Святым Его Евангелием и Животворящим Крестом Господним в том, что по делу, по которому я избран присяжным заседателем, приложу всю силу разумения моего к тщательному рассмотрению как обстоятельств, уличающих подсудимого, так и обстоятельств, его оправдывающих, и подам решительный голос согласно с тем, что увижу и услышу на суде по сущей правде и убеждению моей совести, не оправдывая виновного и не осуждая невинного, памятуя, что я во всем этом должен дать ответ пред законом и пред Богом на страшном суде Его. В удостоверение сего целую Слова и Крест Спасителя моего. Аминь”. Каждый присягающий, прикладываясь к Кресту и Евангелию, произносит вслух “клянусь”».

Судя по тексту романа, священник не внушил присяжным заседателям «святость присяги», т. е. не рассказал об этом подробно. По многочисленной сенатской практике, это не составляло кассационного повода (решения № 1869/895 и др.).

Статья 667 УУС: «Заседатели неправославного исповедания приводятся к присяге согласно с догматами и обрядами их веры духовным лицом их вероисповедания».

Толстой говорит о «приказчике еврейского происхождения», который, видимо, был православным, поскольку по роману все присяжные заседатели приводятся к присяге по православному обряду (хотя в записной книжке за лето 1895 года он специально отмечает, видимо, про особенности присяги еврея).

Статья 668 УУС: «Когда в месте заседания суда не окажется духовного лица того иноверного исповедания, к коему принадлежит кто-либо из заседателей, то он приводится к присяге председателем суда».

Статья 669 УУС «От лиц, принадлежащих к вероучениям, не приемлющим присяги, отбирается только торжественное обещание, соответствующее присяге».

Статья 670 УУС: «Присяжные заседатели для управления их совещаниями избирают из среды себя старшину из числа грамотных лиц».

Это требование очевидно обусловливалось обязанностью старшины записывать ответы присяжных; грамотность при этом обязательным требованием к рядовому присяжному заседателю не была.

В рассказе А. Ф. Кони его герой был избран старшиной присяжных заседателей; то же произошло с Нехлюдовым в одной из ранних редакций374, однако впоследствии он становится рядовым присяжным375.

Все шло без задержек, скоро и не без торжественности, и эта правильность, последовательность и торжественность, очевидно, доставляли удовольствие участвующим, подтверждая в них сознание, что они делают серьезное и важное общественное дело. Это чувство испытывал и Нехлюдов.

Как только присяжные уселись, председатель сказал им речь об их правах, обязанностях и ответственности. Говоря свою речь, председатель постоянно переменял позу: то облокачивался на левую, то на правую руку, то на спинку, то на ручки кресел, то уравнивал края бумаги, то гладил разрезной нож, то ощупывал карандаш.

Права их, по его словам, состояли в том, что они могут спрашивать подсудимых через председателя, могут иметь карандаш и бумагу и могут осматривать вещественные доказательства. Обязанность состояла в том, чтобы они судили не ложно, а справедливо. Ответственность же их состояла в том, что в случае несоблюдения тайны совещаний и установления сношений с посторонними они подвергались наказанию.

Все слушали с почтительным вниманием. Купец, распространяя вокруг себя запах вина и удерживая шумную отрыжку, на каждую фразу одобрительно кивал головою.

Статья 671 УУС: «Председатель суда объясняет присяжным заседателям их права, обязанности и ответственность, поставляя им на вид правила, изложенные в нижеследующих статьях».

Статья 672 УУС: «При судебном следствии присяжные заседатели имеют равное с судьями право как на осмотр следов преступления, поличного и других вещественных доказательств, так и на предложение чрез председателя суда допрашиваемым лицам вопросов».

Статья 673 УУС: «Присяжные заседатели могут во всяком положении дела просить председателя суда разъяснить им содержание прочитанных на суде документов, признаки, коими определяется в законе преступление, приписываемое подсудимому, и вообще все для них непонятное».

Статья 674 УУС: «Присяжным заседателям во время судебного заседания не запрещается делать письменные заметки».

Однако книг, включая сборников законов, присяжным заседателям иметь при себе не позволялось (решение № 1869/959).

Статья 675 УУС: «Присяжные заседатели не должны ни отлучаться из зала заседания, ни входить в сношения с лицами, не принадлежащими к составу суда, не получив на то разрешения председателя. Вообще присяжным воспрещается собирание каких-либо сведений по делу вне судебного заседания».

Статья 676 УУС: «В случае нарушения правила, изложенного в предшедшей статье, присяжный заседатель устраняется от дальнейшего рассмотрения дела и подвергается денежному взысканию от десяти до ста рублей, а если устранение его имело последствием остановку дела, то и платежу происшедших от сего для вызванных в суд лиц излишних издержек».

Статья 677 УУС: «Присяжные заседатели обязаны сохранять тайну их совещаний и не объявлять никому, какие голоса поданы были в пользу или против подсудимого. Нарушение сего правила подвергает виновного денежному взысканию от десяти до ста рублей».

IX.

Окончив свою речь, председатель обратился к подсудимым.

— Симон Картинкин, встаньте, — сказал он.

Симон нервно вскочил. Мускулы щек зашевелились еще быстрее.

— Ваше имя?

— Симон Петров Картинкин, — быстро проговорил он трескучим голосом, очевидно вперед приготовившись к ответу.

— Ваше звание?

— Крестьяне.

— Какой губернии, уезда?

— Тульской губернии, Крапивенского уезда, волости Купянской, села Борки.

К Крапивенскому уезду Тульской губернии территориально относилась Ясная Поляна. Правда, Купянской волости там не было376.

— Сколько вам лет?

— Тридцать четвертый, рожден в тысяча восемьсот…

— Веры какой?

— Веры мы русской, православной.

— Женат?

— Никак нет-с.

— Чем занимаетесь?

— Занимались мы по коридору в гостинице «Мавритания».

— Судились когда прежде?

— Никогда не сужден, потому как мы жили прежде…

— Не судились прежде?

— Помилуй Бог, никогда.

— Копию с обвинительного акта получили?

— Получили.

— Садитесь. Евфимия Иванова Бочкова, — обратился председатель к следующей подсудимой.

Но Симон продолжал стоять и заслонял Бочкову.

— Картинкин, сядьте.

Картинкин всё стоял.

— Картинкин, сядьте!

Но Картинкин всё стоял и сел только тогда, когда подбежавший пристав, склонив голову на бок и неестественно раскрывая глаза, трагическим шопотом проговорил: «сидеть, сидеть!»

Картинкин сел так же быстро, как он встал, и, запахнувшись халатом, стал опять беззвучно шевелить щеками.

— Ваше имя? — со вздохом усталости обратился председатель ко второй подсудимой, не глядя на нее и о чем-то справляясь в лежащей перед ним бумаге. Дело было настолько привычное для председателя, что для убыстрения хода дел он мог делать два дела разом.

Бочковой было 43 года, звание — коломенская мещанка, занятие — коридорная в той же гостинице «Мавритания». Под судом и следствием не была, копию с обвинительного акта получила. Ответы свои выговаривала Бочкова чрезвычайно смело и с такими интонациями, точно она к каждому ответу приговаривала: «да, Евфимия, и Бочкова, копию получила, и горжусь этим, и смеяться никому не позволю». Бочкова, не дожидаясь того, чтобы ей сказали сесть, тотчас же села, как только кончились вопросы.

— Ваше имя? — обратился женолюбивый председатель как-то особенно приветливо к третьей подсудимой. — Надо встать, — прибавил он мягко и ласково, заметив, что Маслова сидела.

Маслова быстрым движением встала и с выражением готовности, выставляя свою высокую грудь, не отвечая, глядела прямо в лицо председателя своими улыбающимися и немного косящими черными глазами.

— Звать как?

— Любовью, — проговорила она быстро.

Нехлюдов между тем, надев pince-nez, глядел на подсудимых по мере того, как их допрашивали. — «Да не может быть, — думал он, не спуская глаз с лица подсудимой, — но как же Любовь?», думал он, услыхав ее ответ.

Председатель хотел спрашивать дальше, но член в очках, что-то сердито прошептав, остановил его. Председатель сделал головой знак согласия и обратился к подсудимой:

— Как Любовью? — сказал он. — Вы записаны иначе.

Подсудимая молчала.

— Я вас спрашиваю, как ваше настоящее имя.

— Крещена как? — спросил сердитый член.

— Прежде звали Катериной.

«Да не может быть», продолжал себе говорить Нехлюдов, и между тем он уже без всякого сомнения знал, что это была она, та самая девушка, воспитанница-горничная, в которую он одно время был влюблен, именно влюблен, а потом в каком-то безумном чаду соблазнил и бросил и о которой потом никогда не вспоминал, потому что воспоминание это было слишком мучительно, слишком явно обличало его и показывало, что он, столь гордый своей порядочностью, не только не порядочно, но прямо подло поступил с этой женщиной.

Да, это была она. Он видел теперь ясно ту исключительную, таинственную особенность, которая отделяет каждое лицо от другого, делает его особенным, единственным, неповторяемым. Несмотря на неестественную белизну и полноту лица, особенность эта, милая, исключительная особенность, была в этом лице, в губах, в немного косивших глазах и, главное, в этом наивном, улыбающемся взгляде и в выражении готовности не только в лице, но и во всей фигуре.

— Вы так и должны были сказать, — опять-таки особенно мягко сказал председатель. — Отчество как?

— Я — незаконная, — проговорила Маслова.

— Всё-таки по крестному отцу как звали?

— Михайловой.

«И что могла она сделать?» продолжал думать между тем Нехлюдов, с трудом переводя дыхание.

— Фамилия, прозвище ваше как? — продолжал председатель.

— Писали по матери Масловой.

— Звание?

— Мещанка.

— Веры православной?

— Православной.

— Занятие? Чем занимались?

Маслова молчала.

— Чем занимались? — повторил председатель.

— В заведении была, — сказала она.

— В каком заведении? — строго спросил член в очках.

— Вы сами знаете, в каком, — сказала Маслова, улыбнулась и тотчас же, быстро оглянувшись, опять прямо уставилась на председателя.

Что-то было такое необыкновенное в выражении лица и страшное и жалкое в значении сказанных ею слов, в этой улыбке и в том быстром взгляде, которым она окинула при этом залу, что председатель потупился, и в зале на минуту установилась совершенная тишина. Тишина была прервана чьим-то смехом из публики. Кто-то зашикал. Председатель поднял голову и продолжал вопросы:

— Под судом и следствием не были?

— Не была, — тихо проговорила Маслова, вздыхая.

— Копию с обвинительного акта получили?

— Получила.

— Сядьте, — сказал председатель.

Подсудимая подняла юбку сзади тем движением, которым нарядные женщины оправляют шлейф, и села, сложив белые небольшие руки в рукавах халата, не спуская глаз с председателя.

Напомним, что установление личности подсудимых и уточнение того, получили ли они копию обвинительного акта, должно было состояться ранее.

Статья 638 УУС: «Председатель суда предлагает подсудимому вопросы о его имени, отчестве, фамилии или прозвище, звании, летах, вероисповедании, жительстве и занятиях, а также о том, получил ли он копию обвинительного акта или жалобы частного обвинителя».

Началось перечисление свидетелей, удаление свидетелей, решение об эксперте-докторе и приглашение его в залу заседания. Потом встал секретарь и начал читать обвинительный акт. Читал он внятно и громко, но так быстро, что голос его, неправильно выговаривавший л и р, сливался в один неперестающий, усыпительный гул. Судьи облокачивались то на одну, то на другую ручку кресел, то на стол, то на спинку, то закрывали глаза, то открывали их и перешептывались. Один жандарм несколько раз удерживал начинающуюся судорогу зевоты.

И опять, подготовительные действия со свидетелями должны были состояться ранее.

Статья 639 УУС: «За сим прочитывается вслух список лиц, вызванных в качестве свидетелей, причем председатель суда приводит в известность: все ли они прибыли в суд и, если не все, то кто именно из них не явился и есть ли в виду суда законная тому причина».

Статья 645 УУС: «По поверке списка свидетелей председатель суда приглашает их удалиться в назначенную для них особую комнату и не выходить оттуда прежде вызова их к допросу. При этом принимаются меры к воспрепятствованию свидетелям стачки между собой».

Что касается эксперта-доктора, то он, видимо, был приглашен или сторонами (в порядке ст. 578 УУС: «Стороны могут просить о вызове в суд не только свидетелей, но и сведущих людей для объяс­нения какого-либо предмета или для поверки сделанного уже испытания…»), или судом (в порядке ст. 690 УУС: «Для объяснения освидетельствования или испытания, произведенного следователем или сведущими людьми, суд может вызвать в свое заседание лица, производившие освидетельствование или испытание, и потребовать от них обстоятельного отчета в их действиях»).

Судебное следствие начиналось оглашением обвинительного акта.

Статья 678 УУС: «По исполнении всех обрядов, кои сопровождают открытие судебного заседания, читается вслух обвинительный акт или жалоба частного обвинителя».

Из подсудимых Картинкин не переставая шевелил щеками. Бочкова сидела совершенно спокойно и прямо, изредка почесывая пальцем под косынкой голову.

Маслова то сидела неподвижно, слушая чтеца и смотря на него, то вздрагивала и как бы хотела возражать, краснела и потом тяжело вздыхала, переменяла положение рук, оглядывалась и опять уставлялась на чтеца.

Для «Бывшего прокурора, ныне судьи», автора одного из критических очерков, такое поведение Масловой непонятно и неправдоподобно, поскольку она ранее получала копию обвинительного акта и должна была быть знакома с его содержанием377.

Нехлюдов сидел в первом ряду на своем высоком стуле, вторым от края, и, снимая pince-nez, смотрел на Маслову, и в душе его шла сложная и мучительная работа.

X.

Обвинительный акт был такой:

Нужно оговориться, что существуют два основных, достаточно серьезно отличающихся, текста обвинительного акта. Помещаемый здесь взят из издания романа 1933 года и совпадает с изданием «Нивы»378. В чертковском издании романа (издательство «Свободное слово») и издании 1915 года379 приведена иная редакция.

Текст ее следующий:

«Обвинительный акт был такой: 188* года, 17 января, заявлено было полиции от содержателя находящейся в городе гостиницы “Мавритания” о случившейся в его заведении скоропостижной смерти приезжего сибирского 2-й гильдии купца Ферапонта Смелькова. По свидетельству врача 4-й части, смерть Смелькова произошла от разрыва сердца, вызванного чрезмерным употреблением спиртных напитков, и тело Смелькова было на третий день его смерти предано земле. Между тем, на четвертый день после смерти Смелькова вернулся из Петербурга его земляк и товарищ, сибирский купец Тимохин, который, узнав о смерти товарища своего Смелькова и об обстоятельствах, при которых произошла смерть, заявил подозрение о том, что смерть Смелькова была не естественная, а что он был отравлен злоумышленниками, похитившими находившиеся при Смелькове и не оказавшиеся при описи его имущества деньги и брильянтовый перстень, вследствии чего и было наряжено следствие, обнаружившее следующее: Во-первых, то, что известно было и хозяину гостиницы “Мавритания”, и приказчику купца Старикова, с которым Смельков по приезде своем в город имел дела, что у Смелькова должны были находиться деньги 3800 рублей, полученные им из банка, а между тем, в опечатанном по смерти Смелькова чемодане и бумажнике его найдено было только 312 рублей 16 копеек. Во-вторых, то, что накануне своей смерти весь день и всю ночь Смельков провел с проституткой Любкой, бывшей у него два раза в номере. В-третьих, то, что проституткой этой было продано хозяйке ее брильянтовое кольцо, принадлежавшее Смелькову. В-четвертых, то, что коридорная девушка Евфимия Бочкова, на другой день после смерти купца Смелькова, отнесла в коммерческий банк на текущий счет 1800 рублей. И в-пятых, то, что, по показанию проститутки Любки, коридорный Симон Картинкин передал проститутке Любке порошок, советуя ей всыпать порошок в вино и дать купцу Смелькову, чтò проститутка Любка, по собственному признанию, и исполнила.

Допрошенная в качестве обвиняемой проститутка, прозываемая Любкой, показала, что во время нахождения купца Смелькова в доме терпимости, в котором она работала, по ее выражению, она действительно была послана купцом Смельковым в номера “Мавритании” для привезения купцу его денег, и что, отперев там данным ей ключом чемодан купца, она взяла из него 40 рублей, как ей было велено, но больше денег не брала, в чем могут быть свидетелями Симон Картинкин и Евфимия Бочкова, в присутствии которых она отпирала и запирала чемодан и брала деньги.

Что же касается до отравления Смелькова, то проститутка Любовь показала, что она, при третьем своем приезде в номер купца Смелькова, действительно дала ему, по наущению Симона Картинкина, выпить в коньяке каких-то порошков, которые она считала усыпительными, с тем, чтобы купец заснул и поскорее отпустил ее, но что денег она не брала, кольцо же подарил ей сам Смельков после того, как он прибил ее, и она хотела от него уехать.

Допрошенные следователем, в качестве обвиняемых, Евфимия Бочкова и Симон Картинкин показали следующее: Евфимия Бочкова показала, что она ничего не знает про пропавшие деньги, и что она и в номер купца не входила, а хозяйничала там одна Любка. И что, если чтó похищено у купца, то похищение это должна была совершить Любка, когда она приезжала с купцовым ключом за деньгами.

В этом месте чтения Маслова вздрогнула и, открыв рот, оглянулась на Бочкову.

Когда же Евфимии Бочковой был предъявлен ее банковый билет в 1800 рублей, — продолжал читать секретарь: — и спрошено, откуда у нее взялись такие деньги, она показала, что деньги эти нажиты ею в продолжении 12 лет, вместе с Симоном, за которого она собиралась выйти замуж.

Допрошенный в качестве обвиняемого Симон Картинкин в первом показании своем сознался, что он вместе с Бочковой, по наущению Масловой, приехавшей с ключом из дома терпимости, похитил деньги и разделил их между собой, Масловой и Бочковой; сознался и в том, что дал Масловой порошков для усыпления купца; во вторичном же своем показании отрицал свое участие в похищении денег и передаче порошков Масловой, во всем обвиняя одну Маслову. О деньгах же, вложенных в банк Бочковой, он показал так же, как и она, что деньги эти она приобрела вместе с Картинкиным 18-летней службой в гостинице, на-чаями от господ за свою услугу.

Для разъяснения обстоятельств дела найдено было необходимым исследовать тело купца Смелькова, и для этого было сделано распоряжение о вырытии трупа Смелькова и исследовании как содержимого его внутренностей, так и изменений, происшедших в организме. Исследование внутренностей показало, что действительно смерть купца Смелькова произошла от отравления. Затем следовали в обвинительном акте описания очных ставок и показания свидетелей. Заключение обвинительного акта было следующее:

Второй гильдии купец Смельков, предаваясь пьянству и разврату и вой­дя в сношения с проституткой в доме терпимости Китаевой, прозываемой Любкой, получив к ней особое пристрастие, в день 17-го января 188* года, находясь в доме терпимости Китаевой, послал вышеупомянутую проститутку Любку со своим ключом от чемодана в занимаемый им номер для того, чтобы она достала там, в его чемодане, нужные ему для угощения деньги, 40 рублей. Приехав в номер, Екатерина Маслова, доставая эти деньги, вступила в согласие с Бочковой и Картинкиным о том, чтобы похитить все деньги и драгоценные вещи купца Смелькова и разделить их между собою, чтó ими и было исполнено (опять Маслова вздрогнула, привскочила даже и багрово покраснела), — причем Масловой дано брильянтовое кольцо, — продолжал читать секретарь, — и, вероятно, небольшая сумма денег, либо скрытая ею, либо утраченная ею, так как в эту ночь Маслова находилась в нетрезвом виде. Для того же, чтобы скрыть следы преступления, сообщниками решено было привлечь опять в номера купца Смелькова и там отравить его имевшимся у Картинкина мышьяком. С этой целью Маслова вернулась в дом терпимости и там уговорила купца Смелькова ехать с ней назад в номера “Мавритании”.

Когда же Смельков вернулся в номера, то Маслова, получив от Картинкина вынесенные им порошки, всыпала их в вино и дала это вино выпить Смелькову, от чего и последовала смерть Смелькова.

В виду всего выше-изложенного, крестьянин села Борков, Симон Картинкин, 33-х лет, мещанка Евфимия Иванова Бочкова, 43-х лет, и мещанка Екатерина Михайлова Маслова, 27-ми лет, обвиняются в том, что, они 17-го января 188* года, сообща похитив деньги купца Смелькова, суммой 2500 рублей, задумав лишить жизни, с целью скрыть следы преступления, напоили купца Смелькова ядом, от которого и последовала его смерть.

Преступление это предусмотрено статьей 1455 улож. о наказаниях. Посему и на основании ст. такой-то уст. уголов. судопроизв., крестьянин Симон Картинкин, Евфимия Бочкова и мещанка Екатерина Маслова подлежат суду окружного суда с участием присяжных заседателей»380.

Причины этого расхождения, как можно предположить, следующие.

Самый первый вариант обвинительного акта восходит к ранним редакциям романа, датируемым 1895 годом. Обвинение в нем достаточно короткое, написано не в юридическом стиле той эпохи, а скорее как простое изложение обстоятельств событий в гостинице «Мавритания»381. Предположительно, эта версия обвинения была написана Толстым лично на основе тех дел, что ему доставлялись Н. В. Давыдовым и личных впечатлений от наблюдавшихся им судебных заседаний (как минимум, оригинал рукописи несет на себе следы значительной толстовской правки382). После этого Толстой собственноручно существенно перерабатывает и расширяет текст обвинительного акта383 и в итоге получается текст, очень схожий с чертковской публикацией романа и изданием 1915 года384.

Поэтому Н. К. Гудзий ошибочно приписывает авторство этого обвинительного акта Давыдову385. Сам Давыдов, отдельно подчеркивавший, что он написал для Толстого вопросы, резолюцию суда, начало кассационной жалобы386, о своем авторстве обвинительного акта ни в одном из воспоминаний не говорит (и это действительно не так, как будет показано далее).

Этот текст отправляется в набор для «Нивы»387.

Вскоре после этого в Ясную Поляну приезжает А. А. Цуриков, который по гранкам поправляет текст обвинительного акта, подведя квалификацию содеянного не под ст. 1455 Уложения (текст у Черткова), а под ст. 1453 Уложения (итоговый текст в «Ниве»)388. Этот исправленный текст и был отправлен в редакцию «Нивы»389.

То есть Чертков, печатая роман, не имел в своем распоряжении исправленной Цуриковым версии обвинения. Первые 28 глав Толстой отослал Черткову 20 октября 1898 года390; в дальнейшем ему отсылались корректурные гранки «Нивы», но вот как раз новая гранка X главы (подготовленная после 20 октября, когда Цуриков приезжал в Ясную Поляну 1–3 ноября того года) послана не была.

Статья 519 УУС: «Заключение прокурора о предании обвиняемого суду излагается в форме обвинительного акта».

Стать 520 УУС: «В обвинительном акте должны быть означены: 1) событие, заключающее в себе признаки преступного деяния; 2) время и место совершения сего преступного деяния, на сколько это известно; 3) звание, имя, отчество и фамилия или прозвище обвиняемого; 4) сущность доказательств и улик, собранных по делу против обвиняемого; 5) определение по закону: какому именно преступлению соответствуют признаки рассматриваемого деяния».

Статья 521 УУС: «К обвинительному акту прокурор прилагает список лиц, которые, по его мнению, должны быть вызваны к судебному следствию».

Обвинительный акт подлежал утверждению судебной палатой.

Статья 529 УУС: «Судебная палата приступает к рассмотрению обвинительных актов или представлений о прекращении или приостановлении уголовного преследования не иначе как по письменным предложениям состоящего при ней прокурора».

Статья 530 УУС: «Предварительное следствие рассматривается в палате по докладу одного из ее членов».

Статья 531 УУС: «Член-докладчик излагает словесно повод, по которому возникло дело, и все следственные действия, обращая внимание на соблюдение установленных форм и обрядов и прочитывая в подлиннике протоколы, имеющие существенное в деле значение».

Статья 532 УУС: «Затем прокурор судебной палаты читает заключение местного прокурора и объясняет свой собственный взгляд на дело, предлагая при этом и окончательные свои выводы».

Статья 533 УУС: «По выслушании доклада палата приступает к обсуждению дела порядком, установленным для постановления судебных решений, при чем прокурор не присутствует».

Статья 534 УУС: «Признав следствие достаточно полным и произведенным без нарушения существенных форм и обрядов судопроизводства, палата постановляет окончательное определение о предании суду или о прекращении дела, а в противном случае обращает его к доследованию или законному направлению».

Статья 538 УУС: «Определение судебной палаты о предании суду может заключать в себе и указание тех свидетелей и сведущих лиц, которые, по ее мнению, должны быть призваны в суд. Подобное указание не стесняет, однако, права сторон на последующее указание новых свидетелей».

Этот достаточно громоздкий порядок утверждения обвинения со временем стал критиковаться с высказыванием предложений в пользу утверждения обвинения прокурорской властью391. Наиболее близко к реформированию этого порядка власти подошли в 1907 году, когда в Государственную Думу в рамках столыпинских реформ был внесен проект закона о введении состязательного начала в обряд предания суду. Согласно этому проекту, окружной суд должен был издавать распоряжение о предании суду, осуществляя только формальный контроль за обвинительным актом, т. е. удостоверяясь лишь в том, что в деянии, приписываемом обвиняемому, содержатся признаки преступного деяния, что оно подсудно суду и направлено в установленном порядке судопроизводства. Судебная палата должна была постановлять специальное определение о предании суду лишь при особой просьбе о том обвиняемого (о чем он должен был заявить в течение семи дней после распоряжения окружного суда) или при расхождении мнения окружного суда по обвинительному акту с позицией прокурора; в равной мере по частным жалобам палата сохраняла контрольные функции за определениями окружного суда о прекращении или приостановлении уголовного дела. В течение 1909–1911 гг. законопроект рассматривался Государственной Думой и Государственным Советом, однако обе палаты так и не смогли прийти к единому мнению по его содержанию. Как следствие, он так и не был принят392. (В обсуждении законопроекта в Государственном Совете принимал активное участие А. Ф. Кони, который выступал за сохранение «старого» порядка, достаточно обстоятельно осветив и его плюсы и минусы, и новый проект закона393; стенограмма заседаний Государственного Совета с обстоятельными выступлениями министра юстиции И. Г. Щегловитова, Н. С. Таганцева и др. дает также общее представление о существовавшем порядке предания суду394.)

«17-го января 188* года в гостинице «Мавритания» скоропостижно умер приезжий — курганский 2-й гильдии купец Ферапонт Емельянович Смельков.

Местный полицейский врач 4-го участка удостоверил, что смерть произошла от разрыва сердца, вызванного чрезмерным употреблением спиртных напитков. Тело Смелькова было предано земле.

По прошествии нескольких дней возвратившийся из Петербурга купец Тимохин, земляк и товарищ Смелькова, узнав обстоятельства, сопровождавшие кончину Смелькова, заявил подозрение в отравлении его с целью похищения бывших при нем денег.

Подозрение это нашло себе подтверждение на предварительном следствии, коим установлено: 1) что Смельков незадолго до смерти получил из банка 3800 рублей серебром. Между тем, при описи имущества покойного в порядке охранительном, оказалось в наличности только 312 рублей 16 копеек. 2) Весь день накануне и всю последнюю перед смертью ночь Смельков провел с проституткой Любкой (Екатериной Масловой) в доме терпимости и в гостинице «Мавритания», куда, по поручению Смелькова и в отсутствии его, Екатерина Маслова приезжала из дома терпимости за деньгами, кои достала из чемодана Смелькова, отомкнув его данным ей Смельковым ключом, в присутствии коридорной прислуги гостиницы «Мавритании» Евфимии Бочковой и Симона Картинкина. В чемодане Смелькова, при отмыкании его Масловой, присутствовавшие при этом Бочкова и Картинкин видели пачки кредитных билетов сторублевого достоинства. 3) По возвращении Смелькова из дома терпимости в гостиницу «Мавритания» вместе с проституткой Любкой сия последняя, по совету коридорного Картинкина, дала выпить Смелькову в рюмке коньяка белый порошок, полученный ею от Картинкина. 4) На следующее утро проститутка Любка (Екатерина Маслова) продала своей хозяйке, содержательнице дома терпимости свидетельнице Китаевой, брильянтовый перстень Смелькова, якобы подаренный ей Смельковым. 5) Коридорная девушка гостиницы «Мавритания» Евфимия Бочкова на другой день после кончины Смелькова внесла на свой текущий счет в местный коммерческий банк 1800 рублей серебром.

Судебно-медицинским осмотром, вскрытием трупа и химическим исследованием внутренностей Смелькова обнаружено несомненно присутствие яда в организме покойного, подавшее основание заключить, что смерть последовала от отравления.

Привлеченные в качестве обвиняемых Маслова, Бочкова и Картинкин виновными себя не признали, объявив: Маслова — что она действительно была послана Смельковым из дома терпимости, где она, по ее выражению, работает, в гостиницу «Мавританию» привезти купцу денег, и что, отперев там данным ей ключом чемодан купца, она взяла из него 40 рублей серебром, как ей было велено, но больше денег не брала, что могут подтвердить Бочкова и Картинкин, в присутствии которых она отпирала и запирала чемодан и брала деньги. Далее показала, что она при вторичном своем приезде в номер купца Смелькова действительно дала ему, по наущению Картинкина, выпить в коньяке каких-то порошков, которые она считала усыпительными, с тем, чтобы купец заснул и поскорее отпустил ее. Кольцо подарил ей сам Смельков после того, как он побил ее и она заплакала и хотела от него уехать.

Евфимья Бочкова показала, что она ничего не знает о пропавших деньгах, и что она и в номер купца не входила, а хозяйничала там одна Любка, и что если что и похищено у купца, то совершила похищение Любка, когда она приезжала с купцовым ключом за деньгами. — В этом месте чтения Маслова вздрогнула и, открыв рот, оглянулась на Бочкову. — Когда же Евфимии Бочковой был предъявлен ее счет в банке на 1800 рублей серебром, — продолжал читать секретарь, — и спрошено: откуда у нее взялись такие деньги, она показала, что они нажиты ею в продолжение двенадцати лет вместе с Симоном Картинкиным, за которого она собиралась выйти замуж. Симон Картинкин, в свою очередь, при первом показании своем сознался, что он вместе с Бочковой, по наущению Масловой, приехавшей с ключом из дома терпимости, похитил деньги и поделился ими с Масловой и Бочковой. — При этом Маслова опять вздрогнула, привскочила даже, багрово покраснела и начала говорить что-то, но судебный пристав остановил ее. — Наконец, — продолжал чтение секретарь, — Картинкин сознался и в том, что дал Масловой порошков для усыпления купца; во вторичном же своем показании отрицал свое участие в похищении денег и передачу порошков Масловой, во всем обвиняя ее одну. О деньгах же, вложенных Бочковою в банк, он показал согласно с ней, что они приобретены вместе с ним двенадцатилетней службой в гостинице от господ, награждавших его за услуги».

Затем следовало в обвинительном акте описание очных ставок, показания свидетелей, мнения экспертов и т. д.

Заключение обвинительного акта было следующее:

«В виду всего вышеизложенного крестьянин села Борков Симон Петров Картинкин 33-х лет, мещанка Евфимия Иванова Бочкова 43-х лет и мещанка Екатерина Михайлова Маслова 27-ми лет обвиняются в том, что они 17-го января 188* года, предварительно согласившись между собой, похитили деньги и перстень купца Смелькова на сумму 2500 рублей серебром и с умыслом лишить его жизни напоили его, Смелькова, ядом, отчего и последовала его, Смелькова, смерть.

Преступление это предусмотрено 4 и 5 пунктами 1453 статьи Уложения о наказаниях. Посему и на основании статьи 201 Устава уголовного судопроизводства крестьянин Симон Картинкин, Евфимия Бочкова и мещанка Екатерина Маслова подлежат суду окружного суда с участием присяжных заседателей».

Пункты 4 и 5 ст. 1453 Уложения предусматривали ответственность за убийство с обдуманным заранее намерением или умыслом «4) когда убийство учинено для ограбления убитого, или для получения наследства, или вообще для завладения какою-либо собственностью его или другого лица; 5) когда оно учинено посредством отравления». Ссылочная санкция этой статья указывала на ст. 1452 Уложению, предусматривавшую наказание в виде лишения всех прав состояния и ссылки в каторжную работу на срок от 15 до 20 лет или «без срока».

Соответственно, подсудность дела определялась ст. 201 УУС: «Дела о преступлениях или проступках, за которые в законе положены наказания, соединенные с лишением или ограничением прав состояния, ведаются окружным судом с присяжными заседателями».

Территориальная подсудность дела определялась ст. 208 УУС: «Всякое преступное деяние, за исключением случаев, положительно в законе указанных, исследуется в той местности, где оно учинено, и судится в том суде, коему местность эта подведомственна».

Для современного уголовного права также странным выглядит вменение обвиняемым только убийства, а не совокупности убийства и кражи. Обусловлено это практикой Сената, который полагал, что убийство для ограбления составляет одно преступление, а не два (убийство и кража), и не может наказываться по правилам о совокупности; в источниках цитируется решение № 1867/329, хотя из него этот тезис выводится только с большой натяжкой. Отсутствие совокупности, исходя из литературы того времени, скорее объясняется следующей логикой: убийство выступает средством совершения другого преступления, против собственности, а потому являясь его составной частью, не может входить с ним в совокупность, образуя единое преступление; однако наказание имеет место по высшей мере, т. е. за убийство, а не за преступление против собственности395.

Так закончил свое чтение длинного обвинительного акта секретарь и, сложив листы, сел на свое место, оправляя обеими руками длинные волосы. Все вздохнули облегченно с приятным сознанием того, что теперь началось исследование, и сейчас всё выяснится, и справедливость будет удовлетворена. Один Нехлюдов не испытывал этого чувства: он весь был поглощен ужасом перед тем, что могла сделать та Маслова, которую он знал невинной и прелестной девочкой 10 лет тому назад.

XI.

Когда кончилось чтение обвинительного акта, председатель, посоветовавшись с членами, обратился к Картинкину с таким выражением, которое явно говорило, что теперь уже мы всё и наверное узнаем самым подробным образом.

— Крестьянин Симон Картинкин, — начал он, склоняясь налево.

Симон Картинкин встал, вытянув руки по швам и подавшись вперед всем телом, не переставая беззвучно шевелить щеками.

— Вы обвиняетесь в том, что 17-го января 188* г. вы, в сообществе с Евфимьей Бочковой и Екатериной Масловой, похитили из чемодана купца Смелькова принадлежащие ему деньги и потом принесли мышьяк и уговорили Екатерину Маслову дать купцу Смелькову в вине выпить яду, отчего последовала смерть Смелькова. Признаете ли вы себя виновным? — проговорил он и склонился направо.

— Никак невозможно, потому наше дело служить гостям…

– Вы после скажете. Признаете ли вы себя виновным?

— Никак нет-с. Я только…

— После скажете. Признаете ли вы себя виновным? — спокойно, но твердо повторил председатель.

— Не могу я этого сделать, потому как…

Опять судебный пристав подскочил к Симону Картинкину и трагическим шопотом остановил его.

Председатель, с выражением того, что это дело теперь окончено, переложил локоть руки, в которой он держал бумагу, на другое место и обратился к Евфимье Бочковой.

— Евфимья Бочкова, вы обвиняетесь в том, что 17-го января 188* года в гостинице «Мавритания», вместе с Симоном Картинкиным и Екатериной Масловой, похитили у купца Смелькова из его чемодана его деньги и перстень и, разделив похищенное между собой, опоили, для скрытия своего преступления, купца Смелькова ядом, от которого последовала его смерть. Признаете ли вы себя виновной?

— Не виновата я ни в чем, — бойко и твердо заговорила обвиняемая. — Я и в номер не входила… А как эта паскуда вошла, так она и сделала дело.

— Вы после скажете, — сказал опять так же мягко и твердо председатель. — Так вы не признаете себя виновной?

— Не я брала деньги, и не я поила, я и в номере не была. Если бы я была, я бы ее вышвырнула.

— Вы не признаете себя виновной?

— Никогда.

— Очень хорошо.

Статья 679 УУС: «Затем председатель суда в кратких словах излагает существо обвинения и спрашивает подсудимого: признает ли он себя виновным».

При наличии нескольких подсудимых председательствующий должен был адресовать свой вопрос по ст. 679 УУС к ним по отдельности (решение № 1869/617).

Статья 683 УУС: «Подсудимого, не признающегося в преступлении, председатель суда при рассмотрении каждого доказательства спрашивает, не желает ли он в оправдание свое представить какие-либо объяснения или опровержения».

В качестве общего правила запрещалось допрашивать несознавшегося подсудимого396 (решения № 1867/606, 1873/614, 1874/388 и др.)397, и нарушение этого запрета считалось безусловным поводом к отмене приговора (решение № 1873/650 и др.). Симон Картинкин и Евфимья Бочкова не признали себя виновными, и потому председатель не предложил им дальнейших вопросов.

Статья 685 УУС: «Молчание подсудимого не должно быть принимаемо за признание им своей вины».

Статья 686 УУС: «Когда по делу подсудимых несколько, то каждый из них допрашивается порознь или в отсутствии его соучастников, или в их присутствии по усмотрению председателя суда».

— Екатерина Маслова, — начал председатель, обращаясь к третьей подсудимой, — вы обвиняетесь в том, что, приехав из публичного дома в номер гостиницы «Мавритания» с ключом от чемодана купца Смелькова, вы похитили из этого чемодана деньги и перстень, — говорил он, как заученный урок, склоняя между тем ухо к члену слева, который говорил, что по списку вещественных доказательств недостает склянки. — Похитили из чемодана деньги и перстень, — повторил председатель, — и, разделив похищенное и потом вновь приехав с купцом Смельковым в гостиницу «Мавритания», вы дали Смелькову выпить вина с ядом, от которого последовала его смерть. Признаете ли вы себя виновной?

Отсутствие вещественного доказательства должно было открыться еще до назначения дела к слушанию (выяснение вопроса о наличности всех вещественных доказательств составляло часть распорядительных действий суда при подготовке к судебному заседанию по существу (решение № 1869/226)), после чего суд был обязан постановить о его разыскании. Соответственно, вещественное доказательство либо разыскивалось, либо признавалось окончательно утерянным, о чем составлялось определение (решение № 1873/145). Без выполнения этих действий дело не могло назначаться к слушанию. Видимо, отсутствие склянки вскрылось только в заседании. В таком случае само по себе отсутствие вещественного доказательства не являлось критичным для продолжения слушания дела, но вот в случае, если бы о предъявлении склянки ходатайствовала одна из сторон (в порядке ст. 696 и 697 УУС) и за ее отсутствием просила бы приостановить заседание для разыскания доказательства, суд был бы обязан поступить таким образом, и отказ в этом составлял бы весомый повод к кассации (решения № 1870/26, № 1870/83, № 1871/12 и др.).

— Ни в чем не виновата, — быстро заговорила она, — как сначала говорила, так и теперь говорю: не брала, не брала и не брала, ничего я не брала, а перстень он мне сам дал…

— Вы не признаете себя виновной в похищении 2500 рублей денег? — сказал председатель.

— Говорю, ничего не брала, кроме 40 рублей.

— Ну, а в том, что дали купцу Смелькову порошки в вине, признаете себя виновной?

— В этом признаю. Только я думала, как мне сказали, что они сонные, что от них ничего не будет. Не думала и не хотела. Перед Богом говорю — не хотела, — сказала она.

— Итак, вы не признаете себя виновной в похищении денег и перстня купца Смелькова, — сказал председатель. — Но признаете, что дали порошки?

— Стало быть, признаю, только я думала, сонные порошки.

Я дала только, чтобы он заснул, — не хотела и не думала.

— Очень хорошо, — сказал председатель, очевидно довольный достигнутыми результатами. — Так расскажите, как было дело, — сказал он, облокачиваясь на спинку и кладя обе руки на стол. — Расскажите всё, как было. Вы можете чистосердечным признанием облегчить свое положение.

Здесь Маслова начинает допрашиваться постольку, поскольку, по мнению председателя, она частично признала свою вину.

Статья 680 УУС: «Подсудимому, признающему свою вину, предлагаются дальнейшие вопросы, относящиеся к обстоятельствам преступления, в котором он обвиняется».

В деле об убийстве в Гусевом переулке четверо обвиняемых были преданы суду по обвинению совершении преступления, предусмотренного, как и в деле Масловой, ст. 1453 и 1454 Уложения (убийство, совершенное группой лиц, с целью ограбления). Трое обвиняемых не признали себя виновными, а одна, Дарья Соколова, признала себя частично виновной в форме «я не нахожу себя виновной; в том только виновата, что ушла, не объявила; я в убийстве не виновата». С учетом такого ее «частичного» признания именно к ней, как и в деле Масловой, судя по стенографическому отчету, обратился председатель с предложением дать показания: «По прочтении протоколов, сущность которых заключается в обвинительном акте и предъявлении вещественных доказательств, председатель обратился к Дарье Соколовой с вопросом, не может ли она объяснить чего относительно прочтенного»398. Правда, потом председатель начал допрос остальных подсудимых в нарушение прямого запрета ст. 683 УУС (что можно объяснить тем, что процесс этот имел место в 1869 году, когда многие процессуальные нюансы нового порядка судопроизводства еще не были окончательно прояснены практикой). В аналогичной ситуации в деле Мясниковых при двух несознавшихся подсудимых и сознавшемся третьем председатель начал его допрос399.

При этом в ходе допроса сознавшегося подсудимого ему запрещалось предлагать вопросы, клонящиеся к оговору других подсудимых (решение № 1875/291 и др.).

Маслова, всё так же прямо глядя на председателя, молчала.

— Расскажите, как было дело.

— Как было? — вдруг быстро начала Маслова. — Приехала в гостиницу, провели меня в номер, там он был, и очень уже пьяный. — Она с особенным выражением ужаса, расширяя глаза, произносила слово он. — Я хотела уехать, он не пустил.

Она замолчала, как бы вдруг потеряв нить или вспомнив о другом.

— Ну, а потом?

— Что ж потом? Потом побыла и поехала домой.

В это время товарищ прокурора приподнялся наполовину, неестественно опираясь на один локоть.

— Вы желаете сделать вопрос? — сказал председатель и на утвердительный ответ товарища прокурора жестом показал товарищу прокурора, что он передает ему свое право спрашивать.

В этом месте допущена существенная неточность. Согласно ст. 684 УУС, «сверх того председатель и с его разрешения члены суда непосредственно, а присяжные заседатели — чрез председателя суда, могут предлагать подсудимому вопросы по всем обстоятельствам дела, представляющимся им недостаточно разъясненными».

То есть УУС не предусматривал права сторон напрямую спрашивать подсудимого — вопросы ему можно предлагать только через председательствующего (например, решения № 1868/498, 1870/645 и др.)400. В одном из сенатских решений было даже указано, что «предлагать вопросы подсудимому, хотя бы чрез председателя, прокурор права не имеет» (решение № 1869/1035).

Однако на практике это встречалось. Так, в деле Мясниковых после допроса сознавшегося подсудимого стороны предлагают ему вопросы через председательствующего401. Более того, иногда стороны напрямую спрашивали подсудимых, и сами по себе ответы подсудимого на такие «прямые» вопросы (при условии его предупреждения о том, что он вправе не отвечать на такие вопросы) не признавались поводом к отмене приговора (например, решения № 1868/954, 1869/298). В решении № 1869/298 в суде первой инстанции прокурор предложил вопрос напрямую подсудимому с разрешения председательствующего и предупредил его, что тот вправе не отвечать на вопрос; Сенат как следствие не счел это нарушение достаточным кассационным поводом.

— Я желал бы предложить вопрос: была ли подсудимая знакома с Симоном Картинкиным прежде? — сказал товарищ прокурора, не глядя на Маслову.

И, сделав вопрос, сжал губы и нахмурился.

Председатель повторил вопрос. Маслова испуганно уставилась на товарища прокурора.

— С Симоном? Была, — сказала она.

— Я бы желал знать теперь, в чем состояло это знакомство подсудимой с Картинкиным. Часто ли они видались между собой?

— В чем знакомство? Приглашал меня к гостям, а не знакомство, — отвечала Маслова, беспокойно переводя глазами с товарища прокурора на председателя и обратно.

— Я желал бы знать, почему Картинкин приглашал к гостям исключительно Маслову, а не других девушек, — зажмурившись, но с легкой мефистофельской, хитрой улыбкой сказал товарищ прокурора.

— Я не знаю. Почем я знаю, — отвечала Маслова, испуганно оглянувшись вокруг себя и на мгновение остановившись взглядом на Нехлюдове: — кого хотел, того приглашал.

«Неужели узнала?» с ужасом подумал Нехлюдов, чувствуя, как кровь приливала ему к лицу; но Маслова, не выделяя его от других, тотчас же отвернулась и опять с испуганным выражением уставилась на товарища прокурора.

В замысле Толстого несколько раз менялся момент узнавания Масловой Нехлюдова в суде. В записной книжке за июнь 1895 года встречается такое указание: «“Что ж, проведать приш[ли]? Вот я куда попала”. (Узнает, когда переклика[ют] присяжных.)»402.

В конечном итоге Катюша не узнала его именно на суде: «Нынче на суде она не узнала его не столько потому, что, когда она видела его в последний раз, он был военный, без бороды, с маленькими усиками и хотя и короткими, но густыми вьющимися волосами, а теперь был старообразный человек, с бородою, сколько потому, что она никогда не думала о нем. Похоронила она все воспоминания о своем прошедшем с ним в ту ужасную темную ночь, когда он приезжал из армии и не заехал к тетушкам».

Но здесь неточность, потому что список присяжных заседателей должен был быть предъявлен Масловой (ст. 654 УУС: «Пред рассмотрением каждого дела председатель суда предъявляет составленные для заседания списки заседателей сначала прокурору или частному обвинителю, а потом подсудимому»).

И интересно отметить, что на этом моменте разошлись «критики» и «сторонники» Толстого из юридического мира.

Так, «критики» писали следующее. «Одной из красивых и верных в психологическом отношении сцен романа является та, в которой Маслова, стоя у скамьи подсудимых, смотрит рассеянным взглядом прямо на смущенного Нехлюдова и не узнает его. Этой сценой мы не имели бы случая наслаждаться, если бы художник был ближе знаком с судебными порядками. Он не написал бы ее, так как она маловероятна. Печатный список присяжных заседателей, с полным означением их звания, имени, отчества и фамилии, вручается каждому подсудимому задолго до слушания дела. Маслова хорошо грамотна, при скучном тюремном безделье она непременно должна была прочитать этот список, который невольно напомнил бы ей о забытом человеке, сыгравшем такую видную роль в ее судьбе. Затем в самом суде при составлении по жребию состава присяжных имена их громко провозглашаются председателем, причем названные лица встают и занимают свои места. Все это Маслова должна была видеть и слышать, и потому указанная сцена не могла произойти»403.

Напротив, «сторонники» так защищают достоверность авторского видения событий: «Реальность наблюдений Толстого критика того же лагеря пробовала опровергнуть тем, что важной для эффекта сцены романа, когда Маслова, безучастно глядя на собрание присяжных, скользит взором по Неклюдову, как и по остальным, не узнавая его, — вовсе не явилось бы на свет, если бы Толстой знал устав уголовного судопроизводства и знал, поэтому, что список присяжных заседателей заранее вручается обвиняемым, а следовательно, должен был быть вручен и Масловой; она же, как грамотная, должна была там узнать по имени, отчеству и фамилии своего соблазнителя и потом, конечно, искать его среди судей. Делать такого рода упрек Толстому может лишь критик судья, который не только знает устав уголовного судопроизводства, но весь проникнут в своем мировоззрении этим уставом. Раз устав говорит, что список вручается обвиняемому, то для этого судьи, ясно сознающего, для чего этот обряд существует и какими дурными последствиями для обвиняемого может отра­зиться, если не воспользоваться этим как следует, представляется немыслимым, чтобы тотчас по получении этого списка обвиняемый не набросился на него с жадностью и не стал исследовать одно за другим значащиеся в нем имена. Такой судья вовсе не может себе представить того отношения ко всякой получаемой бумаге, хотя бы и из суда, которое выражается в одном стремлении скорее скрутить из нее цигарку. А в действительности сплошь и рядом обвиняемые, не только неграмотные, а и отлично умеющие читать, свой обвинительный акт раскуривают компанией в папиросках, детски неразумно упустив заглянуть в его содержание»404.

— Подсудимая отрицает, стало быть, то, что у нее были какие-либо близкие отношения с Картинкиным? Очень хорошо.

Я больше ничего не имею спросить.

И товарищ прокурора тотчас же снял локоть с конторки и стал записывать что-то. В действительности он ничего не записывал, а только обводил пером буквы своей записки, но он видал, как прокуроры и адвокаты это делают: после ловкого вопроса вписывают в свою речь ремарку, которая должна сокрушить противника.

Председатель не сейчас обратился к подсудимой, потому что он в это время спрашивал члена в очках, согласен ли он на постановку вопросов, которые были уже вперед заготовлены и выписаны.

То есть это явно показывает, что судьи были знакомы с делом заранее, раз проект вопросного листа был подготовлен ими загодя.

При этом кассационная практика Сената допускала заблаговременное изготовление проекта вопросов при том условии, что итоговые вопросы должны соответствовать выводам судебного следствия (решение № 1870/729).

— Что же дальше было? — продолжал спрашивать председатель.

— Приехала домой, — продолжала Маслова, уже смелее глядя на одного председателя, — отдала хозяйке деньги и легла спать. Только заснула — наша девушка Берта будит меня. «Ступай, твой купец опять приехал». Я не хотела выходить, но мадам велела. Тут он, — она опять с явным ужасом выговорила это слово: он, — он всё поил наших девушек, потом хотел послать еще за вином, а деньги у него все вышли. Хозяйка ему не поверила. Тогда он меня послал к себе в номер. И сказал, где деньги и сколько взять. Я и поехала.

Председатель шептался в это время с членом налево и не слыхал того, что говорила Маслова, но для того, чтобы показать, что он всё слышал, он повторил ее последние слова.

— Вы поехали. Ну, и что же? — сказал он.

— Приехала и сделала все, как он велел: пошла в номер. Не одна пошла в номер, а позвала и Симона Михайловича и ее, — сказала она, указывая на Бочкову.

— Врет она, и входить не входила… — начала было Бочкова, но ее остановили.

— При них взяла четыре красненьких, — хмурясь и не глядя на Бочкову, продолжала Маслова.

— Ну, а не заметила ли подсудимая, когда доставала 40 рублей, сколько было денег? — спросил опять прокурор.

Маслова вздрогнула, как только прокурор обратился к ней. Она не знала, как и что, но чувствовала, что он хочет ей зла.

— Я не считала; видела, что были сторублевые только.

— Подсудимая видела сторублевые, — я больше ничего не имею.

— Ну, что же, привезли деньги? — продолжал спрашивать председатель, глядя на часы.

— Привезла.

— Ну, а потом? — спросил председатель.

— А потом он опять взял меня с собой, — сказала Маслова.

— Ну, а как же вы дали ему в вине порошок? — спросил председатель.

— Как дала? Всыпала в вино, да и дала.

— Зачем же вы дали?

Она, не отвечая, тяжело и глубоко вздохнула.

— Он всё не отпускал меня, — помолчав, сказала она. — Измучалась я с ним. Вышла в коридор и говорю Симону Михайловичу: «хоть бы отпустил меня. Устала». А Симон Михайлович говорит: «он и нам надоел. Мы хотим ему порошков сонных дать; он заснет, тогда уйдешь». Я говорю: «хорошо». Я думала, что это не вредный порошок. Он и дал мне бумажку. Я вошла, а он лежал за перегородкой и тотчас велел подать себе коньяку. Я взяла со стола бутылку финь-шампань, налила в два стакана — себе и ему, а в его стакан всыпала порошок и дала ему. Разве я бы дала, кабы знала.

— Ну, а как же у вас оказался перстень? — спросил председатель.

— Перстень он мне сам подарил.

— Когда же он вам подарил его?

— А как мы приехали с ним в номер, я хотела уходить, а он ударил меня по голове и гребень сломал. Я рассердилась, хотела уехать. Он взял перстень с пальца и подарил мне, чтобы я не уезжала, — сказала она.

В это время товарищ прокурора опять привстал и всё с тем же притворно-наивным видом попросил позволения сделать еще несколько вопросов и, получив разрешение, склонив над шитым воротником голову, спросил:

— Я бы желал знать, сколько времени пробыла подсудимая в номере купца Смелькова.

Опять на Маслову нашел страх, и она, беспокойно перебегая глазами с товарища прокурора на председателя, поспешно проговорила:

— Не помню, сколько времени.

— Ну, а не помнит ли подсудимая, заходила ли она куда-нибудь в гостинице, выйдя от купца Смелькова?

Маслова подумала.

— В номер рядом, в пустой, заходила, — сказала она.

— Зачем же вы заходили? — сказал товарищ прокурора, увлекшись и прямо обращаясь к ней.

— Зашла оправиться и дожидалась извозчика.

— А Картинкин был в номере с подсудимой или не был?

— Он тоже зашел.

— Зачем же он зашел?

— От купца финь-шампань остался, мы вместе выпили.

— А, вместе выпили. Очень хорошо.

— А был ли у подсудимой разговор с Симоном и о чем?

Маслова вдруг нахмурилась, багрово покраснела и быстро проговорила:

— Что говорила? Ничего я не говорила. Что было, то я всё рассказала, и больше ничего не знаю. Что хотите со мной делайте. Не виновата я, и всё.

— Я больше ничего не имею, — сказал прокурор председателю и, неестественно приподняв плечи, стал быстро записывать в конспект своей речи признание самой подсудимой, что она заходила с Симоном в пустой номер.

Наступило молчание.

— Вы не имеете еще ничего сказать?

— Я всё сказала, — проговорила она, вздыхая, и села.

Вслед за этим председатель записал что-то в бумагу и, выслушав сообщение, сделанное ему шопотом членом налево, объявил на 10 минут перерыв заседания и поспешно встал и вышел из залы. Совещание между председателем и членом налево, высоким, бородатым, с большими добрыми глазами, было о том, что член этот почувствовал легкое расстройство желудка и желал сделать себе массаж и выпить капель. Об этом он и сообщил председателю, и по его просьбе был сделан перерыв.

Вслед за судьями поднялись и присяжные, адвокаты, свидетели и, с сознанием приятного чувства совершения уже части важного дела, задвигались туда и сюда.

Нехлюдов вышел в комнату присяжных и сел там у окна.

XIX.

В таком душевном настроении находился Нехлюдов, выйдя из залы суда в комнату присяжных. Он сидел у окна, слушая разговоры, шедшие вокруг него, и не переставая курил.

Веселый купец, очевидно, сочувствовал всей душой времяпрепровождению купца Смелькова.

— Ну, брат, здорово кутил, по-сибирски. Тоже губа не дура, какую девчонку облюбовал.

Старшина высказывал какие-то соображения, что всё дело в экспертизе. Петр Герасимович что-то шутил с приказчиком-евреем, и они о чем-то захохотали. Нехлюдов односложно отвечал на обращенные к нему вопросы и желал только одного — чтобы его оставили в покое.

Когда судебный пристав с боковой походкой пригласил опять присяжных в залу заседания, Нехлюдов почувствовал страх, как будто не он шел судить, но его вели в суд. В глубине души он чувствовал уже, что он негодяй, которому должно быть совестно смотреть в глаза людям, а между тем он по привычке с обычными, самоуверенными движениями, вошел на возвышение и сел на свое место, вторым после старшины, заложив ногу на ногу и играя pince-nez.

Подсудимых тоже куда-то выводили и только что ввели опять.

В зале были новые лица — свидетели, и Нехлюдов заметил, что Маслова несколько раз взглядывала, как будто не могла оторвать взгляда от очень нарядной, в шелку и бархате, толстой женщины, которая, в высокой шляпе с большим бантом и с элегантным ридикюлем на голой до локтя руке, сидела в первом ряду перед решеткой. Это, как он потом узнал, была свидетельница, хозяйка того заведения, в котором жила Маслова.

Начался допрос свидетелей: имя, вера и т. д. Потом, после допроса сторон, как они хотят спрашивать: под присягой или нет, опять, с трудом передвигая ноги, пришел тот же старый священник и опять так же, поправляя золотой крест на шелковой груди, с таким же спокойствием и уверенностью в том, что он делает вполне полезное и важное дело, привел к присяге свидетелей и эксперта. Когда кончилась присяга, всех свидетелей увели, оставив одну, именно Китаеву, хозяйку дома терпимости. Ее спросили о том, что она знает по этому делу. Китаева с притворной улыбкой, ныряя головой в шляпе при каждой фразе, с немецким акцентом подробно и складно рассказала:

Порядок производства судебного следствия после допроса подсудимого не регулировался УУС; на практике в большинстве случаев переходили к допросу свидетелей с последующим исследованием иных доказательств, однако в целом последовательность действий оставалась дискреционным полномочием председателя405.

Статья 699 УУС: «Свидетели, высланные при открытии судебного заседания в особую комнату, призываются в присутствие суда порознь».

Статья 700 УУС: «Прежде всего допрашиваются лица, потерпевшие от преступления, затем — свидетели, указанные обвинителем, и, наконец, те, на которых сослался подсудимый».

Статья 702 УУС: «Каждому свидетелю прежде допроса его по существу дела предлагаются предварительные вопросы для определения его личности и отношений к участвующим в деле лицам».

Статья 703 УУС: «По получении от свидетеля ответов на предварительные вопросы председатель суда спрашивает стороны, не имеют ли они каких-либо возражений против допущения свидетеля к допросу».

Статья 704 УУС: «Не допускаются к свидетельству: 1) безумные и сумасшедшие; 2) священники — в отношении к признанию, сделанному им на исповеди; 3) присяжные поверенные и другие лица, исполнявшие обязанности защитников подсудимых, — в отношении к признанию, сделанному им доверителями во время производства о них дел».

Статья 705 УУС: «Муж или жена подсудимого лица, родственники его по прямой линии, восходящей и нисходящей, а также родные его братья и сестры могут устранить себя от свидетельства, а если не пожелают воспользоваться сим правом, то допрашиваются без присяги».

Статья 706 УУС: «Не допускаются к свидетельству под присягой: 1) отлученные от церкви по приговору духовного суда; 2) малолетние, не достигшие четырнадцати лет, и 3) слабоумные, не понимающие святости присяги»406.

Статья 707 УУС: «Не допускаются к свидетельству под присягой в случае предъявления которой-либо из сторон отвода: 1) лишенные по суду всех прав состояния или всех особенных прав и преимуществ, лично и по состоянию им присвоенных; 2) потерпевшее от преступления лицо, хотя бы оно не участвовало в деле, а также муж или жена его, родственники по прямой линии и родные его братья и сестры; 3) другие по боковым линиям родственники как потерпевшего лица, так и подсудимого, в третьей и четвертой степенях и свойственники обеих сторон в первых двух степенях; 4) состоящие с участвующими в деле лицами в особенных отношениях или по усыновлению, или по опеке, или по управлению одним из них делами другого, а также имеющие тяжбу с кем-либо из участвующих в деле лиц и 5) евреи — по делам бывших их единоверцев, принявших христианскую веру, и раскольники — по делам лиц, обратившихся из раскола в православие».

Именно на этой норме основано указание в тексте о том, что стороны спрашивались, как они хотят допрашивать свидетелей, под присягой или нет, хотя очевидного основания к отводу от присяги из указанных в законе в романе не просматривается.

Статья 711 УУС: «Свидетели приводятся к присяге в судебном заседании. Каждый присягает по обряду своего вероисповедания».

На практике свидетели приводились к присяге все вместе (если стороны на то не возражали), после чего вновь удалялись из зала судебного заседания407.

Статья 712 УУС: «От присяги освобождаются: 1) священнослужители и монашествующие всех христианских исповеданий и 2) лица, принадлежащие к исповеданиям и вероучениям, не приемлющим присяги; вместо присяги они дают обещание показать всю правду по чистой совести».

Любопытный пример применения п. 2 этой статьи приведен в решении № 1877/1. При допросе свидетелей, черемисов-язычников, суд установил, что они приемлют присягу, но обряд ее был слишком затруднителен для воспроизводства в судебном заседании: жрец «при приводе черемис-язычников к присяге действует таким образом: полагает на пол сырую лутошку (молодая липа. — Г. Е.), нарезывает ржаного хлеба по числу приводимых, посыпает их солью, потом всех принимающих ставит на палку на колени и произносит: “В чем будете спрашиваемы, должны показать правду”, затем дает каждому по куску хлеба в рот с ножа так, чтобы съели, не касаясь; потом переводит присягающих через палку, ломает ее через колено, приговаривая: “Если кто покажет неправду, то тот также издохнет как эта лутошка, или палка”. Присяга производится во дворе, с непокрытою головою присягающих; лутошка тщательно очищается от коры и от всех остающихся после нее пятнышек для образного выражения того, что совесть принимающих присягу должна быть такою же чистою, как приготовленная лутошка. Во время присяги присягающие обращаются к солнцу, крестообразно сложив руки на грудь. Так как земледелие у черемис возведено на степень религиозной обязанности, то принятие хлеба во время присяги обозначает, что показавший против совести и ложно должен будет лишиться со временем такого важного для жизни продукта, как хлеб». Соответственно, решил Сенат, допрос таких свидетелей без присяги, с внушением необходимости говорить только правду, не составляет нарушения закона.

Статья 713 УУС: «Свидетели православного исповедания приводятся к присяге не иначе как священником, который по внушении им святости присяги читает следующее клятвенное обещание: “Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом пред Святым Его Евангелием и Животворящим Крестом, что, не увлекаясь ни дружбой, ни родством, ниже ожиданием выгод или иными какими-либо видами, я по совести покажу в сем деле сущую о всем правду и не утаю ничего мне известного, памятуя, что я во всем этом должен буду дать ответ пред законом и пред Богом на страшном суде Его. В удостоверение же сей моей клятвы целую Слова и Крест Спасителя моего. Аминь”. Каждый присягающий, прикладываясь к Кресту и Евангелию, произносит вслух “Клянусь”».

В романе опять нет указания на то, что священник разъяснил свидетелям про святость присяги, но, как и с присяжными заседателями, такое неразъяснение в судебной практике не рассматривалось как повод к кассации приговора (например, решения № 1869/617, 1869/895 и др.).

Статья 714 УУС: «Свидетели неправославного исповедания приводятся к присяге согласно с догматами и обрядами их веры духовным лицом их вероисповедания».

Статья 715 УУС: «Когда в месте заседания суда не окажется духовного лица того иноверного исповедания, к коему принадлежит свидетель, то он приводится к присяге председателем суда».

Статья 716 УУС: «Пред допросом свидетелей председатель суда напоминает им об ответственности за лживые показания».

Статья 717 УУС: «Сверх того допрашиваемым без присяги лицам светского звания председатель суда делает увещание, дабы они, отрешась от всякого влияния на них вражды, дружбы или страха, говорили сущую правду и только одну правду, не увеличивая и не уменьшая известных им обстоятельств, а показывая все так, как что случилось».

Прежде всего к ней в заведение приехал знакомый коридорный Симон за девушкой для богатого сибирского купца. Она послала Любашу. Через несколько времени Любаша вернулась вместе с купцом.

— Купец был уже в экстазе, — слегка улыбаясь, говорила Китаева, — и у нас продолжал пить и угощать девушек; но так как у него не достало денег, то он послал к себе в номер эту самую Любашу, к которой он получил предилекция, — сказала она, взглянув на подсудимую.

Статья 718 УУС: «Допрос начинается предложением свидетелю рассказать все, что ему известно по делу, не примешивая обстоятельств посторонних и не повторяя слухов, не известно от кого исходящих».

Статья 719 УУС: «По изложении свидетелем своего показания председатель суда предоставляет сторонам сделать свидетелю вопросы по всем предметам, которые каждая из них признает нужным выяснить».

В отличие от допроса подсудимого, УУС допускал непосредственный допрос свидетелей сторонами408.

Статья 720 УУС: «Вопросы свидетелю предлагаются сначала той стороной, по ссылке которой он призван к допросу, а потом противной стороной».

Статья 721 УУС: «Каждая сторона имеет право предложить свидетелю вопросы не только о том, что он видел или слышал, но также и о тех обстоятельствах, которые доказывают, что он не мог показанного им ни видеть, ни слышать, или, по крайней мере, не мог видеть или слышать так, как о том свидетельствует».

Статья 722 УУС: «Свидетель не может отказаться от дачи ответов на вопросы, клонящиеся к обнаружению противоречия в его показаниях или несообразности их с известными обстоятельствами, или же с показаниями других свидетелей, но он не обязан отвечать на вопросы, уличающие его самого в каком бы то ни было преступлении».

Статья 723 УУС: «Каждая сторона может предложить свидетелю вторичные вопросы в разъяснение ответов, данных на вопросы противной стороны».

Статья 724 УУС: «Если ответами на вопросы сторон предмет показания не вполне объяснен, то председатель или члены суда с разрешения председателя или же присяжные заседатели чрез того же председателя могут предложить свидетелю вопросы дополнительные».

Нехлюдову показалось, что Маслова при этом улыбнулась, и эта улыбка показалась ему отвратительной. Странное, неопределенное чувство гадливости, смешанное с состраданием, поднялось в нем.

— А какого вы были мнения о Масловой? — краснея и робея, спросил назначенный от суда кандидат на судебную должность, защитник Масловой.

В соответствии со ст. 416 УСУ «при недостатке присяжных поверенных председатели судебных мест могут возлагать на кандидатов защиту подсудимых по делам уголовным, в тех же местах, где нет совета присяжных поверенных, кандидатам может быть, по их желанию или по поручению председателя, предоставляема и защита тяжущихся, пользующихся правом бедности».

— Самый хороший, — отвечала Китаева, — девушка образованный и шикарна. Он воспитывался в хороший семейство, и по-французски могли читать. Он пил иногда немного лишнего, но никогда не забывался. Совсем хороший девушка.

Катюша глядела на хозяйку, но потом вдруг перевела глаза на присяжных и остановила их на Нехлюдове, и лицо ее сделалось серьезно и даже строго. Один из строгих глаз ее косил. Довольно долго эти два странно смотрящие глаза смотрели на Нехлюдова, и, несмотря на охвативший его ужас, он не мог отвести и своего взгляда от этих косящих глаз с ярко-белыми белками. Ему вспомнилась та страшная ночь с ломавшимся льдом, туманом и, главное, тем ущербным, перевернутым месяцем, который перед утром взошел и освещал что-то черное и страшное. Эти два черные глаза, смотревшие и на него и мимо него, напоминали ему это что-то черное и страшное.

«Узнала!» подумал он. И Нехлюдов как бы сжался, ожидая удара. Но она не узнала. Она спокойно вздохнула и опять стала смотреть на председателя. Нехлюдов вздохнул тоже. «Ах, скорее бы», думал он. Он испытывал теперь чувство, подобное тому, которое испытывал на охоте, когда приходилось добивать раненую птицу: и гадко, и жалко, и досадно. Недобитая птица бьется в ягдташе: и противно, и жалко, и хочется поскорее добить и забыть.

Такое смешанное чувство испытывал теперь Нехлюдов, слушая допрос свидетелей.

XX.

Но, как на зло ему, дело тянулось долго: после допроса по одиночке свидетелей и эксперта и после всех, как обыкновенно, делаемых с значительным видом ненужных вопросов от товарища прокурора и защитников, председатель предложил присяжным осмотреть вещественные доказательства, состоящие из огромных размеров, очевидно, надевавшегося на толстейший указательный палец кольца с розеткой из брильянтов и фильтра, в котором был исследован яд. Вещи эти были запечатаны, и на них были ярлычки.

Присяжные уже готовились смотреть эти предметы, когда товарищ прокурора опять приподнялся и потребовал, прежде рассматриванья вещественных доказательств, прочтения врачебного исследования трупа.

Статья 687 УУС: «Протоколы об осмотрах, освидетельствованиях, обысках и выемках читаются в судебном заседании лишь в том случае, когда стороны того потребуют или когда судьи или присяжные признают это нужным».

Председатель, который гнал дело как мог скорее, чтобы поспеть к своей швейцарке, хотя и знал очень хорошо, что прочтение этой бумаги не может иметь никакого другого следствия, как только скуку и отдаление времени обеда, и что товарищ прокурора требует этого чтения только потому, что он знает, что имеет право потребовать этого, всё-таки не мог отказать и изъявил согласие. Секретарь достал бумагу и опять своим картавящим на буквы л и р унылым голосом начал читать:

Первые, чрезвычайно схематичные наброски судебно-медицинских актов появляются в рукописях 1895 года409. В одной из них имеются написанные неустановленной рукой (точно не Н. В. Давыдова и не самого Толстого) и очень подробные «протокол № 3 судебно-медицинского освидетельствования» и акт исследования внутренностей410,
которые в значительной своей части совпадают с итоговым текстом романа411. Хотя утверждается, что Давыдов являлся автором этих актов412, сам он никогда об этом прямо не писал, при том, что авторство остальных процессуальных документов (вопросы, резолюция и т. п.) признавал.

Существует воспоминание лечившего Толстого в 1899 году врача П. С. Усова, которого первый, по его словам, заставил «проштудировать акт судебно-медицинского вскрытия из своего нового романа…»413.

«По наружному осмотру оказывалось, что:

1) Рост Ферапонта Смелькова — 2 аршина 12 вершков.

— Однако мужчина здоровенный, — озабоченно прошептал купец на ухо Нехлюдову.

2) Лета по наружному виду определялись приблизительно около сорока.

3) Вид трупа был вздутый.

4) Цвет покровов везде зеленоватый, испещренный местами темными пятнами.

5) Кожица по поверхности тела поднялась пузырями различной величины, а местами слезла и висит в виде больших лоскутов.

6) Волосы темнорусые, густые и при дотрагивании легко отстают от кожи.

7) Глаза вышли из орбит, и роговая оболочка потускнела.

8) Из отверстий носа, обоих ушей и полости рта вытекает пенистая сукровичная жидкость, рот полуоткрыт.

9) Шеи почти нет вследствие раздутия лица и груди».

И т. д., и т. д.

На четырех страницах по 27 пунктам шло таким образом описание всех подробностей наружного осмотра страшного, огромного, толстого и еще распухшего, разлагающегося трупа веселившегося в городе купца. Чувство неопределенной гадливости, которое испытывал Нехлюдов, еще усилилось при чтении этого описания трупа. Жизнь Катюши, и вытекавшая из ноздрей сукровица, и вышедшие из орбит глаза, и его поступок с нею, — всё это, казалось ему, были предметы одного и того же порядка, и он со всех сторон был окружен и поглощен этими предметами. Когда кончилось наконец чтение наружного осмотра, председатель тяжело вздохнул и поднял голову, надеясь, что кончено. Но секретарь тотчас же начал читать описание внутреннего осмотра.

Председатель опять опустил голову и, опершись на руку, закрыл глаза. Купец, сидевший рядом с Нехлюдовым, насилу удерживался от сна и изредка качался; подсудимые, так же как и жандармы за ними, сидели неподвижно.

«По внутреннему осмотру оказывалось, что:

1) Кожные черепные покровы легко отделялись от черепных костей, и кровоподтеков нигде не было замечено.

2) Кости черепа средней толщины и целы.

3) На твердой мозговой оболочке имеются два небольших пигментированных пятна величиной приблизительно в четыре дюйма, сама оболочка представляется бледно-матового цвета», и т. д., и т. д., еще 13 пунктов.

Затем следовали имена понятых, подписи и затем заключение врача, из которого видно было, что найденные при вскрытии и записанные в протокол изменения в желудке и отчасти в кишках и почках дают право заключить с большой степенью вероятности, что смерть Смелькова последовала от отравления ядом, попавшим ему в желудок вместе с вином. Сказать по имеющимся изменениям в желудке и кишках, какой именно яд был введен в желудок, — трудно; о том же, что яд этот попал в желудок с вином, надо полагать потому, что в желудке Смелькова найдено большое количество вина.

— Видно, здоров пить был, — опять прошептал очнувшийся купец.

Чтение этого протокола, продолжавшееся около часу, не удовлетворило однако товарища прокурора. Когда был прочитан протокол, председатель обратился к нему:

— Я полагаю, что излишне читать акты исследования внутренностей.

— Я бы просил прочесть эти исследования, — строго сказал товарищ прокурора, не глядя на председателя, слегка бочком приподнявшись и давая чувствовать тоном голоса, что требование этого чтения составляет его право, и он от этого права не отступится, и отказ будет поводом кассации.

Член суда с большой бородой и добрыми, вниз оттянутыми глазами, страдавший катаром, чувствуя себя очень ослабевшим, обратился к председателю:

— И зачем это читать? Только затягивают. Эти новые метлы не чище, а дольше метут.

Член в золотых очках ничего не сказал и мрачно и решительно смотрел перед собой, не ожидая ни от своей жены ни от жизни ничего хорошего.

Чтение акта началось:

«188* года февраля 15-го дня я, нижеподписавшийся, по поручению врачебного отделения, за № 638-м, — опять начал с решительностью, повысив диапазон голоса, как будто желая разогнать сон, удручающий всех присутствующих, секретарь, — в присутствии помощника врачебного инспектора, сделав исследование внутренностей:

1) Правого легкого и сердца (в шестифунтовой стеклянной банке).

2) Содержимого желудка (в шестифунтовой стеклянной банке).

3) Самого желудка (в шестифунтовой стеклянной банке).

4) Печени, селезенки и почек (в трехфунтовой стеклянной банке).

5) Кишек (в шестифунтовой глиняной банке)».

Председательствующий при начале этого чтения нагнулся к одному из членов и пошептал что-то, потом к другому и, получив утвердительный ответ, перервал чтение в этом месте.

— Суд признает излишним чтение акта, — сказал он.

«Критики» Толстого в этом месте единодушно вскричали, что такого прерывания не могло быть по закону414. И интересно, что А. Ф. Кони отчеркнул в романе фрагмент, начиная со слова «помощника» и заканчивая словом «нагнулся», и отметил его как «незнание процесса»415. Но вот незнание процесса в чем? Неточность акта осмотра? Или ошибка в прерывании? Наверное, все-таки второе.

Секретарь замолк, собирая бумаги, товарищ прокурора сердито стал записывать что-то.

— Господа присяжные заседатели могут осмотреть вещественные доказательства, — сказал председательствующий.

Статья 696 УУС: «Вещественные доказательства, могущие служить к обнаружению преступления или же к обличению или к оправданию подсудимого, должны быть внесены в заседание суда и положены пред судьями, если не встретится к тому препятствий в объеме или качестве вещей».

Статья 697 УУС: «Вещественные доказательства по осмотре их судьями и присяжными заседателями предъявляются подсудимому и потерпевшему от преступления, если он находится налицо».

Старшина и некоторые из присяжных приподнялись и, затрудняясь тем движением или положением, которое они должны придать своим рукам, подошли к столу и поочередно посмотрели на кольцо, склянку и фильтр. Купец даже примерил на свой палец кольцо.

— Ну, и палец был, — сказал он, возвратившись на свое место. — Как огурец добрый, — прибавил он, очевидно забавляясь тем представлением, как о богатыре, которое он составил себе об отравленном купце.

XXI.

Когда окончился осмотр вещественных доказательств, председатель объявил судебное следствие законченным и без перерыва, желая скорее отделаться, предоставил речь обвинителю, надеясь, что он тоже человек и тоже хочет и курить и обедать, и что он пожалеет их. Но товарищ прокурора не пожалел ни себя ни их. Товарищ прокурора был от природы очень глуп, но сверх того имел несчастье окончить курс в гимназии с золотой медалью и в университете получить награду за свое сочинение о сервитутах по римскому праву, и потому был в высшей степени самоуверен, доволен собой (чему еще способствовал его успех у дам), и вследствие этого был глуп чрезвычайно. Когда ему предоставлено было слово, он медленно встал, обнаружив всю свою грациозную фигуру в шитом мундире, и, положив обе руки на конторку, слегка склонив голову, оглядел залу, избегая взглядом подсудимых, и начал:

— Дело, подлежащее вам, господа присяжные заседатели, — начал он свою приготовленную им во время чтения протоколов и акта речь, — характерное, если можно так выразиться, преступление.

Речь товарища прокурора, по его мнению, должна была иметь общественное значение, подобно тем знаменитым речам, которые говорили сделавшиеся знаменитыми адвокаты. Правда, что в числе зрителей сидели только три женщины: швея, кухарка и сестра Симона и один кучер, но это ничего не значило.

И те знаменитости так же начинали. Правило же товарища прокурора было в том, чтобы быть всегда на высоте своего положения, т. е. проникать вглубь психологического значения преступления и обнажать язвы общества.

— Вы видите перед собой, господа присяжные заседатели, характерное, если можно так выразиться, преступление конца века, носящее на себе, так сказать, специфические черты того печального явления разложения, которому подвергаются в наше время те элементы нашего общества, которые находятся под особенно, так сказать, жгучими лучами этого процесса…

Товарищ прокурора говорил очень долго, с одной стороны стараясь вспомнить все те умные вещи, которые он придумал, с другой стороны, главное, ни на минуту не остановиться, а сделать так, чтобы речь его лилась, не умолкая, в продолжение часа с четвертью. Только один раз он остановился и довольно долго глотал слюни, но тут же справился и наверстал это замедление усиленным красноречием. Он говорил то нежным, вкрадчивым голосом, переступая с ноги на ногу, глядя на присяжных, то тихим деловым тоном, взглядывая в свою тетрадку, то громким обличительным голосом, обращаясь то к зрителям, то к присяжным. Только на подсудимых, которые все трое впились в него глазами, он ни разу не взглядывал. В его речи было всё самое последнее, что было тогда в ходу в его круге и что принималось тогда и принимается еще и теперь за последнее слово научной мудрости. Тут была и наследственность, и прирожденная преступность, и Ломброзо, и Тард, и эволюция, и борьба за существование, и гипнотизм, и внушение, и Шарко, и декадентство.

Толстой едко высмеивает становившиеся популярными в то время взгляды представителей так называемого уголовно-антропологического и уголовно-социологического течений.

Самым известным шагом в развитии уголовно-антропологического направления стали идеи Чезаре Ломброзо (1835–1909) о «преступном человеке», отличном от «нормального» человека по органическим и психическим чертам, как наследственным, так и приобретенным. В своей работе «Преступный человек» Ломброзо подробно исследовал зависимость преступности от климата, географии, расы, национальности, плотности населения, обеспеченности едой, употребления алкоголя, образования, возраста, экономического состояния, наследственности, семейного положения, профессии, занятости и других факторов. Выводы, которые он при этом сделал, частью вполне могут быть признаны за истинные, однако частью являются, по меньшей мере, шокирующими и едва ли приемлемыми: «Преступление есть следствие болезненного изменения организма, преимущественно головного или спинного мозга»416; «…наследственность… кроется в каком-то тяготении к пороку, сродстве к нему путем подбора, в силу которого преступная женщина выбирает себе в любовники непременно наиболее преступного мужчину…»417; «по своему характеру преступник вполне напоминает дикаря, обычно неподвижного и инертного, проявляющего, однако, время от времени бурную деятельность на войне или охоте, которым он отдается порывисто, до полного изнеможения своих сил»418. Обращаясь непосредственно к антропологическим наблюдениям, Ломброзо делал следующие выводы: «…Существуют типы преступников, которые, в свою очередь, подразделяются на типы: мошенников, воров и убийц. В последнем типе сосредоточены все характерные черты, тогда как в других типах они менее резки. В этом типе ясно видны анатомические особенности преступника, и в частности: весьма резкие лобные пазухи, очень объемистые скулы, громадные глазные орбиты, птелеиформный тип носового отверстия, лемуров придаток челюсти»419. Следом за этим он приходил к заключению о врожденной наклонности к преступлению в «вырожденных детях, заклейменных наследственностью», воспитание которых бессильно420.

Критикуя взгляды Ломброзо, И. Я. Фойницкий писал: «…Понятие преступления есть понятие социальное, а не физическое и поэтому не может определяться признаками физическими; запреты уголовного закона не одинаковы у разных народов и даже в разные эпохи у одного и того же народа; неужели с изменением уголовного закона изменяются и физические признаки человека и люди, не имевшие признаков преступного типа при отсутствии уголовной угрозы, получают их с момента запрещения законом данного деяния?»421.

Достаточно образно и едко критиковал взгляды Ломброзо также упоминаемый Толстым Габриэль де Тард (1843–1904)422, указывавший со ссылкой на Топинара423, что «коллекция портретов, собранных Ломброзо, напоминает ему фотографические альбомы его друзей»424, и продолжавший: «Разве тираны и артисты эпохи Возрождения в Италии, столь же склонные совершать убийства, как и славные деяния и величайшие произведения искусства, были чудовищами? Они, наверное, не были чудовищами в физическом смысле и едва ли были ими в смысле социальном… Несколько черепов, несколько мозгов убийц, взвешенных и измеренных в течение нашей эпохи, — все это прекрасно; но подвергали ли тому же антропологическому исследованию тысячи воров, которых вешали ежегодно на английских виселицах еще только полвека тому назад; казненных на площади Montfaucon; трупы, качавшиеся по ветру против ворот феодальных замков, на всех вершинах, перед входами во все средневековые города…? …Кто сообщит нам о форме их черепов и об их мозговых и телесных аномалиях, если эти аномалии были? Кто проверит на них несомненность существующих или предполагаемых типов, присущих, говорят нам, злодеям всякой расы и всякой эпохи?»425.

Уголовно-социологическое направление пришло на смену кратко­временному увлечению «биологизацией» уголовного права. Оно связано с пониманием преступления и преступности в целом как социального явления, а не как проявления биологических аномалий. Заслугой социологической школы также стала разработка теории факторов преступности, индивидуальных («…преступления определяются …условиями личными, лежащими в особом складе волевой деятельности человека»426), физических («…преступления определяются влиянием солнечных лучей, питанием и физическим состоянием организма»427) и социальных.

Наконец, упоминается Толстым Жан-Мартен Шарко (1825–1893), французский врач-психиатр, специализировавшийся на нервных болезнях.

Потом в романе Толстой еще раз вернется к этим именам (и упомянет также других социологов и антропологов того времени), опять крайне критически отзываясь об их работах как не дающих ответа на ключевой вопрос — по какому праву одни люди наказывают других?

Вот этот фрагмент текста:

«Так вот в исследовании вопроса о том, зачем все эти столь разнообразные люди были посажены в тюрьмы, а другие, точно такие же люди ходили на воле и даже судили этих людей, и состояло четвертое дело, занимавшее в это время Нехлюдова.

Сначала ответ на этот вопрос Нехлюдов надеялся найти в книгах и купил все то, что касалось этого предмета. Он купил книги Ломброзо и Гарофало, и Ферри, и Листа, и Маудслея, и Тарда и внимательно читал эти книги. Но по мере того, как он читал их, он всё больше и больше разочаровывался. С ним случилось то, что всегда случается с людьми, обращающимися к науке не для того, чтобы играть роль в науке: писать, спорить, учить, а обращающимися к науке с прямыми, простыми, жизненными вопросами; наука отвечала ему на тысячи равных очень хитрых и мудреных вопросов, имеющих связь с уголовным законом, но только не на тот, на который он искал ответа. Он спрашивал очень простую вещь; он спрашивал: зачем и по какому праву одни люди заперли, мучают, ссылают, секут и убивают других людей, тогда как они сами точно такие же, как и те, которых они мучают, секут, убивают? А ему отвечали рассуждениями о том, есть ли у человека свобода воли или нет. Можно ли человека по измерению черепа и проч. признать преступным или нет? Какую роль играет наследственность в преступлении? Есть ли прирожденная безнравственность? Что такое нравственность? Что такое сумасшествие? Что такое вырождение? Что такое темперамент? Как влияют на преступление климат, пища, невежество, подражание, гипнотизм, страсти? Что такое общество? Какие его обязанности? и проч., и проч.

Рассуждения эти напоминали Нехлюдову полученный им раз ответ от маленького мальчика, шедшего из школы. Нехлюдов спросил мальчика, выучился ли он складывать. “Выучился”, отвечал мальчик. “Ну, сложи: лапа”. — “Какая лапа — собачья”? с хитрым лицом ответил мальчик. Точно такие же ответы в виде вопросов находил Нехлюдов в научных книгах на свой один основной вопрос.

Очень много было там умного, ученого, интересного, но не было ответа на главное: по какому праву одни наказывают других? Не только не было этого ответа, но все рассуждения велись к тому, чтобы объяснить и оправдать наказание, необходимость которого признавалась аксиомой. Нехлюдов читал много, но урывками, и отсутствие ответа приписывал такому поверхностному изучению, надеясь впоследствии найти этот ответ, и потому не позволял себе еще верить в справедливость того ответа, который в последнее время всё чаще и чаще представлялся ему».

К слову, широко известна история о посещении Ломброзо Ясной Поляны. Летом 1897 года Ломброзо был в России, участвуя в XII Международном съезде врачей. Будучи поклонником творчества Толстого, он по сути напросился к нему в гости (в письме к Черткову от 8 августа 1897 года Толстой так описывает предысторию приезда Ломброзо: «Слаб же я оттого еще, что у нас пропасть посетителей, беспрестанно приезжают; сейчас получили телеграмму из Москвы от Ломброзо, к[оторый] хочет приехать. Все это тратит время и силы и ни на что не нужно. Ужасно жажду тишины и спокойствия…»428). Ломброзо приехал в Ясную Поляну 11 августа и пробыл там до 13 августа. Обстановка не способствовала внимательному знакомству: в доме, кроме него, были еще гости, а одна из дочерей Толстого, Мария Львовна, лежала больная тифом. Тем не менее, Толстой тесно пообщался с ним.

Ломброзо оставил достаточно подробные воспоминания о своей поездке: о том, как его отговаривал от поездки московский генерал-полицмейстер, о том, что он надеялся в поездке найти доказательства своей теории о патологии гениев («…я нашел в разных сочинениях Толстого столько благоприятных для моей теории пунктов (напр. наследственный недуг, причуды и эксцентричности в юном возрасте, припадки эпилепсии, доходящее до галлюцинаций душевное возбуждение), что мог надеяться встретить некоторые подтверждения этому и в живой личности знаменитого художника и романиста»), наконец, о том, что в этом он разочаровался, найдя «что это сумасшедший, который гораздо умнее многих глупцов, обладающих властью». «Духовная стена» между ним и Толстым возникла по вопросу основания у общества наказывать преступника: Толстой пытался доказать Ломброзо, что ни его, ни какая другая теория не объясняют этого права429.

Сам Толстой критически оценил свое общение с Ломброзо. 15 августа 1897 года он пишет в дневнике: «Продолжаю работать. Подвигаюсь. Был Ломброзо, ограниченный наивный старичок. Маклаков…»430. Через три года Толстой повторил свою оценку Ломброзо в дневнике (запись от 8 января 1900 года): «1) Читаю газеты, журналы, книги и все не могу привыкнуть приписать настоящую цену тому, что там пишется, а именно: философия Ничше (имеется в виду, конечно, Фридрих Ницше. — Г. Е.), драмы Ибсена и Метерлинка и наука Ломброзо и того доктора, к[оторый] делает глаза. Ведь это полное убожество мысли, понимания и чутья»431.

Конечно, оценка Ломброзо как «старичка», хотя он был младше Толстого на семь лет, основывается исключительно на внешнем несходстве его и Толстого.

В дневнике Софьи Андреевны за 11 августа есть такая запись: «Утром приехал Ломброзо. Маленький, очень слабый на ногах старичок, слишком дряхлый на вид по годам, ему 62 года. Говорит на очень дурном французском языке, неправильно и с сильным акцентом, и еще хуже по-немецки. Он итальянец, очень ученый, антрополог и много работал по вопросу преступности людей. Я вызывала его на разговоры, но он мало дал мне интересного. Говорил, что преступность везде прогрессирует, исключая Англии. Что он не верит статистическим сведениям России, так как у нас нет свободы печати. Еще говорил, что изучал всю жизнь женщину и так и не мог понять ее. Про женщин, как он выразился — la femme latine, сказал, что француженки и итальянки ни на какую работу не способны, что вся цель их жизни — наряды и желание нравиться. А что la femme slave, и русские в том числе, способны на всякий труд и гораздо нравственнее. Про воспитание говорил, что оно почти бессильно перед врожденностью свойств, — и я с ним согласна»432.

А вот еще одно воспоминание, в более негативном ключе: «…из рассказов Льва Николаевича и других могу сказать, что на Льва Николаевича, относившегося всегда отрицательно к писаниям Ломброзо, он и в личном общении не произвел благоприятного впечатления. Чтобы показать, насколько поверхностно и легкомысленно отнесся Ломброзо к тому, что он наблюдал в Ясной, приведу один пример: у Льва Николаевича на башмаке была положена круглая заплатка, которая оторвалась, и Лев Николаевич, пока собирался снова отдать башмаки в починку, несколько дней ходил с круглой дырочкой на башмаке. В эти дни кто-то, кажется Софья Андреевна, сфотографировала Льва Николаевича, и дырочка ясно видна на снимке. У меня сохранилась такая карточка. Ломброзо, описывая свое пребывание в Ясной, говорит, что Лев Николаевич симулирует “опрощение”, и желая показать, что ходит в рваной обуви, сделал у себя на башмаке круглую дырочку, явно вырезанную нарочно»433. Но, к слову, этой истории о башмаке в воспоминаниях Ломброзо нет; возможно, это какие-то иные воспоминания или память о его рассказах современникам.

Возможно, критическое неприятие Толстым идей Ломброзо усугубилось одним занимательным происшествием, которое имело место быть в Ясной Поляне во время его визита и о котором последний умолчал в своих воспоминаниях. Однако оно дошло до нас по свидетельству двух очевидцев и с тех пор стало одним из любимейших в литературе примеров критики уголовно-антропологического научного направления.

Как вспоминал сын Толстого, Михаил Львович: «Помню приезд Ломброзо, который долго доказывал свою теорию преступности, с которой мой отец не соглашался… Довольно любопытный случай произошел с ним. Мой отец предложил пойти купаться, и они пошли к реке. С ними вместе пошел купаться один молодой человек, гостивший часто в Ясной Поляне, которого наша семья знала с детства и очень любила. Это был молодой юрист, интересовавшийся выводами о преступности и учением Ломброзо… После завтрака отец ушел к себе и через несколько минут услыхал стук в дверь. Он попросил войти и увидал очень взволнованного Ломброзо, который ему сообщил следующее: “После завтрака я обнаружил пропажу денег — 250 рублей — из моего бумажника. Так как ходили купаться вы, я и этот молодой человек, то кто-то из нас взял деньги. Я себя обокрасть не мог, вы — вне подозрения, а молодой человек, у которого я заметил преступные знаки на голове, — единственный из нас, кто мог это сделать. Кроме этого, он спешно уехал в Москву, что подтверждает мои подозрения”. Отец очень возмутился и, уверяя Ломброзо, что молодой человек ему давно известен, что он не мог совершить такой поступок и что тут, наверное, недоразумение, просил Ломброзо поискать эти деньги у себя, но Ломброзо стоял на своем и начал снова доказывать свою теорию. В тот же день Ломброзо уехал в Москву, а на следующий день отцом была получена от него телеграмма, в которой он просил извинить его за доставленную неприятность, так как деньги нашлись в другом бумажнике, и напрасно он обвинил нашего гостя. Отец был этому очень рад и долго смеялся над теорией итальянского ученого…»434.

Этим «молодым человеком» был В. А. Маклаков, гостивший в то же время в Ясной Поляне. Вот как он, уже более подробно и отличаясь в деталях, вспоминает об этом происшествии: «В Москве происходил Международный съезд ученых, на который приехал Ломброзо. Он захотел этим приездом воспользоваться, чтобы побывать у Толстого. Я в это время был в Ясной Поляне. Ломброзо прожил там около суток. Много с Толстым говорил на ломаном французском языке. Речь шла и об его теории — Uomo delinquente, и о практических выводах, которые он из этого делал, и о его русских последователях. Помню, как в разговоре он признал, что был во многом неправ, заявив без стеснения: “J’ai écrit une bêtise”. Готовность Ломброзо ошибки свои признавать была Толстому по душе. Ломброзо всем очень понравился435. Была жаркая погода; мы поехали на реку купаться. Эта река Воронка436 была быстрая и глубокая. Для детей и тех, кто не умел плавать, было сделано в купальне, где раздевались, искусственное дно. Но взрослые купались прямо в реке, а молодежь даже бросалась в нее с крыши купальни, стараясь на лету сделать сальто-мортале. Мы недаром были все деревенские жители. Ломброзо же был маленький тщедушный старичок, болезненный, обвешанный медицинскими приспособлениями против старческих немощей; в речку он не пошел, а купался внутри купальни, да и тут, благодаря маленькому росту, чуть не захлебнулся, и мы должны были его вытаскивать из воды437. Его беспомощность и скромность привлекали к нему симпатии. Когда он на другой день уезжал со скорым поездом, его решили на своих лошадях доставить до Тулы. Меня просили с ним доехать туда, о нем позаботиться и поудобнее его устроить. Я ему взял билет, усадил в скорый поезд и не отходил от него, пока поезд не тронулся. Скоро я и сам уехал в Москву; там зашел к Г. И. Россолимо, профессору, психиатру, одному из устроителей съезда, на который приехал Ломброзо… Не помню, зачем именно я пошел тогда к Россолимо, но, естественно, рассказал ему про мою встречу с Ломброзо в Ясной Поляне. К моему удивлению, когда я назвал Ломброзо, Россолимо немедленно стал меня успокаивать: “Не обращайте внимания: старик выжил из ума”. Я ничего не понимал; на мои расспросы он мне пояснил, что Ломброзо, рассказывая о том, что был в Ясной Поляне, сообщил, что у него из бумажника пропали 100 франков и что он в этом подозревает меня, которому он передал у кассы свой бумажник для уплаты за билет. Уверения собеседников, что он ошибается, его убедить не могли. Ломброзо уже уехал в Италию. Меня возмутило не столько его подозрение (ведь меня он увидал впервые), но то, что он ни слова мне не сказал раньше, чем сообщать об этом другим. Россолимо дал мне его итальянский адрес, и я, чтобы не связывать этого морального вопроса с деньгами, послал ему 100 фр., но одновременно высказал все, что о его поведении думал. Когда я вернулся в Ясную Поляну, мне дали полученное там уже давно письмо на мое имя. Оно было от Ломброзо. Он мне писал, что после отъезда из Тулы проверял свой бумажник и обнаружил, что в нем не хватает 100 фр. Кроме меня, никто его бумажника в своих руках не держал: поэтому он предлагал мне вернуть эти деньги, иначе должен будет прибегнуть к мерам “qui me déplaisent”. Так все объяснилось. Ломброзо подумал, что я получил это письмо и счел возможным от него отмолчаться. Тогда он стал об этом рассказывать. Когда я Толстым все пересказал, они сердились, но еще более огорчались, так как Ломброзо всем очень понравился. Сам Л. Н. объяснял это тем, что Ломброзо по своей теории был склонен всех считать “преступными типами”; это объяснение было все-таки недостаточно. И Ломброзо историей, которую он поднял из-за 100 фр., себя подорвал. Когда я из Ясной вернулся в Москву, я нашел другое письмо от Ломброзо, уже из Италии. Он возвращал мне посланные ему деньги и писал: “Votre lettre, quoique insolente, est empreinte d’une telle sincerité que je ne puis douter que je me suis trompé et que j’ai été victime d’un simple accident de voyage. Je vous prie de m’excuser”. А потом, после подписи, были слова: “donnez moi encore votre main”. Я показал Толстым и это письмо: рассказал о нем Россолимо, чтобы тот мог Ломброзо сообщить, как дело разъяснилось. Но своей обиды на Ломброзо я не смог побороть и лично на его покаянное письмо не хотел отвечать, о чем позднее жалел»438.

К слову, чрезмерное увлечение в прениях литературными источниками не приветствовалось кассационной практикой Сената (например, решение № 1872/159).

Купец Смельков, по определению товарища прокурора, был тип могучего, нетронутого русского человека с его широкой натурой, который, вследствие своей доверчивости и великодушия, пал жертвою глубоко развращенных личностей, во власть которых он попал.

Симон Картинкин был атавистическое произведение крепостного права, человек забитый, без образования, без принципов, без религии даже. Евфимья была его любовница и жертва наследственности. В ней были заметны все признаки дегенератной личности. Главной же двигательной пружиной преступления была Маслова, представляющая в самых низких его представителях явление декадентства.

— Женщина эта, — говорил товарищ прокурора, не глядя на нее, — получила образование, — мы слышали здесь на суде показания ее хозяйки. Она не только знает читать и писать, она знает по-французски, она, сирота, вероятно несущая в себе зародыши преступности, была воспитана в интеллигентной дворянской семье и могла бы жить честным трудом; но она бросает своих благодетелей, предается своим страстям и для удовлетворения их поступает в дом терпимости, где выдается от других своих товарок своим образованием и, главное, как вы слышали здесь, господа присяжные заседатели, от ее хозяйки, умением влиять на посетителей тем таинственным, в последнее время исследованным наукой, в особенности школой Шарко, свойством, известным под именем внушения. Этим самым свойством она завладевает русским богатырем, добродушным, доверчивым Садко-богатым гостем и употребляет это доверие на то, чтоб сначала обокрасть, а потом безжалостно лишить его жизни.

Характеристика Масловой, данная товарищем прокурора, заслужила достаточно резкую оценку А. Ф. Кони. Соответствующее место в романе им помечено как «непонимание задачи обвинителя»439. В свое время по знаменитому делу Ольги Палем (его обзор будет дан позднее, при анализе кассационных доводов в жалобе по делу Масловой) Кони как обер-прокурор давал заключение440, в котором отстаивал ту точку зрения, что увлечение на судебном следствии и в прениях обстоятельствами частной жизни, не связанными с преступлением, его причинами, в общем-то недопустимо.

— Ну, уж это он, кажется, зарапортовался, — сказал, улыбаясь, председатель, склоняясь к строгому члену.

— Ужасный болван, — сказал строгий член.

— Господа присяжные заседатели, — продолжал между тем, грациозно извиваясь тонкой талией, товарищ прокурора, — в вашей власти судьба этих лиц, но в вашей же власти отчасти и судьба общества, на которое вы влияете своим приговором. Вы вникните в значение этого преступления, в опасность, представляемую обществу от таких патологических, так сказать, индивидуумов, какова Маслова, и оградите его от заражения, оградите невинные, крепкие элементы этого общества от заражения и часто погибели.

И как бы сам подавленный важностью предстоящего решения, товарищ прокурора, очевидно до последней степени восхищенный своею речью, опустился на свой стул.

Смысл его речи, за исключением цветов красноречия, был тот, что Маслова загипнотизировала купца, вкравшись в его доверие, и, приехав в номер с ключом за деньгами, хотела сама всё взять себе, но, будучи поймана Симоном и Евфимьей, должна была поделиться с ними. После же этого, чтобы скрыть следы своего преступления, приехала опять с купцом в гостиницу и там отравила его.

После речи товарища прокурора со скамьи адвоката встал средних лет человек во фраке, с широким полукругом белой крахмальной груди, и бойко сказал речь в защиту Картинкина и Бочковой. Это был нанятый ими за 300 рублей присяжный поверенный. Он оправдывал их обоих и сваливал всю вину на Маслову.

Он отвергал показание Масловой о том, что Бочкова и Картинкин были с ней вместе, когда она брала деньги, настаивая на том, что показание ее, как уличенной отравительницы, не могло иметь веса. Деньги, 2500 рублей, говорил адвокат, могли быть заработаны двумя трудолюбивыми и честными людьми, получавшими иногда в день по 3 и 5 рублей от посетителей. Деньги же купца были похищены Масловой и кому-либо переданы или даже потеряны, так как она была не в нормальном состоянии. Отравление совершила одна Маслова.

Поэтому он просил присяжных признать Картинкина и Бочкову невиновными в похищении денег; если же бы они и признали их виновными в похищении, то без участия в отравлении и без вперед составленного намерения.

В заключение адвокат в пику товарищу прокурора заметил, что блестящие рассуждения господина товарища прокурора о наследственности, хотя и разъясняют научные вопросы наследственности, неуместны в этом случае, так как Бочкова — дочь неизвестных родителей.

Товарищ прокурора сердито, как бы огрызаясь, что-то записал у себя на бумаге и с презрительным удивлением пожал плечами.

Потом встал защитник Масловой и робко, запинаясь, произнес свою защиту. Не отрицая того, что Маслова участвовала в похищении денег, он только настаивал на том, что она не имела намерения отравить Смелькова, а дала порошок только с тем, чтобы он заснул. Хотел он подпустить красноречия, сделав обзор того, как была вовлечена в разврат Маслова мужчиной, который остался безнаказанным, тогда как она должна была нести всю тяжесть своего падения, но эта его экскурсия в область психологии совсем не вышла, так что всем было совестно. Когда он мямлил о жестокости мужчин и беспомощности женщин, то председатель, желая облегчить его, попросил его держаться ближе сущности дела.

Статья 735 УУС: «Судебное следствие завершается прениями по существу рассмотренных и поверенных доказательств».

Статья 736 УУС: «Заключительные прения состоят: 1) из обвинительной речи прокурора или частного обвинителя; 2) из объяснений гражданского по делу истца и 3) из защитительной речи защитника или из объяснений самого подсудимого».

Статья 737 УУС: «Прокурор в обвинительной речи излагает существенные обстоятельства обвинения в том виде, в каком они представляются по судебному следствию, и заключение свое о свойстве и степени вины подсудимого».

Статья 739 УУС: «Прокурор в обвинительной речи не должен ни представлять дело в одностороннем виде, извлекая из него только обстоятельства, уличающие подсудимого, ни преувеличивать значения имеющихся в деле доказательств и улик или важности рассматриваемого преступления».

Статья 740 УУС: «Если прокурор находит оправдания подсудимого уважительными, то обязан, не поддерживая обвинительного акта, опровергнутого судебным следствием, заявить о том суду по совести».

Статья 744 УУС: «Защитник подсудимого объясняет в защитительной речи все те обстоятельства и доводы, которыми опровергается или ослабляется выведенное против подсудимого обвинение».

Статья 745 УУС: «Защитник подсудимого не должен ни распространяться о предметах, не имеющих никакого отношения к делу, ни позволять себе нарушать должное уважение к религии, закону и установленным властям, ни употреблять выражений, оскорбительных для чьей бы то ни было личности».

После этого защитника опять встал товарищ прокурора и, защитив свое положение о наследственности против первого защитника тем, что если Бочкова и дочь неизвестных родителей, то истинность учения наследственности этим нисколько не инвалидируется, так как закон наследственности настолько установлен наукой, что мы не только можем выводить преступление из наследственности, но и наследственность из преступления. Что же касается предположения защиты о том, что Маслова была развращена воображаемым (он особенно ядовито сказал: воображаемым) соблазнителем, то все данные скорее говорят о том, что она была соблазнительницей многих и многих жертв, прошедших через ее руки. Сказав это, он победоносно сел.

Статья 748 УУС: «По изложении защиты подсудимым или его защитником как прокурор или частный обвинитель, так и гражданский истец могут представить свои возражения, но, во всяком случае, право последнего слова принадлежит подсудимому или его защитнику».

Потом предложено было подсудимым оправдываться.

Статья 749 УУС: «После окончательных объяснений защитника председатель суда спрашивает самого подсудимого, не может ли он представить еще что-либо в свое оправдание, и в случае отрицательного ответа объявляет прения сторон прекращенными».

Евфимья Бочкова повторяла то, что она ничего не знала и ни в чем не участвовала, и упорно указывала, как на виновницу всего, на Маслову. Симон только повторил несколько раз:

— Воля ваша, а только безвинно, напрасно.

Маслова же ничего не сказала. На предложение председателя сказать то, что она имеет для своей защиты, она только подняла на него глаза, оглянулась на всех, как затравленный зверь, и тотчас же опустила их и заплакала, громко всхлипывая.

— Вы что? — спросил купец, сидевший рядом с Нехлюдовым, услыхав странный звук, который издал вдруг Нехлюдов. Звук этот был остановленное рыдание.

Нехлюдов всё еще не понимал всего значения своего теперешнего положения и приписал слабости своих нервов едва удержанное рыдание и слезы, выступившие ему на глаза. Он надел pince-nez, чтобы скрыть их, потом достал платок и стал сморкаться.

Страх перед позором, которым он покрыл бы себя, если бы все здесь, в зале суда, узнали его поступок, заглушал происходившую в нем внутреннюю работу. Страх этот в это первое время был сильнее всего.

XXII.

После последнего слова обвиняемых и переговоров сторон о форме постановки вопросов, продолжавшихся еще довольно долго, вопросы были поставлены, и председатель начал свое резюме.

Статья 750 УУС: «По окончании судебного следствия и заключительных прений суд приступает к постановлению вопросов, подлежащих разрешению».

Статья 751 УУС: «Основанием вопросов по существу дела должны служить не только выводы обвинительного акта, но также судебное следствие и заключительные прения, в чем они развивают, дополняют или изменяют те выводы».

Дополнительный условный (альтернативный) вопрос о Бочковой (последний в вопросном листе), как можно предположить, был поставлен как раз по выводам судебного следствия и заключительных прений, где она и ее защитник отрицали участие в отравлении. Такая практика дополнительных условных вопросов поддерживалась Сенатом в силу прямого указания ст. 751 УУС (например, решения № 1867/306, № 1874/723).

Статья 754 УУС: «Вопросы о том, совершилось ли событие преступления, было ли оно деянием подсудимого и должно ли оно быть вменено ему в вину, соединяются в один совокупный вопрос о виновности подсудимого, когда никем не возбуждено сомнения ни в том, что событие преступления действительно совершилось, ни в том, что оно должно быть вменено подсудимому в вину, если признано будет его деянием. В случае какого-либо сомнения по которому-либо из сих вопросов они должны быть поставлены отдельно».

Утверждение о том, что в данном деле надо было поставить три раздельных вопроса441, не основано на практике постановки вопросов того времени, поскольку сомнений в данном деле в том, что купца Смелькова отравили (первый вопрос о событии преступления) и что яд был поднесен Масловой (она и сама этого не отрицала; второй вопрос о совершении деяния подсудимым), никто не возбуждал — основной вопрос был в том, знала ли она о свойствах напитка.

Статья 755 УУС: «За главным вопросом — виновен ли подсудимый в том преступном деянии, которое составляет предмет обвинения, — постановляются частные вопросы о таких обстоятельствах, которые особо увеличивают или уменьшают степень виновности. Об обстоятельствах, имеющих влияние на определение лишь меры наказания в пределах одной и той же степени, вопросы не предлагаются».

Статья 758 УУС: «Если в преступлении или проступке участвовало несколько лиц, то о степени участия каждого из них постановляется отдельный вопрос».

Статья 760 УУС: «В делах, решаемых с участием присяжных заседателей, предлагаемые им вопросы составляются в общеупотребительных выражениях по существенным признакам преступления и виновности подсудимого, а не в виде принятых в законе определений».

Статья 762 УУС: «Вопросы, постановленные судом, излагаются письменно, прочитываются вслух и исправляются или дополняются по тем замечаниям сторон или присяжных заседателей, которые суд признает уважительными. В случае требования сторон или присяжных заседателей, суд дает им время обдумать свои возражения и вручает список вопросов»442.

Статья 764 УУС: «Утвержденные судом вопросы излагаются на вопросном листе, который подписывается всеми членами суда»443.

Прежде изложения дела он очень долго объяснял присяжным, с приятной домашней интонацией, то, что грабеж есть грабеж, а воровство есть воровство, и что похищение из запертого места есть похищение из запертого места, а похищение из незапертого места есть похищение из незапертого места. И, объясняя это, он особенно часто взглядывал на Нехлюдова, как бы особенно желая внушить ему это важное обстоятельство в надежде, что он, поняв его, разъяснит это и своим товарищам. Потом, когда он предположил, что присяжные уже достаточно прониклись этими истинами, он стал развивать другую истину о том, что убийством называется такое действие, от которого происходит смерть человека, что отравление поэтому тоже есть убийство. Когда же и эта истина, по его мнению, была тоже воспринята присяжными, он разъяснил им то, что если воровство и убийство совершены вместе, то тогда состав преступления составляют воровство и убийство.

Несмотря на то, что ему самому хотелось поскорее отделаться, и швейцарка уже ждала его, он так привык к своему занятию, что, начавши говорить, никак уже не мог остановиться, и потому подробно внушал присяжным, что если они найдут подсудимых виновными, то имеют право признать их виновными, если найдут их невиновными, то имеют право признать их невиновными; если найдут их виновными в одном, но невиновными в другом, то могут признать их виновными в одном, но невиновными в другом. Потом он объяснил им еще то, что, несмотря на то, что право это предоставлено им, они должны пользоваться им разумно. Хотел он еще разъяснить им, что если они на поставленный вопрос дадут ответ утвердительный, то этим ответом они признают всё то, что поставлено в вопросе, и что если они не признают всего, что поставлено в вопросе, то должны оговорить то, чего не признают. Но он взглянул на часы и, увидав, что уж было без пяти минут три, решил тотчас же перейти к изложению дела.

— Обстоятельства дела этого следующие, — начал он и повторил всё то, что несколько раз уже было сказано и защитниками, и товарищем прокурора, и свидетелями.

Председатель говорил, а по бокам его члены с глубокомысленным видом слушали и изредка поглядывали на часы, находя его речь хотя и очень хорошею, т. е. такою, какая она должна быть, но несколько длинною. Такого же мнения был и товарищ прокурора, как и все вообще судейские и все бывшие в зале. Председатель кончил резюме.

Казалось, всё было сказано. Но председатель никак не мог расстаться с своим правом говорить — так ему приятно было слушать внушительные интонации своего голоса — и нашел нужным еще сказать несколько слов о важности того права, которое дано присяжным, и о том, как они должны с вниманием и осторожностью пользоваться этим правом и не злоупотреблять им, о том, что они принимали присягу, что они — совесть общества, и что тайна совещательной комнаты должна быть священна, и т. д., и т. д.

Статья 801 УУС: «В делах, рассматриваемых с участием присяжных заседателей, председатель суда, вручая их старшине вопросный лист, объясняет им: 1) существенные обстоятельства дела и законы, относящиеся к определению свойства рассматриваемого преступления или проступка, и 2) общие юридические основания к суждению о силе доказательств, приведенных в пользу и против подсудимого».

На протяжении достаточно долгого периода времени в судебной практике было запрещено и судьям, и сторонам разъяснять присяжным угрожающее подсудимому наказание, и речи адвокатов пестрели эвфемизмами вроде «тундры Севера», «ледяная сибирская ночь». Этот запрет Сенат мотивировал тем, что объяснять присяжным, какому наказанию подвергается преступление и обращать их внимание на тяжесть или легкость этого наказания, неуместно, поскольку это может исказить конечное решение присяжных, поставив его в зависимость не от доказанности вины, а от силы угрожающего наказания (решение № 1866/84). В последующем практика ориентировалась на то, что и сторонам запрещено упоминать грозящее подсудимому наказание (например, решение № 1876/194, где Сенат подтвердил это правило, хотя и отказался кассировать оправдательный приговор, указав, что ссылка защитника на строгость возможного наказания не имела существенного значения, так как негативные последствия его речи были сглажены прокурором и председателем суда).

В литературе в целом это правило оценивалось критически444. И. Я. Фойницкий приводил три аргумента против: во-первых, в составе присяжных могут оказаться лица, сведущие в законах, так что запрет оказывается призрачным; во-вторых, уголовное законодательство должно находиться в соответствии с правовыми воззрениями народа, а потому «исправление» закона судом весьма желательно; и, в-третьих, решая судьбу подсудимого, присяжные должны отдавать себе вполне ясный и точный отчет в постановляемом ими решении445. С. И. Викторский писал, что правило, нацеленное на избежание оправданий из-за строгости грозящего наказания, на деле вело к оправданиям из-за неведения грозящего наказания: оправдательный вердикт — к вящему удивлению иногда даже сознавшегося подсудимого — часто выносился «из боязни, что подсудимого постигнет черезчур суровая кара»446.

Как минимум, в 1894 году сложившаяся практика уже подвергалась резкой критике со стороны судебных деятелей447, однако только в 1910 году это правило было отменено (хотя, например, в решении № 1900/8 оно еще подтверждалось с подробной аргументацией). В новой редакции ст. 801 УУС позволяла председательствующему объяснять присяжным заседателям «существенные обстоятельства дела, законы, относящиеся к определению свойства рассматриваемого преступного деяния, наказание, назначенное за него законом, и другие законные последствия их решения»; ст. 673 УУС в новой редакции разрешила присяжным заседателям просить председательствующего разъяснить им, среди прочего, наказание, назначенное за деяние законом, и другие законные последствия их решения, а ст. 746 УУС в новой редакции позволила сторонам касаться этих же вопросов в прениях448.

Статья 802 УУС: «Председатель суда в случае надобности восстановить обстоятельства, неправильно изложенные сторонами или истинный разум закона, не точно ими истолкованного, не должен в объяснениях своих ни обнаруживать собственного своего мнения о вине или невинности подсудимого, ни приводить обстоятельств, не бывших предметом судебного состязания».

Статья 803 УУС: «Общие основания к суждению о силе доказательств объясняются председателем суда не в виде непреложных положений, но лишь в смысле предостережения от всякого увлечения к обвинению или оправданию подсудимого».

Статья 804 УУС: «Председатель суда заключает свое объяснение напоминанием присяжным заседателям, что они должны определить вину или невинность подсудимого по внутреннему своему убеждению, основанному на обсуждении в совокупности всех обстоятельств дела, и что, в случае осуждения подсудимого, они могут, если найдут достаточные к тому основания, признать его заслуживающим снисхождения».

С тех пор, как председатель начал говорить, Маслова, не спуская глаз, смотрела на него, как бы боясь проронить каждое слово, а потому Нехлюдов не боялся встретиться с ней глазами и не переставая смотрел на нее. И в его представлении происходило то обычное явление, что давно не виденное лицо любимого человека, сначала поразив теми внешними переменами, которые произошли за время отсутствия, понемногу делается совершенно таким же, каким оно было за много лет тому назад, исчезают все происшедшие перемены, и перед духовными очами выступает только то главное выражение исключительной, неповторяемой духовной личности.

Это самое происходило в Нехлюдове.

Да, несмотря на арестантский халат, на всё расширевшее тело и выросшую грудь, несмотря на раздавшуюся нижнюю часть лица, на морщинки на лбу и на висках и на подпухшие глаза, это была несомненно та самая Катюша, которая в Светло-Христово Воскресение так невинно снизу вверх смотрела на него, любимого ею человека, своими влюбленными, смеющимися от радости и полноты жизни глазами.

«И такая удивительная случайность! Ведь надо же, чтобы это дело пришлось именно на мою сессию, чтобы я, нигде не встречая ее 10 лет, встретил ее здесь, на скамье подсудимых! И чем всё это кончится? Поскорей, ах, поскорей бы!»

Он всё не покорялся тому чувству раскаяния, которое начинало говорить в нем. Ему представлялось это случайностью, которая пройдет и не нарушит его жизни. Он чувствовал себя в положении того щенка, который дурно вел себя в комнатах и которого хозяин, взяв зa шиворот, тычет носом в ту гадость, которую он сделал. Щенок визжит, тянется назад, чтобы уйти как можно дальше от последствий своего дела и забыть о них; но неумолимый хозяин не отпускает его. Так и Нехлюдов чувствовал уже всю гадость того, что он наделал, чувствовал и могущественную руку хозяина, но он всё еще не понимал значения того, что он сделал, не признавал самого хозяина. Ему всё хотелось не верить в то, что то, что было перед ним, было его дело. Но неумолимая невидимая рука держала его, и он предчувствовал уже, что он не отвертится. Он еще храбрился и по усвоенной привычке, положив ногу на ногу и небрежно играя своим pince-nez, в самоуверенной позе сидел на своем втором стуле первого ряда. А между тем в глубине своей души он уже чувствовал всю жестокость, подлость, низость не только этого своего поступка, но всей своей праздной, развратной, жестокой и самодовольной жизни, и та страшная завеса, которая каким-то чудом всё это время, все эти 12 лет скрывала от него и это его преступление и всю его последующую жизнь, уже колебалась, и он урывками уже заглядывал за нее.

XXIII.

Наконец председатель кончил свою речь и, грациозным движением головы подняв вопросный лист, передал его подошедшему к нему старшине. Присяжные встали, радуясь тому, что можно уйти, и, не зная, что делать с своими руками, точно стыдясь чего-то, один за другим пошли в совещательную комнату. Только что затворилась за ними дверь, жандарм подошел к этой двери и, выхватив саблю из ножен и положив ее на плечо, стал у двери. Судьи поднялись и ушли. Подсудимых тоже вывели.

Статья 806 УУС: «Для совещания присяжные удаляются в назначенную для сего комнату, в которую вход охраняется стражей. Выходить из этой комнаты в какую-либо другую, кроме зала заседания, присяжные не могут без разрешения председателя суда».

Эпизод с жандармом и оголенной саблей достаточно типичен для суда449.

Войдя в совещательную комнату, присяжные, как и прежде, первым делом достали папиросы и стали курить. Неестественность и фальшь их положения, которые они в большей или меньшей степени испытывали, сидя в зале на своих местах, прошла, как только они вошли в совещательную комнату и закурили папиросы, и они с чувством облегчения разместились в совещательной комнате, и тотчас же начался оживленный разговор.

— Девчонка не виновата, запуталась, — сказал добродушный купец, — надо снисхождение дать.

— Вот это и обсудим, — сказал старшина. — Мы не должны поддаваться нашим личным впечатлениям.

— Хорошо резюме сказал председатель, — заметил полковник.

— Ну, хорошо! Я чуть не заснул.

— Главное дело в том, что прислуга не могла знать о деньгах, если бы Маслова не была с ними согласна, — сказал приказчик еврейского типа.

— Так что же, по-вашему, она украла? — спросил один из присяжных.

— Ни за что не поверю, — закричал добродушный купец, — а всё эта шельма красноглазая нашкодила.

— Все хороши, — сказал полковник.

— Да ведь она говорит, что не входила в номер.

— А вы больше верьте ей. Я этой стерве ни в жизнь не поверил бы.

— Да что же, ведь этого мало, что вы не поверили бы, — сказал приказчик.

— Ключ у нее был.

— Что ж, что у ней? — возражал купец.

— А перстень?

— Да ведь она сказывала, — опять закричал купец, — купчина карахтерный, да еще выпивши, вздул ее. Ну, а потом, известно, пожалел. На, мол, не плачь. Человек ведь какой: слышал, я чай, 12 вершков, пудов-от 8-ми!

— Не в том дело, — перебил Петр Герасимович, — вопрос в том: она ли подговорила и затеяла всё дело или прислуга?

— Не может прислуга одна сделать. Ключ у ней был.

Несвязная беседа шла довольно долго.

— Да позвольте, господа, — сказал старшина, — сядемте за стол и обсудимте. Пожалуйте, — сказал он, садясь на председательское место.

— Тоже мерзавки эти девчонки, — сказал приказчик и в подтверждение мнения о том, что главная виновница Маслова, рассказал, как одна такая украла на бульваре часы у его товарища.

Полковник по этому случаю стал рассказывать про еще более поразительный случай воровства серебряного самовара.

— Господа, прошу по вопросам, — сказал старшина, постукивая карандашом по столу.

Все замолкли. Вопросы эти были выражены так:

В редакции лета 1895 года вопросов еще нет, точнее, они выражены лишь общим намеком «виновен ли»450. Рукопись, датируемая этим же годом, уже содержит вопрос о Бочковой в развернутом виде451. Он составлен как единый вопрос о виновности в похищении и отравлении для сокрытия этого преступления, и далее следует описание спора между сторонами о необходимости разделения вопроса на два. Однако весь этот блок текста перечеркнут Толстым, и в рукописи применительно к Картинкину и Бочковой остается лишь все тот же намек на вопросы «виновен ли и т. д.»452. Вопросы о Масловой Толстым описаны подробнее: их два, один — виновна ли в том, что похитила деньги (на него присяжные ответили «нет, невиновна»), а другой — виновна ли в том, что дала порошки (на него ответ был «да, виновна, но заслуживает снисхождения»)453. Дальше Толстой пишет, что Нехлюдов вспоминает, что надо дописать «без намерения причинить смерть», но потом приходит к выводу, что исправлять ответы не надо, так как если она не крала, то и отравлять ей было не за чем. В версии романа, направленной в набор для «Нивы», вопросы изложены именно так: вопросы о Картинкине и Бочковой не раскрыты, а вот о Масловой поставлено два вопроса454.

Видимо, далее гранки просмотрел А. А. Цуриков, раскритиковал (как он сам пишет) постановку двух вопросов о Масловой, и Толстой обратился к Н. В. Давыдову с просьбой написать окончательную версию.

Давыдов написал проект трех вопросов (без выделения особого вопроса о Бочковой). Первый из них (о Картинкине) звучал так: «Виновен ли крестьянин… уезда села NN таких-то лет в том, что по уговору с другими лицами, задумав лишить жизни NN с целью ограбления, дал ему при посредстве другого лица выпить рюмку коньяку, в который был всыпан приготовленный им, NN, мышьяк, от чего последовала смерть NN, и затем похитил принадлежащие NN ценности?». Второй вопрос (о Бочковой) повторял первый, а в третьем вопросе, о Масловой, обвинение формулировалось как непосредственно всыпание ею мышьяка в рюмку и поднесение ее купцу. Здесь же есть примечание Давыдова, о том, что ответ на вопрос о Масловой должен быть «да, виновна, но не с целью грабежа и ценностей не похищала»455.

Этот проект можно датировать концом 1898 — началом 1899 года (даже скорее второй половиной января), поскольку уже 27 января 1899 года Давыдов пишет Толстому следующее: «Меня взяло раздумье и обуяли разные сомнения относительно написанных мною для вас вопросов присяжным. Я теперь <неразб.> не имею обстоятельств обвинения тех трех лиц в отравлении и ограблении купца. Участвовал ли фактически лакей в отравлении, или по крайней мере <неразб.> ли так обвинение и Суд? Если лакей только подстрекатель, то вопросы (о нем) надо ставить иначе. Я бы сам к вам приехал и уяснил бы <неразб.> быстро все эти <неразб.> нужно знать для поверки правильности постановки вопросов — но я …хвораю и не могу выехать из дома… Если и вы считаете важным правильное изложение вопросов (процессуально) — то не зайдете ли ко мне?..»456.

В итоге окончательная редакция вопросов появляется на гранках романа в виде правок по ним, и они написаны рукой Давыдова457.

1) Виновен ли крестьянин села Борков, Крапивенского уезда, Симон Петров Картинкин, 33 лет, в том, что 17-го января 188* года в городе N, замыслив лишить жизни купца Смелькова, с целью ограбления его, по соглашению с другими лицами, дал ему в коньяке яду, отчего и последовала смерть Смелькова, и похитил у него деньгами около 2500 рублей и брильянтовый перстень?

2) Виновна ли в преступлении, описанном в первом вопросе, мещанка Евфимия Иванова Бочкова, 43 лет?

3) Виновна ли в преступлении, описанном в первом вопросе, мещанка Екатерина Михайлова Маслова, 27 лет?

4) Если подсудимая Евфимия Бочкова не виновна по первому вопросу, то не виновна ли она в том, что 17-го января 188* года в городе N, состоя в услужении при гостинице «Мавритания», тайно похитила из запертого чемодана постояльца той гостиницы купца Смелькова, находившегося в его номере, 2500 рублей денег, для чего отперла чемодан на месте принесенным и подобранным ею ключом?

К слову, сенатская практика неодобрительно относилась к постановке вопросов о преступлении, совершенном в соучастии, через отсылку в вопросе о других соучастниках к первому вопросу (как сделано в романе). В решении № 1876/167 специально указывалось: «На основании 754 и 758 ст. уст. угол. суд., в отдельных вопросах присяжным заседателям о виновности подсудимых, совместно судимых, должны быть выражены все признаки, составляющие преступное деяние каждого из них; поэтому, в настоящем деле, постановив присяжным заседателям вопрос о виновности, с указанием всех признаков преступного деяния, исключительно относительно одного только подсудимого Ильина, а в вопросах о виновности прочих подсудимых, совместно с ним судившихся, сделав только указание на означенный вопрос об Ильине, окружной суд поступил неправильно; но такое отступление от установленного порядка не может служить, в данном случае, поводом к отмене решения присяжных заседателей, так как ни из чего не оказывается, чтобы они не поняли существенного смысла означенных вопросов, на которые дали такие положительные ответы, что суд не мог встретить в них, при постановлении приговора, никакого затруднения».

Старшина прочел первый вопрос.

— Ну, как господа?

На этот вопрос ответили очень скоро. Все согласились ответить: «да, виновен», признав его участником и отравления и похищения. Не согласился признать виновным Картинкина только один старый артельщик, который на все вопросы отвечал в смысле оправдания.

Старшина думал, что он не понимает, и объяснил ему, что по всему несомненно, что Картинкин и Бочкова виновны, но артельщик отвечал, что он понимает, но что всё лучше пожалеть. «Мы сами не святые», — сказал он и так и остался при своем мнении.

На второй вопрос о Бочковой, после долгих толков и разъяснений, ответили: «не виновна», так как не было явных доказательств ее участия в отравлении, на что особенно налегал ее адвокат.

Купец, желая оправдать Маслову, настаивал на том, что Бочкова — главная заводчица всего. Многие присяжные согласились с ним, но старшина, желая быть строго законным, говорил, что нет основания признать ее участницей в отравлении. После долгих споров мнение старшины восторжествовало.

На четвертый вопрос о Бочковой же ответили: «да, виновна» и по настоянию артельщика прибавили: «но заслуживает снисхождения».

Третий же вопрос о Масловой вызвал ожесточенный спор.

Старшина настаивал на том, что она виновна и в отравлении и в грабеже, купец не соглашался и с ним вместе полковник, приказчик и артельщик, — остальные как будто колебались, но мнение старшины начинало преобладать, в особенности потому, что все присяжные устали и охотнее примыкали к тому мнению, которое обещало скорее соединить, а потому и освободить всех.

По всему тому, что происходило на судебном следствии, и по тому, как знал Нехлюдов Маслову, он был убежден, что она не виновна ни в похищении ни в отравлении, и сначала был и уверен, что все признают это; но когда он увидал, что вследствие неловкой защиты купца, очевидно основанной на том, что Маслова физически нравилась ему, чего он и не скрывал, и вследствие отпора на этом именно основании старшины и, главное, вследствие усталости всех решение стало склоняться к обвинению, он хотел возражать, но ему страшно было говорить за Маслову, — ему казалось, что все сейчас узнают его отношения к ней. А между тем он чувствовал, что не может оставить дело так, и должен возражать. Он краснел и бледнел, и только что хотел начать говорить, как Петр Герасимович, до этого времени молчаливый, очевидно раздраженный авторитетным тоном старшины, вдруг начал возражать ему и говорить то самое, что хотел сказать Нехлюдов.

— Позвольте, — сказал он, — вы говорите, что она украла потому, что у ней ключ был. Да разве не могли коридорные после нее отпереть чемодан подобранным ключом?

— Ну да, ну да, — поддакивал купец.

— Она же не могла взять денег, потому что ей в ее положении некуда девать их.

— Вот и я говорю, — подтвердил купец.

— А скорее ее приезд подал мысль коридорным, и они воспользовались случаем, а потом всё свалили на нее.

Петр Герасимович говорил раздражительно. И раздражительность его сообщилась старшине, который вследствие этого особенно упорно стал отстаивать свое противоположное мнение, но Петр Герасимович говорил так убедительно, что большинство согласилось с ним, признав, что Маслова не участвовала в похищении денег и перстня, что перстень был ей подарен. Когда же зашла речь об ее участии в отравлении, то горячий заступник ее, купец, сказал, что надо признать ее невиновной, так как ей не за чем было отравлять его. Старшина же сказал, что нельзя признать ее невиновной, так как она сама созналась, что дала порошок.

— Дала, но думала, что это опиум, — сказал купец.

— Она и опиумом могла лишить жизни, — сказал полковник, любивший вдаваться в отступления, и начал при этом случае рассказывать о том, что у его шурина жена отравилась опиумом и умерла бы, если бы не близость доктора и принятые во время меры. Полковник рассказывал так внушительно, самоуверенно и с таким достоинством, что ни у кого не достало духа перебить его. Только приказчик, заразившись примером, решился перебить его, чтобы рассказать свою историю.

— Так привыкают другие, — начал он, — что могут сорок капель принимать; у меня родственник…

Но полковник не дал перебить себя и продолжал рассказ о последствиях влияния опиума на жену его шурина.

— Да ведь уже пятый час, господа, — сказал один из присяжных.

— Так как же, господа, — обратился старшина, — признаем виновной без умысла ограбления, и имущества не похищала. Так, что ли?

Петр Герасимович довольный своей победой, согласился.

— Но заслуживает снисхождения, — прибавил купец.

Все согласились. Только артельщик настаивал на том, чтобы сказать: «нет, не виновна».

— Да ведь оно так и выходит, — разъяснил старшина, — без умысла ограбления, и имущества не похищала. Стало быть, и не виновна.

— Валяй так, и заслуживает снисхождения: значит, что останется последнее счистить, — весело проговорил купец.

Все так устали, так запутались в спорах, что никто не догадался прибавить к ответу: да, но без намерения лишить жизни.

Нехлюдов был так взволнован, что и он не заметил этого. В этой форме ответы и были записаны и внесены в залу суда.

Статья 807 УУС: «Старшина присяжных заседателей как председатель их присутствия наблюдает за порядком совещаний и рассуждения, уклоняющиеся от дела, направляет к постановленным вопросам».

Статья 809 УУС: «После окончания своих рассуждений присяжные заседатели подают голоса изустно, по каждому вопросу отдельно. Старшина, собирающий голоса, объявляет свое мнение после всех».

Статья 810 УУС: «Сосчитав вслух голоса утвердительные и отрицательные, старшина присяжных означает против каждого вопроса последовавшее решение».

Статья 811 УУС: «Решение каждого вопроса должно состоять из утвердительного “да” или отрицательного “нет” с присовокуплением того слова, в котором заключается сущность ответа. Так, на вопросы “Совершилось ли преступление? Виновен ли в нем подсудимый? С предумышлением ли он действовал?” утвердительные ответы должны быть: “Да, совершилось. — Да, виновен. — Да, с предумышлением”».

Статья 812 УУС: «Когда присяжные заседатели признают, что одним утверждением или отрицанием невозможно с точностью выразить их мнение, то они могут дать надлежащее значение ответу, прибавлением к установленным выражениям некоторых слов, напр.: “Да, виновен, но без предумышления”».

Статья 813 УУС: «Присяжные заседатели должны склонять свои мнения к единогласному решению. Если по надлежащем совещании разномыслие между ними не устранится, то предложенные вопросы разрешаются ими по большинству голосов; при разделении же голосов поровну принимается то мнение, которое последовало в пользу подсудимого».

Статья 814 УУС: «Если по возбужденному самими присяжными заседателями вопросу о том, заслуживает ли подсудимый снисхождения, окажется шесть голосов утвердительных, то старшина присяжных к данным ответам присовокупляет: “Подсудимый по обстоятельствам дела заслуживает снисхождения”».

Статья 815 УУС: «Означив ответ на предложенный вопрос, старшина присяжных заседателей предлагает им поверить сделанную отметку, и если окажется какое-либо сомнение в верности ее, то отбирает голоса вновь, а по поверке всех ответов утверждает их своей подписью».

Раблэ пишет, что юрист, к которому пришли судиться, после указания на всевозможные законы, по прочтении двадцати страниц юридической бессмысленной латыни, предложил судящимся кинуть кости: чет или нечет. Если чет, то прав истец, если нечет, то прав ответчик.

Речь идет о фрагменте из романа Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» («я наудачу бросаю кости и решаю дело в пользу того, кому на счастье выпадет больше очков, и этот способ решения дел есть способ истинно юридический, способ, достойный трибуна и претора»458). Сам Толстой, по воспоминаниям современников, говорил, что «проще и легче было бы загадать: орел или решетка, и решать на этом основании дело»459.

К слову, в 1911 году Сенат разрешил привлечь к уголовной ответственности присяжных за неправосудное решение, выразившееся в том, что они решили судьбу дела путем жребия460.

Так было и здесь. То, а не другое решение принято было не потому, что все согласились, а, во-первых, потому, что председательствующий, говоривший так долго свое резюме, в этот раз упустил сказать то, что он всегда говорил, а именно то, что, отвечая на вопрос, они могут сказать: «да–виновна, но без намерения лишить жизни»; во-вторых, потому, что полковник очень длинно и скучно рассказывал историю жены своего шурина; в-третьих, потому, что Нехлюдов был так взволнован, что не заметил упущения оговорки об отсутствии намерения лишить жизни и думал, что оговорка: «без умысла ограбления» уничтожает обвинение; в-четвертых, потому, что Петр Герасимович не был в комнате, он выходил в то время, как старшина перечел вопросы и ответы, и, главное, потому, что все устали и всем хотелось скорей освободиться и потому согласиться с тем решением, при котором всё скорей кончается.

Присяжные позвонили. Жандарм, стоявший с вынутой наголо саблей у двери, вложил саблю в ножны и посторонился. Судьи сели на места, и один за другим вышли присяжные.

Старшина с торжественным видом нес лист. Он подошел к председателю и подал его. Председатель прочел и, видимо, удивленный, развел руками и обратился к товарищам, совещаясь. Председатель был удивлен тем, что присяжные, оговорив первое условие: «без умысла ограбления», не оговорили второго: «без намерения лишить жизни». Выходило по решению присяжных, что Маслова не воровала, не грабила, а вместе с тем отравила человека без всякой видимой цели.

Статья 816 УУС предусматривала: «При возвращении присяжных заседателей в залу заседания и по вводе туда подсудимого, старшина вручает вопросный лист с ответами Председателю суда. Если суд признает все или некоторые ответы присяжных заседателей неполными, неясными или противоречивыми, то поступает по правилам, изложенным в статье 808. Когда же все ответы присяжных заседателей будут признаны судом удовлетворяющими требованиям закона, то Председатель суда возвращает вопросный лист старшине для прочтения вслух вопросов суда и ответов присяжных заседателей, после чего вопросный лист вручается снова Председателю, который и удостоверяет его своею подписью»461.

Эта редакция закона появилась только в 1886 году, хотя еще до этого времени кассационная практика Сената (например, решение № 1873/120) достаточно определенно требовала от председателя проверять ответы присяжных на предмет непротиворечивости и, при установлении противоречия в ответах, иных сомнений и неясностей, возвращать их в совещательную комнату для уточнения ответов

— Посмотрите, какую они нелепость вынесли, — сказал он члену налево. — Ведь это каторжные работы, а она не виновата.

— Ну, как не виновата, — сказал строгий член.

— Да просто не виновата. По-моему, это случай применения 818 статьи. (818 статья гласит о том, что если суд найдет обвинение несправедливым, то он может отменить решение присяжных.)

А. Ф. Кони отчеркнул этот фрагмент и отметил «опять незнание»462. Видимо, его критика относится к описанию в романе ст. 818 УУС как основанной на понимании суда обвинения как несправедливого, тогда как в действительности оно для применения этой нормы должно предстать перед ними как недоказанное. (Но, возможно, критика относится к опечатке в издании, которое было в распоряжении Кони: в нем ссылка сделана ошибочно не на 818 статью, а на 817.)

— Как вы думаете? — обратился председатель к доброму члену.

Добрый член не сразу ответил, он взглянул на номер бумаги, которая лежала перед ним, и сложил цифры, — не удалось на три. Он загадал, что если делится, то он согласится, но, несмотря на то, что не делилось, он по доброте своей согласился.

— Я думаю тоже, что следовало бы, — сказал он.

— А вы? — обратился председатель к сердитому члену.

— Ни в каком случае, — отвечал он решительно. — И так газеты говорят, что присяжные оправдывают преступников; что же заговорят, когда суд оправдает. Я не согласен ни в каком случае.

Статья 818 УУС: «Если суд единогласно признает, что решением присяжных заседателей осужден невинный, то постановляет определение о передаче дела на рассмотрение нового состава присяжных, решение которых почитается уже, во всяком случае, окончательным».

В деле Масловой ст. 818 УУС, наверное, могла бы быть задействована только если бы ее присяжные признали полностью виновной (т. е. в предумышленном убийстве с целью ограбления), и председатель явно поторопился, поставив перед членами суда вопрос о применении ст. 818 УУС до обращения к ст. 816 УУС. В любом случае отказался применить эту норму закона к Масловой «сердитый член» суда, и требуемое единогласие судей достигнуто не было.

В 1893 году на обсуждение был поставлен вопрос о создании ст. 818 УУС «наоборот», т. е. о предоставлении коронному суду права отменить оправдательный вердикт присяжных и обратить дело на новое рассмотрение, однако предложение было встречено категорическим неприятием судейско-прокурорского сообщества463.

Как подмечали «критики» Толстого, неточность здесь состоит в том, что вопрос о применении ст. 818 УУС обсуждается судьями в совещательной комнате при вынесении резолюции по делу, а не непосредственного после вынесения вердикта присяжными заседателями464.

Председатель посмотрел на часы.

— Жаль, но что же делать, — и подал вопросы старшине для прочтения.

Все встали, и старшина, переминаясь с ноги на ногу, откашлялся и прочел вопросы и ответы. Все судейские: секретарь, адвокаты, даже прокурор выразили удивление.

Статья 817 УУС: «При входе присяжных заседателей все находящиеся в зале заседания лица встают с своих мест и выслушивают решение присяжных стоя».

Подсудимые сидели невозмутимо, очевидно не понимая значения ответов. Опять все сели, и председатель спросил прокурора, каким наказаниям он полагает подвергнуть подсудимых.

Статья 820 УУС: «По обвинительному решению присяжных заседателей председатель суда предлагает прокурору или частному обвинителю предъявить заключение относительно наказания и других последствий виновности подсудимого, признанной присяжными».

На практике в обсуждении последствий вердикта присяжных заседателей принимала участие и защита обвиняемого.

Прокурор, обрадованный неожиданным успехом относительно Масловой, приписывая этот успех своему красноречию, справился где-то, привстал и сказал:

— Симона Картинкина полагал бы подвергнуть на основании статьи 1452-й и 4 пункта 1453-й, Евфимию Бочкову на основании статьи 1659-й и Екатерину Маслову на основании статьи 1454-й.

Все наказания эти были самые строгие, которые только можно было положить.

Прокурор предложил приговорить Симона Картинкина к лишению всех прав состояния и каторжным работам на срок от 15 до 20 лет или без срока (правда, при этом прокурор почему-то забыл п. 5 ст. 1453 Уложения, убийство путем отравления, вошедший в обвинение и не отвергнутый присяжными), а Екатерину Маслову — к лишению всех прав состояния и каторжным работам на срок от 15 до 20 лет (и опять, необъяснимым выглядит предложение о переквалификации содеянного со ст. 1453 Уложения на ст. 1454 Уложения, устанавливавшую ответственность за убийство с обдуманным заранее намерением или умыслом, но без отягчающих обстоятельств, предусмотренных ст. 1449–1453 Уложения: п. 5 ст. 1453 Уложения, убийство путем отравления, не был отвергнут присяжными применительно к Масловой465). Обе неточности в квалификации были необязательны для суда, поскольку прокурор давал только заключение «относительно наказания и других последствий виновности подсудимого».

Что касается Евфимии Бочковой, то ее прокурор просил приговорить по ст. 1659 Уложения. Эта норма позволяла увеличить наказание в сравнении со ст. 1655 Уложения на одну или две степени (по усмотрению суда) за кражу, совершенную при особо увеличивающих вину подсудимого обстоятельствах. Статья 1655, среди прочего, предусматривала наказание за кражу ценою свыше 300 рублей. Из пунктов ст. 1659 Уложения наиболее подходящий п. 7: когда кража учинена слугами, работниками, подмастерьями или другими лицами, проживающими у того, чье имущество украдено (однако, без уговора и сообщества с другими наведенными для того людьми). При этом ст. 1650 Уложения специально оговаривала, что «наказаниям, определенным в статьях 1649 и 1659 (п. 7) сего уложения, и на том же основании, подвергаются виновные в краже, когда оная учинена в гостиницах, постоялых дворах и других подобных сих заведениях, самими содержателями сих заведений или же людьми их»466.

Соответственно, ст. 1655 Уложения предусматривала наказание в виде лишения всех особенных, лично и по состоянию присвоенных, прав и преимуществ и ссылку на житье в Сибирь или отдачу в исправительные арестантские отделения по четвертой степени 31 статьи Уложения (на время от полутора года до двух с половиною лет). Повышение наказания на одну или две степени означало наказание в виде лишения всех особенных, лично и по состоянию присвоенных, прав и преимуществ и ссылку на житье в Сибирь или отдачу в исправительные арестантские отделения на время от трех до трех с половиною лет или от двух с половиною до трех лет. При этом в силу ст. 30 и 89 Уложения к мещанке Бочковой как изъятой от наказаний телесных по особому о том постановлению (именной Императорский Указ от 17 апреля 1863 г. «О некоторых изменениях в существующей ныне системе наказаний уголовных и исправительных»467) могло быть применено только наказание в виде тюремного заключения468.

— Суд удалится для постановления решения, — сказал председатель, вставая.

Суд удалился для составления так называемой краткой резолюции по делу.

Статья 776 УУС: «Сверх разрешения вопросов о виновности и наказании суд делает постановления и о других последствиях преступления или проступка и судебного о нем производства, как-то: 1) о вещах, добытых преступным деянием; 2) о вознаграждении за убытки, понесенные той или другой стороной, и 3) о возмещении судебных издержек».

Статья 777 УУС: «Вещи, добытые чрез преступное деяние, возвращаются их хозяину, хотя бы он и не предъявлял никакого иска; но вещественные доказательства, имеющие существенное в деле значение, возвращаются не прежде, как по вступлении приговора в законную силу».

Статья 786 УУС: «По выводе из ответов судей окончательного на постановленные вопросы заключения председатель или по его поручению один из членов суда излагает письменно сущность приговора в резолюции, которая подписывается всеми судьями, не исключая и давших мнение, несогласное с большинством голосов».

Статья 788 УУС: «В резолюции суда означаются: 1) год, месяц и число, когда происходило судебное по делу заседание; 2) состав присутствия; 3) звание, имя, отчество, фамилия или прозвище и лета подсудимого, а если их несколько, то каждого из них; 4) сущность приговора».

Все поднялись за ним и с облегченным и приятным чувством совершенного хорошего дела стали выходить или передвигаться по зале.

— А ведь мы, батюшка, постыдно наврали, — сказал Петр Герасимович, подойдя к Нехлюдову, которому старшина рассказывал что-то. — Ведь мы ее в каторгу закатали.

— Что вы говорите? — вскрикнул Нехлюдов, на этот раз не замечая вовсе неприятной фамильярности учителя.

— Да как же, — сказал он. — Мы не поставили в ответе: «виновна, но без намерения лишить жизни». Мне сейчас секретарь говорил, — прокурор подводит ее под 15 лет каторги.

— Да ведь так решили, — сказал старшина.

Петр Герасимович начал спорить, говоря, что само собой подразумевалось, что так как она не брала денег, то она и не могла иметь намерения лишить жизни.

— Да ведь я прочел ответы перед тем, как выходить, — оправдывался старшина. — Никто не возражал.

— Я в это время выходил из комнаты, — сказал Петр Герасимович. — А вы-то как прозевали?

— Я никак не думал, — сказал Нехлюдов.

— Вот и не думали.

— Да это можно поправить, — сказал Нехлюдов.

— Ну, нет, теперь кончено.

Нехлюдов посмотрел на подсудимых. Они, те самые, чья судьба решилась, всё так же неподвижно сидели за своей решеткой перед солдатами. Маслова улыбалась чему-то. И в душе Нехлюдова шевельнулось дурное чувство. Перед этим, предвидя ее оправдание и оставление в городе, он был в нерешительности, как отнестись к ней; и отношение к ней было трудно. Каторга же и Сибирь сразу уничтожали возможность всякого отношения к ней: недобитая птица перестала бы трепаться в ягдташе и напоминать о себе.

XXIV.

Предположения Петра Герасимовича были справедливы.

В деле об убийстве в Гусевом переулке Санкт-Петербургскому окружному суду потребовалось всего 15 минут для составления крат­ко­й резолюции по делу469.

При этом ознакомление с уголовными делами той эпохи показывает, что очень часто вводная часть краткой резолюции, до слова «определил», писалась заранее, видимо, по ходу процесса одним из судей или даже до процесса, секретарем судебного заседания, а далее в нее в совещательной комнате дописывалась резолютивная часть на основании вердикта присяжных заседателей470.

Законодательство не запрещало провозглашать вместо краткой резолюции сразу полный текст приговора (не откладывая его составление), однако эта практика была малораспространенной и встречалась в основном по несложным делам471.

Вернувшись из совещательной комнаты, председатель взял бумагу и прочел:

Статья 789 УУС: «Немедленно по подписании резолюции судьи возвращаются в зал заседания, и председатель суда провозглашает сущность приговора».

Статья 790 УУС: «При входе судей все находящиеся в зале заседания лица встают со своих мест и выслушивают стоя сущность приговора».

Первая версия резолюции суда появляется в рукописи 1895 года; она написана рукой, отличной от руки писавшего текст до того и после472. Текст этот существенно отличается от итогового (совпадают лишь последние предложения), и его авторство, возможно, принадлежит Н. В. Давыдову, как он сам об этом писал (хотя написан фрагмент не его рукой и, возможно, представляет чью-то копию с его текста). Окончательный же текст написан на гранке почерком, очень похожим на руку А. А. Цурикова, и исправляет практически полностью (за исключением вводной части и последнего предложения) первую версию резолюции473. То есть этот текст или написан Цуриковым, или переписан кем-то, чей почерк очень похож на него474, возможно, с текста все того же Давыдова (оригинал резолюции, который был бы написан рукой последнего, не сохранился).

«188* года апреля 28 дня, по указу Его Императорского Величества, Окружный Суд, по уголовному отделению, в силу решения г-д присяжных заседателей, на основании 3 пункта статьи 771, 3 пункта статьи 776 и статьи 777 Устава уголовного судопроизводства, определил: крестьянина Симона Картинкина, 33 лет, и мещанку Екатерину Маслову, 27 лет, лишив всех прав состояния, сослать в каторжные работы: Картинкина на 8 лет, а Маслову на 4 года, с последствиями для обоих по 28 статье Уложения. Мещанку же Евфимию Бочкову, 43 лет, лишив всех особенных, лично и по состоянию присвоенных ей прав и преимуществ, заключить в тюрьму сроком на 3 года, с последствиями по 49 статье Уложения. Судебные по сему делу издержки возложить по равной части на осужденных, а в случае их несостоятельности принять на счет казны. Вещественные по делу сему доказательства продать, кольцо возвратить, склянки уничтожить».

Смягчение каторжного срока Масловой объясняется признанием ее присяжными заслуживающей снисхождения, что в силу ст. 828 УУС влекло уменьшение наказания на одну степень. Однако здесь Толстым допущена существенная неточность: в силу ст. 19 Уложения наказание для Масловой должно было составить каторжные работы на срок от 12 до 15 лет475 (ну или от 10 до 12 лет, если суд, следуя ст. 828 УУС, принял бы решение смягчить наказание как следствие снисхождения присяжных не на одну, а на две степени), но никак не 4 года476. Что до 8-летнего срока каторги для Картинкина, не признанного присяжными заседателями заслуживающим снисхождения, то такой выход суда за пределы санкции закона никак не объясняется в романе и, видимо, составляет еще одну авторскую неточность. Бочковой же был назначен правильный вид и размер наказания477.

Картинкин стоял, так же вытягиваясь, держа руки с оттопыренными пальцами по швам и шевеля щеками. Бочкова казалась совершенно спокойной. Услыхав решенье, Маслова багрово покраснела.

— Не виновата я, не виновата, — вдруг на всю залу вскрикнула она. — Грех это. Не виновата я. Не хотела, не думала. Верно говорю. Верно. — И, опустившись на лавку, она громко зарыдала.

Когда Картинкин и Бочкова вышли, она всё еще сидела на месте и плакала, так что жандарм должен был тронуть ее за рукав халата.

«Нет, это невозможно так оставить», — проговорил сам с собой Нехлюдов, совершенно забыв свое дурное чувство, и, сам не зная зачем, поспешил в коридор еще раз взглянуть на нее. В дверях теснилась оживленная толпа выходивших присяжных и адвокатов, довольных окончанием дела, так что он несколько минут задержался в дверях. Когда же он вышел в коридор, она была уже далеко. Скорыми шагами, не думая о том внимании, которое он обращал на себя, он догнал и обогнал ее и остановился. Она уже перестала плакать и только порывисто всхлипывала, отирая покрасневшее пятнами лицо концом косынки, и прошла мимо него, не оглядываясь. Пропустив ее, он поспешно вернулся назад, чтобы увидать председателя, но председатель уже ушел.

Н. В. Давыдов отмечал, что вряд ли Маслову сразу после суда отправили бы назад в тюрьму, поскольку ей, скорее всего, пришлось бы дожидаться других арестантов, дела которых должны были слушаться после обеденного перерыва, «а конвой должен был вести арестантов назад в тюрьму — всех одновременно»478.

Нехлюдов нагнал его только в швейцарской.

— Господин председатель, — сказал Нехлюдов, подходя к нему в ту минуту, как тот уже надел светлое пальто и брал палку с серебряным набалдашником, подаваемую швейцаром, — могу я поговорить с вами о деле, которое сейчас решилось? Я — присяжный.

— Да, как же, князь Нехлюдов? Очень приятно, мы уже встречались, — сказал председатель, пожимая руку и с удовольствием вспоминая, как хорошо и весело он танцовал — лучше всех молодых — в тот вечер, как встретился с Нехлюдовым. — Чем могу служить?

— Вышло недоразумение в ответе относительно Масловой. Она невинна в отравлении, а между тем ее приговорили к каторге, — с сосредоточенно мрачным видом сказал Нехлюдов.

— Суд постановил решение на основании ответов, данных вами же, — сказал председатель, подвигаясь к выходной двери, — хотя ответы и суду показались несоответственны делу.

Он вспомнил, что хотел разъяснить присяжным то, что их ответ: «да — виновна», без отрицания умысла убийства, утверждает убийство с умыслом, но, торопясь кончить, не сделал этого.

— Да, но разве нельзя поправить ошибку?

— Повод к кассации всегда найдется. Надо обратиться к адвокатам, — сказал председатель, немножко на бок надевая шляпу и продолжая двигаться к выходу.

— Но ведь это ужасно.

— Ведь видите ли, Масловой предстояло одно из двух, — очевидно желая быть как можно приятнее и учтивее с Нехлюдовым, сказал председатель, расправив бакенбарды сверх воротника пальто, и, взяв его слегка под локоть и направляя к выходной двери, он продолжал: — вы ведь тоже идете?

— Да, — сказал Нехлюдов, поспешно одеваясь, и пошел с ним.

Они вышли на яркое веселящее солнце, и тотчас же надо было говорить громче от грохота колес по мостовой.

— Положение, изволите видеть, странное, — продолжал председатель, возвышая голос, — тем, что ей, этой Масловой, предстояло одно из двух: или почти оправдание, тюремное заключение, в которое могло быть зачислено и то, что она уже сидела, даже только арест, или каторга, — середины нет. Если бы вы прибавили слова: «но без намерения причинить смерть», то она была бы оправдана.

Это достаточно сложный для понимания с юридической точки зрения момент. Когда председательствующий говорит о каторге, то он имеет в виду признание Масловой виновной в полном объеме. Но вот его фраза о том, что ее дело могло быть решено как «почти оправдание, тюремное заключение, в которое могло быть зачислено и то, что она уже сидела, даже только арест», составляет загадку. Дальше, он правда, поясняет, что «если бы вы прибавили слова: “но без намерения причинить смерть”, то она была бы оправдана».

Рискнем предположить, что здесь имеется в виду следующее. Вердикт «да, виновна, но без умысла ограбления, денег не похищала и без намерения лишить жизни» в понимании председательствующего означал бы оправдание в смысле оправдания за убийство. Маслову в таком случае суд предполагал признать виновной по ст. 1466 Уложения, как об этом говорится в третьем доводе кассационной жалобы. Эта норма предусматривала ответственность за совершенное без намерения учинить убийство «действие, противное ограждающим личную безопасность и общественный порядок постановлениям», последствием коего, хотя и неожиданным, стала смерть (с санкцией в виде заключения в тюрьме на время от двух до четырех месяцев — именно об этом наказании говорит председательствующий). Наказуемость причинения смерти здесь обуславливается противозаконным исходным деянием. Таким деянием было опаивание Масловой купца с примесью вредных для здоровья веществ («дали купцу Смелькову порошки в вине, признаете себя виновной?»). Это предположительно подпадает под запрещение ст. 666 Устава врачебного (запрет продавать всякого рода напитки в испортившемся или вообще вредном для здоровья виде) и ст. 629 Устава об акцизных сборах (напитки в продаже должны быть доброкачественные, без вредной для здоровья примеси). По сенатской практике, субъективное отношение к смерти в такой ситуации предполагало неосторожность или даже вполне могло выразиться в случайности (решение № 1869/592).

Соответственно, гипотетически такой обвинительный приговор мог бы состояться постольку, поскольку, говоря современным языком, поднося напиток Смелькову с «порошками в вине», Маслова не предвидела последствия в виде смерти, но по обстоятельствам дела могла и должна была предвидеть. Однако против конструирования небрежности в этой ситуации уже во время выхода романа приводились достаточно обоснованные аргументы479. Иными словами, вердикт «да, виновна, но без умысла ограбления, денег не похищала и без намерения лишить жизни», как уже говорилось выше, указывает не на неосторожность, а является противоречивым, требующим возвращения присяжных в совещательную комнату.

Что касается зачета того, «что она уже сидела», то этого не могло быть сделано по буквальному смыслу этих слов480. Статья 968 УУС позволяла зачесть в срок каторжных работ, содержания в исправительном арестантском отделении, крепости, тюрьме или под арестом только время, проведенное под стражей с момента вступления приговора в законную силу (до его обращения к исполнению). В соответствии с п. 3 ст. 153 Уложения назначенное наказание (в гипотетическом случае осуждения Масловой по ст. 1468 Уложения) могло быть всего лишь смягчено ввиду предшествующего длительного нахождения ее под стражей, и то только по особому ходатайству на Высочайшее усмотрение. С учетом максимального срока наказания в виде четырех месяцев тюремного заключения (а при признании Масловой заслуживающей снисхождения — на еще более короткий срок) все эти процедуры смягчения просто не могли бы успеть пройти необходимые для этого инстанции.

— Я непростительно упустил это, — сказал Нехлюдов.

— Вот в этом всё дело, — улыбаясь, сказал председатель, глядя на часы.

Оставалось только три четверти часа до последнего срока, назначенного Кларой.

— Теперь, если хотите, обратитесь к адвокату. Нужно найти повод к кассации. Это всегда можно найти. На Дворянскую, — отвечал он извозчику,— 30 копеек, никогда больше не плачу.

— Ваше превосходительство, пожалуйте.

— Мое почтение. Если могу чем служить, дом Дворникова, на Дворянской, легко запомнить.

И он, ласково поклонившись, уехал.

XXXIV.

Приехав в суд, Нехлюдов в коридоре еще встретил вчерашнего судебного пристава и расспросил его, где содержатся приговоренные уже по суду арестанты, и от кого зависит разрешение свидания с ними. Судебный пристав объяснил, что содержатся арестанты в разных местах, и что до объявления решения в окончательной форме разрешение свиданий зависит от прокурора.

— Я вам скажу и провожу вас сам после заседания. Прокурора теперь и нет еще. А после заседания. А теперь пожалуйте в суд. Сейчас начинается.

Нехлюдов поблагодарил показавшегося ему нынче особенно жалким пристава за его любезность и пошел в комнату присяжных.

Нехлюдов приезжает в суд на второй день, чтобы, как и в первый, исполнять обязанности присяжного заседателя. Здесь необходимо пояснить, что сессионные списки составлялись для присутствования присяжных заседателей в течение всего периода заседаний, т. е. каждодневно. На практике сессии длились несколько дней, иногда чуть более недели, при этом выездные уездные сессии были чуть короче сессий в основном месте пребывания окружного суда481.

В то время как он подходил к этой комнате, присяжные уж выходили из нее, чтобы итти в залу заседания. Купец был так же весел и так же закусил и выпил, как и вчера, и, как старого друга, встретил Нехлюдова. И Петр Герасимович не вызывал нынче в Нехлюдове никакого неприятного чувства своей фамильярностью и хохотом.

Нехлюдову хотелось и всем присяжным сказать про свое отношение к вчерашней подсудимой. «По-настоящему, — думал он, — вчера во время суда надо было встать и публично объявить свою вину». Но когда он вместе с присяжными вошел в залу заседания, и началась вчерашняя процедура: опять «суд идет», опять трое на возвышении в воротниках, опять молчание, усаживание присяжных на стульях с высокими спинками, жандармы, портрет, священник, — он почувствовал, что хотя и нужно было сделать это, он и вчера не мог бы разорвать эту торжественность.

Приготовления к суду были те же, что и вчера (за исключением приведения к присяге присяжных и речи к ним председателя).

Толстой излагает судебную процедуру так, как она стала существовать только начиная с 1894 года482. Это видно по оговорке «(за исключением приведения к присяге присяжных и речи к ним председателя)»483.

В 1894 году, имея в виду, что присяжные заседатели вызываются на весь период заседаний, законодатель существенно упростил процедуру комплектования скамьи присяжных484. Было введено особое, предшествующее разбирательству дел по существу, назначенных к слушанию в соответствующую сессию, заседание «для привода присяжных заседателей к присяге и объяснения им их прав, обязанностей и ответственности» (ст. 645¹ УУС). По сути, то, что ранее делалось каждый раз перед слушанием каждого дела, стало происходить только единожды, в самом начале периода заседаний. Толстой мог это наблюдать воочию в Московском окружном суде 11 апреля 1895 года: в заметках об этом посещении суда в самом начале описано как раз особое заседание для привода присяжных заседателей к присяге, предшествующее слушанию дел485.

Реформированная процедура стала предусматривать публичное оглашение списка дел, назначенных к рассмотрению с участием присяжных заседателей, списка вызванных заседателей с поверкой явившихся, списка явившихся обвиняемых и их защитников (ст. 645³ УУС). После этого по заявлениям сторон устранялись лица, которые не могут быть присяжными заседателями486, принимались решения по неявившимся (ст. 645⁵ УУС), а затем следовала общая присяга (ст. 645⁶–645⁸ УУС). В завершение председатель суда объяснял присяжным их права, обязанности и ответственность (ст. 645⁹ УУС).

Этим и объясняется оговорка «(за исключением приведения к присяге присяжных и речи к ним председателя)»: по процедуре, введенной в 1894 году, это должно было состояться ранее заседания, перед слушанием первого дела, назначенного в сессию, хотя, как уже говорилось выше, при описании первого дня, дела Масловой, процедура описывается так, как она существовала до 1887 года, т. е. с включением присяги и напутствия как бы «внутрь» процесса.

При этом правило о комплектовании скамьи присяжных заседателей для каждого дела в отдельности было сохранено487: присяжные заседатели, явившиеся во второй день, не проходили процедуру присяги заново, но отбирались из явившихся в общем порядке, т. е. из не менее чем 24 явившихся шесть могли быть немотивированно отведены, после чего следовала жеребьевка обычным порядком (ст. 646–664 УУС в редакции 1894 года).

Дело сегодня было о краже со взломом. Подсудимый, оберегаемый двумя жандармами с оголенными саблями, был худой, узкоплечий двадцатилетний мальчик в сером халате и с серым бескровным лицом. Он сидел один на скамье подсудимых и исподлобья оглядывал входивших. Мальчик этот обвинялся в том, что вместе с товарищем сломал замок в сарае и похитил оттуда старые половики, на сумму 3 рубля 67 копеек. Из обвинительного акта видно было, что городовой остановил мальчика в то время, как он шел с товарищем, который нес на плече половики. Мальчик и товарищ его тотчас же повинились, и оба были посажены в острог. Товарищ мальчика, слесарь, умер в тюрьме, и вот мальчик судился один. Старые половики лежали на столе вещественных доказательств.

Дело велось точно так же, как и вчерашнее, со всем арсеналом доказательств, улик, свидетелей, присяги их, допросов, экспертов и перекрестных вопросов. Свидетель-городовой на вопросы председателя, обвинителя, защитника безжизненно отрубал: «так точно-с», «не могу знать» и опять «так точно»…, но, несмотря на его солдатское одурение и машинообразность, видно было, что он жалел мальчика и неохотно рассказывал о своей поимке.

Другой свидетель, пострадавший старичок, домовладелец и собственник половиков, очевидно желчный человек, когда его спрашивали, признает ли он свои половики, очень неохотно признал их своими; когда же товарищ прокурора стал допрашивать его о том, какое употребление он намерен был сделать из половиков, очень ли они ему были нужны, он рассердился и отвечал:

— И пропади они пропадом, эти самые половики, они мне и вовсе не нужны. Кабы я знал, что столько из-за них докуки будет, так не то что искать, а приплатил бы к ним красненькую, да и две бы отдал, только бы не таскали на допросы. Я на извозчиках рублей 5 проездил. А я же нездоров. У меня и грыжа и ревматизмы.

Так говорили свидетели, сам же обвиняемый во всем винился и, как пойманный зверок, бессмысленно оглядываясь по сторонам, прерывающимся голосом рассказывал всё, как было.

Дело было ясно, но товарищ прокурора, так же, как и вчера, поднимая плечи, делал тонкие вопросы, долженствовавшие уловить хитрого преступника.

В своей речи он доказывал, что кража совершена в жилом помещении и со взломом, а потому мальчика надо подвергнуть самому тяжелому наказанию.

Назначенный же от суда защитник доказывал, что кража совершена не в жилом помещении, и что потому, хотя преступление и нельзя отрицать, но всё-таки преступник еще не так опасен для общества, как это утверждал товарищ прокурора.

Исходя из изложения Толстым существа спора между товарищем прокурора и защитником, можно предположить, что речь шла о правильной квалификации действий обвиняемого как уголовно наказуемой кражи со взломом или тоже кражи со взломом, но менее тяжко наказуемой (именно такой спор, как уже отмечалось выше, мог наблюдать Толстой как минимум 11 апреля 1895 года в Московском окружном суде, исходя из его дневниковых записей и списка дел, назначенных к слушанию в суде на тот день488).

Чтобы понять смысл спора о том, «что кража совершена не в жилом помещении», надо обратиться к истории уголовного законодательства.

До 1882 года виновные в краже со взломом (ст. 1647 Уложения) в зависимости от количества совершенных краж (но начиная с самой первой) подвергались лишению всех особенных, лично и по состоянию присвоенных, прав и преимуществ (а то и лишению всех прав состояния) и либо отдаче в исправительные арестантские отделения, либо ссылке на житье или на поселение в Сибирь. Соответственно, исключительная подсудность таких краж определялась ст. 201 УУС: «Дела о преступлениях или проступках, за которые в законе положены наказания, соединенные с лишением или ограничением прав состояния, ведаются окружным судом с присяжными заседателями».

Помимо общей перегруженности окружных судов такими преступлениями, охватывавшими как самые незначительные кражи по сумме, так и самые тривиальные случаи взлома (например, из запертого хранилища «посредством поддельного, подобранного или украденного ключа», решение № 1869/999, или путем взлома (выламывания) дна у бочки, решение № 1870/1474), суд присяжных был чрезвычайно снисходителен к таким воришкам, часто оправдывая их вопреки даже сознанию в суде489. Достаточно вспомнить первый процесс Н. П. Карабчевского: это была защита, как сказали бы сейчас, «по назначению» некоего Семена Гаврилова по обвинению в краже со взломом. Передавая ему дело, секретарь отделения суда прямо сказал, что «о судьбе подсудимого, пожалуйста, не беспокойтесь. Он, хотя и несовершеннолетний, но сидит крепко. При нем найдено поличное; дуралей запирается, но это ему не поможет. Взлом присяжные, конечно, отвергнут, дадут, пожалуй, и снисхождение. Так что в общем отделается он несколькими месяцами без лишения (прав. — Г. Е.)…»490. Карабчевский далее пишет, что дело было очень несложное: кража из сундука «с отбитием замка», т. е. со взломом, на сумму 5 рублей 47 копеек, да еще впридачу портки и рубаха491. Обвиняемый сознался в суде, Карабчевский произнес свою речь («защитительную речь свою я начал, как собирался и готовился: “Гг. присяжные заседатели!”… Но только на это у меня и хватило выдержки. Дальше я уже пустился совершенным аллюром. Помню, что это было что-то неудержимое, я несся поистине в какой-то бешеной скачке. Артикулы Петра Великого, наказ Екатерины, Пилат и Гете, все ранее заготовленное и намеченное кружилось передо мною в какой-то беспорядочной пляске. Одно я обходил, как верстовой столб, другое брал с разгону, как препятствие, третье вовсе отбрасывал в сторону и несся дальше»492), и присяжные не только оправдали обвиняемого, но и собрали ему на первое время 11 рублей493.

С целью устранения этих перекосов в уголовной юстиции (чрезмерная загруженность следствия и судов часто малозначительными делами, высокий процент оправданий по ним ввиду снисходительности присяжных, с одной стороны, и чрезмерная строгость наказания при осуждении за мелкие по сути кражи, с другой) в 1882 году в законодательство были внесены изменения494. Наказуемость лишением прав состояния и исправительными арестантскими отделениями (ссылкой на поселение или житье в Сибирь) была сохранена только для кражи «из обитаемого строения или с его двора, или из находящихся во дворе построек, посредством взлома преград, препятствующих доступу во двор, в обитаемое строение или из одной его части в другую, либо находящихся на сих преградах запоров» (ст. 1647 Уложения в редакции 1882 года). Кража со взломом «преград или запоров, препятствующих доступу во двор или в строение или из одной его части в другую, за исключением однако случаев, предусмотренных статьею 1647 уложения о наказаниях» стала наказываться по ст. 170 Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, заключением в тюрьме на срок от шести месяцев до одного года и шести месяцев (и, соответственно, попала в ведение мировой юстиции).

Соответственно, обвиняемому у Толстого угрожала или тюрьма на срок от одного года шести месяцев до двух с половиной лет и без лишения прав (ввиду смягчения наказания одной степенью на основании ст. 140 Уложения за недостижением обвиняемым возраста 21 года; наказание могло быть смягчено «по обстоятельствам дела» и двумя степенями, составив срок от одного года до полутора лет), или — если бы присяжные оговорили в ответе, признав его виновным, что кража была совершена «без взлома» или «не в жилом помещении»495 — тюрьма на срок от шести месяцев до полутора лет (но уже по Уставу о наказаниях, налагаемых мировыми судьями).

Кража имела место в сарае. Для признания ее наказуемой по Уложению товарищу прокурора нужно было, во-первых, подвести сарай под «обитаемое строение» или находящуюся на дворе постройку496 и, во-вторых, обосновать сам по себе взлом497.

Обитаемость строения в сенатской практике определялась признаком того, что в этом помещении постоянно живут люди («похититель, проникая со взломом в такое помещение, должен несомненно знать, что он, во всякое время совершения там кражи, может быть застигнут постоянными обитателями этих здания, строения или помещения», решение № 1882/43). Что касается сарая, то он должен был бы находиться в обнесенном оградою дворе «обитаемого строения» для обоснования квалификации по ст. 1647 Уложения или, говоря сенатским языком, представлять собой «нежилую надворную постройку», хотя бы и «несостоящую в неразрывной связи с обитаемым строением» (решение № 1883/21)498. То есть возможный вопрос в этом деле сводился к тому, можно ли считать сарай находящимся на дворе «обитаемого строения».

Но даже при положительном ответе на него товарищу прокурора было бы затруднительно обосновать сам по себе взлом, потому что по казуистической трактовке взлома для признания его подходящим под ст. 1647 Уложения в связи с сараем нужно было бы установить, что взломан и забор, и сам сарай; взлома замка на одном сарае было недостаточно для подведения кражи под ст. 1647 Уложения499.

Поэтому единственно возможным для товарища прокурора альтернативным обоснованием взлома в «жилом помещении» могло быть доказывание того, что сарай этот в действительности представлял не отдельно стоящее строение, а нежилую часть обитаемого строения, хотя бы и не связанную общим ходом с обитаемой частью (в силу решения № 1883/21; в этом деле лавка, которая была взломана, составляла «отдельное помещение, предназначенное исключительно для торговли; …в лавке этой никто не живет и на ночь вход в нее запирается, и… лавка эта… расположена в жилом доме, но имеет отдельный самостоятельный вход, причем она не соединена общим ходом с обитаемыми частями дома»500). В такой ситуации сломанный только на сарае замок уже приравнивался бы ко взлому.

В одной из ранних редакций проникновение совершилось через доски потолка, и спор между обвинением и защитой идет о том, были ли они прибиты гвоздями (и это взлом) или же нет (и тогда его нет). Толстой едко подмечает, что «при этом обнаружилось, что ни защитник, ни товарищ прокурора очевидно не знали и не справились о том, как обыкновенно делаются потолки»501.

Этот спор обусловлен достаточно казуистичной кассационной практикой, по которой, например, разобрание досок деревянной крыши, укрепленных веревками, образовывало взлом (решение № 1870/112), тогда как поднятие потолочин, не скрепленных между собой или не прикрепленных к неподвижным частям строения (теми же, например, гвоздями), взломом не считалось (решение № 1871/1844).

Председатель, так же как и вчера, изображал из себя беспристрастие и справедливость и подробно разъяснял и внушал присяжным то, что они знали и не могли не знать. Так же, как вчера, делались перерывы, так же курили; так же судебный пристав вскрикивал: «суд идет», и так же, стараясь не заснуть, сидели два жандарма с обнаженным оружием, угрожая преступнику.

Из дела видно было, что этот мальчик был отдан отцом мальчишкой на табачную фабрику, где он прожил 5 лет. В нынешнем году он был рассчитан хозяином после происшедшей неприятности хозяина с рабочими и, оставшись без места, ходил без дела по городу, пропивая с себя последнее. В трактире он сошелся с таким же, как он, еще прежде лишившимся места и сильно пившим слесарем, и они вдвоем ночью, пьяные, сломали замок и взяли оттуда первое, что попалось. Их поймали. Они во всем сознались. Их посадили в тюрьму, где слесарь, дожидаясь суда, умер. Мальчика же вот теперь судили, как опасное существо, от которого надо оградить общество.

«Такое же опасное существо, как вчерашняя преступница, — думал Нехлюдов, слушая всё, что происходило перед ним. — Они опасные, а мы не опасные?.. Я — распутник, блудник, обманщик, и все мы, все те, которые, зная меня таким, каков я есмь, не только не презирали, но уважали меня? Но если бы даже и был этот мальчик самый опасный для общества человек из всех людей, находящихся в этой зале, то что же, по здравому смыслу, надо сделать, когда он попался?

Ведь очевидно, что мальчик этот не какой-то особенный злодей, а самый обыкновенный — это видят все — человек, и что стал он тем, что есть, только потому, что находился в таких условиях, которые порождают таких людей. И потому, кажется, ясно, что, для того чтобы не было таких мальчиков, нужно постараться уничтожить те условия, при которых образуются такие несчастные существа.

Что же мы делаем? Мы хватаем такого одного случайно попавшегося нам мальчика, зная очень хорошо, что тысячи таких остаются не пойманными, и сажаем его в тюрьму, в условия совершенной праздности или самого нездорового и бессмысленного труда, в сообщество таких же, как и он, ослабевших и запутавшихся в жизни людей, а потом ссылаем его на казенный счет в сообщество самых развращенных людей из Московской губернии в Иркутскую.

Для того же, чтобы уничтожить те условия, в которых зарождаются такие люди, не только ничего не делаем, но только поощряем те заведения, в которых они производятся. Заведения эти известны: это фабрики, заводы, мастерские, трактиры, кабаки, дома терпимости. И мы не только не уничтожаем таких заведений, но, считая их необходимыми, поощряем, регулируем их.

Воспитаем так не одного, а миллионы людей, и потом поймаем одного и воображаем себе, что мы что-то сделали, оградили себя, и что больше уже и требовать от нас нечего, мы его препроводили из Московской в Иркутскую губернию, — с необыкновенной живостью и ясностью думал Нехлюдов, сидя на своем стуле рядом с полковником и слушая различные интонации голосов защитника, прокурора и председателя и глядя на их самоуверенные жесты. — И ведь сколько и каких напряженных усилий стоит это притворство, — продолжал думать Нехлюдов, оглядывая эту огромную залу, эти портреты, лампы, кресла, мундиры, эти толстые стены, окна, вспоминая всю громадность этого здания и еще бóльшую громадность самого учреждения, всю армию чиновников, писцов, сторожей, курьеров, не только здесь, но во всей России, получающих жалованье за эту никому ненужную комедию. — Что если бы хоть одну сотую этих усилий мы направляли на то, чтобы помогать тем заброшенным существам, на которых мы смотрим теперь только как на руки и тела, необходимые для нашего спокойствия и удобства. А ведь стоило только найтись человеку, — думал Нехлюдов, глядя на болезненное, запуганное лицо мальчика, — который пожалел бы его, когда его еще от нужды отдавали из деревни в город, и помочь этой нужде; или даже когда он уж был в городе и после 12 часов работы на фабрике шел с увлекшими его старшими товарищами в трактир, если бы тогда нашелся человек, который сказал бы: “не ходи, Ваня, нехорошо”, — мальчик не пошел бы, не заболтался и ничего бы не сделал дурного.

Но такого человека, который бы пожалел его, не нашлось ни одного во всё то время, когда он, как зверок, жил в городе свои года ученья и, обстриженный под гребенку, чтоб не разводить вшей, бегал мастерам за покупкой; напротив, всё, что он слышал от мастеров и товарищей с тех пор, как он живет в городе, было то, что молодец тот, кто обманет, кто выпьет, кто обругает, кто прибьет, развратничает.

Когда же он, больной и испорченный от нездоровой работы, пьянства, разврата, одурелый и шальной, как во сне, шлялся без цели по городу и сдуру залез в какой-то сарай и вытащил оттуда никому ненужные половики, мы все достаточные, богатые, образованные люди, не то что позаботились о том, чтобы уничтожить те причины, которые довели этого мальчика до его теперешнего положения, а хотим поправить дело тем, что будем казнить этого мальчика.

Эти два абзаца помечены А. Ф. Кони как «угол. политика»502.

Ужасно! Не знаешь, чего тут больше — жестокости или нелепости. Но, кажется, и то и другое доведено до последней степени».

Нехлюдов думал всё это, уже не слушая того, что происходило перед ним. И сам ужасался на то, что ему открывалось. Он удивлялся, как мог он не видеть этого прежде, как могли другие не видеть этого.

XXXV.

Как только сделан был первый перерыв, Нехлюдов встал и вышел в коридор с намерением уже больше не возвращаться в суд. Пускай с ним делают, что хотят, но участвовать в этой ужасной и гадкой глупости он более не может.

Узнав, где кабинет прокурора, Нехлюдов пошел к нему. Курьер не хотел допустить его, объявив, что прокурор теперь занят. Но Нехлюдов, не слушая его, прошел в дверь и обратился к встретившему его чиновнику, прося его доложить прокурору, что он присяжный, и что ему нужно видеть его по очень важному делу. Княжеский титул и хорошая одежда помогли Нехлюдову. Чиновник доложил прокурору, и Нехлюдова впустили. Прокурор принял его стоя, очевидно недовольный настоятельностью, с которой Нехлюдов требовал свиданья с ним.

Дальнейшее описание диалога Нехлюдова с прокурором очень похоже на описание разговора А. Ф. Кони с героем его рассказа.

— Что вам угодно? — строго спросил прокурор.

— Я присяжный, фамилия моя Нехлюдов, и мне необходимо видеть подсудимую Маслову, — быстро и решительно проговорил Нехлюдов, краснея и чувствуя, что он совершает такой поступок, который будет иметь решительное влияние на его жизнь.

Прокурор был невысокий смуглый человек с короткими седеющими волосами, блестящими быстрыми глазами и стриженой густой бородой на выдающейся нижней челюсти.

— Маслову? Как же, знаю. Обвинялась в отравлении, — сказал прокурор спокойно. — Для чего же вам нужно видеть ее? — И потом, как бы желая смягчить, прибавил: — Я не могу разрешить вам этого, не зная, для чего вам это нужно.

— Мне нужно это по особенно важному для меня делу, — вспыхнув, заговорил Нехлюдов.

— Так-с, — сказал прокурор и, подняв глаза, внимательно оглядел Нехлюдова. — Дело ее слушалось или еще нет?

— Она вчера судилась и приговорена к четырем годам каторги совершенно неправильно. Она невинна.

— Так-с. Если она приговорена только вчера, — сказал прокурор, не обращая никакого внимания на заявление Нехлюдова о невинности Масловой, — то до объявления приговора в окончательной форме она должна всё-таки находиться в доме предварительного заключения. Свидания там разрешаются только в определенные дни. Туда вам и советую обратиться.

— Но мне нужно видеть ее как можно скорее, — дрожа нижней челюстью, сказал Нехлюдов, чувствуя приближение решительной минуты.

— Для чего же вам это нужно? — поднимая с некоторым беспокойством брови, спросил прокурор.

— Для того, что она невинна и приговорена к каторге. Виновник же всего я, — говорил Нехлюдов дрожащим голосом, чувствуя вместе с тем, что он говорит то, чего не нужно бы говорить.

— Каким же это образом? — спросил прокурор.

— Потому что я обманул ее и привел в то положение в котором она теперь. Если бы она не была тем, до чего я ее довел, она и не подверглась бы такому обвинению.

— Всё-таки я не вижу, какую связь это имеет с свиданием.

— A то, что я хочу следовать за нею и… жениться на ней, — выговорил Нехлюдов. И как всегда, как только он заговорил об этом, слезы выступили ему на глаза.

— Да? Вот как! — сказал прокурор. — Это действительно очень исключительный случай. Вы, кажется, гласный красноперского земства? — спросил прокурор, как бы вспоминая, что он слышал прежде про этого Нехлюдова, теперь заявлявшего такое странное решение.

— Извините, я не думаю, чтобы это имело связь с моей просьбой, — вспыхнув, злобно ответил Нехлюдов.

— Конечно, нет, — чуть заметно улыбаясь и нисколько не смущаясь, сказал прокурор, — но ваше желание так необыкновенно и так выходит из обычных форм…

— Что же, могу я получить разрешение?

— Разрешение? Да, я сейчас дам вам пропуск. Потрудитесь посидеть.

Он подошел к столу, сел и стал писать.

— Пожалуйста, присядьте.

Нехлюдов стоял.

Написав пропуск, прокурор передал записку Нехлюдову, с любопытством глядя на него.

— Я еще должен заявить, — сказал Нехлюдов, — что я не могу продолжать участвовать в сессии.

— Нужно, как вы знаете, представить уважительные причины суду.

— Причины те, что я считаю всякий суд не только бесполезным, но и безнравственным.

— Так-с, — сказал прокурор всё с той же чуть заметной улыбкой, как бы показывая этой улыбкой то, что такие заявления знакомы ему и принадлежат к известному ему забавному разряду. — Так-с, но вы, очевидно, понимаете, что я, как прокурор суда, не могу согласиться с вами. И потому советую вам заявить об этом на суде, и суд разрешит ваше заявление и признает его уважительным или неуважительным и в последнем случае наложит на вас взыскание. Обратитесь в суд.

Статья 647 УУС: «Заседатель, явившийся ко времени открытия заседания, но имеющий законные причины к отлучке или к устранению себя от решения дела по отношениям его к подсудимому или потерпевшему от преступления (ст. 600), увольняется судом от заседания».

Прокурор предлагает Нехлюдову обосновать свою просьбу или законными основаниями к отводу (в силу ст. 600 УУС это было родство, свойство и ряд иных обстоятельств, влияющих на беспристрастность), или уважительными причинами неучастия в суде (ст. 650 УУС). Понятно, что ни одно из этих оснований не было применимо к его гражданской позиции, а потому суд мог только отказать ему в просьбе уволить от заседания.

Судя по тому, что Нехлюдов потом просто покинул окружной суд, его место на скамье присяжных занял запасной заседатель, а его самого суд, видимо, подвергнул штрафу по ст. 676 УУС503.

Статья 675 УУС: «Присяжные заседатели не должны ни отлучаться из зала заседания, ни входить в сношения с лицами, не принадлежащими к составу суда, не получив на то разрешения председателя. Вообще присяжным воспрещается собирание каких-либо сведений по делу вне судебного заседания».

Статья 676 УУС: «В случае нарушения правила, изложенного в предшедшей (675) статье, присяжный заседатель устраняется от дальнейшего рассмотрения дела и подвергается денежному взысканию от десяти до ста рублей, а если устранение его имело последствием остановку дела, то и платежу происшедших от сего, для вызванных в суд лиц, излишних издержек».

— Я заявил и более никуда не пойду, — сердито проговорил Нехлюдов.

— Мое почтение, — сказал прокурор, наклоняя голову, очевидно желая скорее избавиться от этого странного посетителя.

— Кто это у вас был? — спросил член суда, вслед за выходом Нехлюдова входя в кабинет прокурора.

— Нехлюдов, знаете, который еще в Красноперском уезде, в земстве, разные странные заявления делал. И представьте, он присяжный, и в числе подсудимых оказалась женщина или девушка, приговоренная в каторгу, которая, как он говорит, была им обманута, и он теперь хочет жениться на ней.

— Да не может быть?

— Так он мне сказал… и в каком-то странном возбуждении.

— Что-то есть, какая-то ненормальность в нынешних молодых людях.

— Да он уже не очень молодой.

— Ну, уж как надоел, батюшка, ваш прославленный Ивашенков. Он измором берет: говорит и говорит без конца.

— Их надо просто останавливать, а то ведь настоящие обструкционисты…

КАССАЦИОННАЯ ИНСТАНЦИЯ

Судя по дневникам Софьи Андреевны, у Толстого было меньше сведений о порядке слушания дел в Сенате в сравнении с окружным судом. За 26 июня 1899 года она пишет: «Лев Николаевич запнулся на месте суда в Сенате в своем “Воскресении” и очень желал бы кого-нибудь расспросить о заседаниях в Сенате, и шутя всем говорит: “Найдите мне сенатора”»504.

XXV.

Разговор с председателем и чистый воздух несколько успокоили Нехлюдова. Он подумал теперь, что испытываемое им чувство было им преувеличено вследствие всего утра, проведенного в таких непривычных условиях.

«Разумеется, удивительное и поразительное совпадение! И необходимо сделать всё возможное, чтобы облегчить ее участь, и сделать это скорее. Сейчас же. Да, надо тут, в суде, узнать, где живет Фанарин или Микишин». Он вспомнил двух известных адвокатов.

Нехлюдов вернулся в суд, снял пальто и пошел наверх. В первом же коридоре он встретил Фанарина. Он остановил его и сказал, что имеет до него дело. Фанарин знал его в лицо и по имени и сказал, что очень рад сделать всё приятное.

— Хотя я и устал… но если недолго, то скажите мне ваше дело, — пойдемте сюда.

И Фанарин ввел Нехлюдова в какую-то комнату, вероятно, кабинет какого-нибудь судьи. Они сели у стола.

— Ну-с, в чем дело?

— Прежде всего я буду вас просить, — сказал Нехлюдов, — о том, чтобы никто не знал, что я принимаю участие в этом деле.

— Ну, это само собой разумеется. Итак…

— Я нынче был присяжным, и мы осудили женщину в каторжные работы — невинную. Меня это мучает.

Нехлюдов неожиданно для себя покраснел и замялся.

Фанарин блеснул на него глазами и опять опустил их, слушая.

— Ну-с, — только проговорил он.

— Осудили невинную, и я желал бы кассировать дело и перенести его в высшую инстанцию.

— В Сенат, — поправил Фанарин.

Статья 1 УСУ предусматривала, что «власть судебная принадлежит: Мировым Судьям, Съездам Мировых Судей, Окружным Судам, Судебным Палатам и Правительствующему Сенату в качестве верховного кассационного суда».

Статья 114 УСУ образовывала в структуре Сената два кассационных департамента, «один для уголовных, другой для гражданских дел».

В качестве кассационной инстанции Уголовный кассационный департамент рассматривал жалобы сторон505 и протесты прокуроров на окончательные приговоры мировых съездов (ст. 176 УУС), а также жалобы сторон и протесты прокуроров на приговоры, постановленные окружным судом с участием присяжных, и приговоры судебных палат (ст. 853–855 УУС); кассация допускалась также в отношении некоторых определений506.

При отмене Сенатом приговора дело направлялось на рассмотрение другого мирового съезда (ст. 178 УУС) или же в другое отделение того же окружного суда (в исключительных случаях — в другой окружной суд) (ст. 928–929 УУС); возможными исходами кассации были также полное прекращение дела (ввиду, например, непреступности деяния) или оставление жалобы (протеста) без удовлетворения.

— И вот я прошу вас взяться за это.

Нехлюдов хотел кончить поскорее самое трудное и потому тут же сказал:

— Вознаграждение, расходы по этому делу я беру на себя, какие бы они ни были, — сказал он, краснея.

— Ну, это мы условимся, — снисходительно улыбаясь его неопытности, сказал адвокат.

— В чем же дело?

Нехлюдов рассказал.

— Хорошо-с, завтра я возьму дело и просмотрю его. А после завтра, нет, в четверг приезжайте ко мне в шесть часов вечера, и я дам вам ответ. Так тáк? Ну и пойдемте, мне еще тут нужны справки.

«Но спрашивается, что увидал в деле адвокат, просматривая его на другой день после заседания: окончательный приговор и протокол, который должен был изобразить ход заседания и воображаемые упущения председательствовавшего, не могли быть ему предъявлены, так как не успели еще быть изготовлены»507.

Это критическое замечание обусловлено следующим. Помимо составления по делу краткой резолюции, Устав уголовного судопроизводства также требовал составления мотивированного приговора с последующим его провозглашением в специально обозначенный день.

Статья 792 УУС: «Вместе с провозглашением сущности приговора председатель суда назначает день и час, когда приговор в окончательной его форме будет прочитан при открытых дверях присутствия, и приглашает участвующих в деле явиться к тому времени в суд».

Статья 793 УУС: «Подробный приговор должен быть изготовлен одним из членов суда по назначению председателя не позже двух недель со дня провозглашения сущности оного».

Статья 796 УУС: «Приговор составляется по каждому делу особо. Он пишется по установленной форме, от имени Императорского Величества».

Статья 797 УУС: «В приговоре сверх указанного в резолюции означаются: 1) предметы обвинения, выведенные в обвинительном акте или в жалобе частного обвинителя и в заключительных по судебному следствию прениях; 2) соображение обвинения как с представленными по делам доказательствами и уликами, так и с законами; 3) подробное изложение согласно с разумом и словами закона сущности приговора».

Статья 799 УУС: «Приговор подписывается всеми судьями, участвующими в решении дела, и скрепляется секретарем».

Статья 827 УУС: «В протоколе приговора, постановленного по решению присяжных заседателей, заключение прописывается без указания его оснований, и соображения суда приводятся только по предметам, относящимся к применению законов».

Статья 828 УУС: «Если решением присяжных заседателей подсудимый признан заслуживающим снисхождения, то следующее ему по закону наказание должно быть уменьшено не менее как на одну степень, но может быть уменьшено и двумя степенями, если суд усмотрит в деле особые обстоятельства, уменьшающие вину подсудимого; более значительное облегчение его участи может последовать лишь по ходатайству суда пред Императорским Величеством (ст. 775)».

Статья 829 УУС: «В назначенное время приговор объявляется в присутствии председателя или одного из членов суда, прокурора или его товарища и секретаря или его помощника. К сему времени подсудимый, содержащийся под стражей, представляется в суд».

Статья 830 УУС: «Объявление приговора совершается прочтением его при открытых дверях присутствия и выдачей участвующим в деле лицам изготовленных по их просьбе копий сего акта (ст. 794 и 795)».

Статья 831 УУС: «Приговор прочитывается при открытых дверях присутствия, хотя бы никто из участвующих в деле не явился к назначенному для сего времени».

Статья 832 УУС: «По прочтении приговора присутствующий член суда объясняет участвующим в деле лицам, в какой срок и в каком порядке они могут обжаловать выслушанный ими приговор».

Статья 833 УУС: «За исполнением вышеизложенного обряда состоявшийся приговор почитается объявленным всем участвующим в деле лицам, как наличным, так и отсутствующим, и со дня прочтения приговора в присутствии суда исчисляется и срок на его обжалование».

Статья 834 УУС: «О времени и порядке объявления приговора, а также об участвующих в деле лицах, которые находились при этом в суде, делается на самом приговоре отметка рукой председателя или члена суда, объявлявшего оный».

По делу игумении Митрофании вердикт присяжных состоялся 20 октября 1874 года. «2 ноября, в 11 часов утра, в Московском окружном суде объявлен был в окончательной форме приговор суда по делу игумении Митрофании. Публики при этом присутствовало немного. Из подсудимых присутствовала только одна игумения, явившаяся в сопровождении своей послушницы Ольги, без крестов. По прочтении приговора и объяснения способа обжалования его в кассационном порядке, подсудимой была выдана копия с приговора, согласно ее требованию, заявленному прежде»508.

На практике подробный приговор по делу изготавливался в самые разные сроки: так, по делу об убийстве, в котором был признан виновным Иван Романов Петрухин, Тульский окружной суд объявил приговор в окончательной форме спустя более чем двадцать дней (что, возможно, объясняется Рождественскими праздниками): дело слушалось 20 декабря 1875 года, а приговор был объявлен 10 января 1876 года509. По одному из дел об отравлении, рассматривавшемуся Тульским окружным судом (правда, по временному уголовному отделению в Каширском уезде, что, возможно, оправдывает скорость изготовления окончательного текста приговора), вердикт и резолюция были вынесены 18 декабря 1887 года, а приговор объявлен уже на следующий день, 19 декабря510. Но вот через несколько лет, по большому уголовному делу о групповом убийстве, вердикт и резолюция состоялись в ночь с 13 на 14 декабря 1890 года, а объявление приговора было отложено на 2 января 1891 года (опять, возможно, из-за праздников)511.

Нехлюдов простился с ним и вышел.

Беседа с адвокатом и то, что он принял уже меры для защиты Масловой, еще более успокоили его. Он вышел на двор. Погода была прекрасная, он радостно вдохнул весенний воздух. Извозчики предлагали свои услуги, но он пошел пешком, и тотчас же целый рой мыслей и воспоминаний о Катюше и об его поступке с ней закружились в его голове. И ему стало уныло и всё показалось мрачно. «Нет, это я обдумаю после, — сказал он себе, — а теперь, напротив, надо развлечься от тяжелых впечатлений».

Он вспомнил об обеде Корчагиных и взглянул на часы. Было еще не поздно, и он мог поспеть к обеду. Мимо звонила конка. Он пустился бежать и вскочил в нее. На площади он соскочил, взял хорошего извозчика и через десять минут был у крыльца большого дома Корчагиных.

XLV.

Нехлюдову хотелось изменить свою внешнюю жизнь: сдать большую квартиру, распустить прислугу и переехать в гостиницу. Но Аграфена Петровна доказала ему, что не было никакого резона до зимы что-либо изменять в устройстве жизни; летом квартиры никто не возьмет, а жить и держать мебель и вещи где-нибудь да нужно. Так что всё усилия Нехлюдова изменить свою внешнюю жизнь (ему хотелось устроиться просто, по-студенчески) не привели ни к чему. Мало того, что все осталось по-прежнему, в доме началась усиленная работа: проветривания, развешивания и выбивания всяких шерстяных и меховых вещей, в которой принимали участие и дворник, и его помощник, и кухарка, и сам Корней. Сначала выносили и вывешивали на веревки какие-то мундиры и странные меховые вещи, которые никогда никем не употреблялись; потом стали выносить ковры и мебель, и дворник с помощником, засучив рукава мускулистых рук, усиленно в такт выколачивали эти вещи, и по всем комнатам распространялся запах нафталина. Проходя по двору и глядя из окон, Нехлюдов удивлялся на то, как ужасно много всего этого было, и как всё это было несомненно бесполезно. «Единственное употребление и назначение этих вещей, — думал Нехлюдов, — состояло в том, чтобы доставить случай делать упражнения Аграфене Петровне, Корнею, дворнику, его помощнику и кухарке».

«Не стоит изменять формы жизни теперь, когда дело Масловой не решено, — думал Нехлюдов. — Да и слишком трудно это. Всё равно само собой всё изменится, когда освободят или сошлют ее, и я поеду за ней».

В назначенный адвокатом Фанариным день Нехлюдов приехал к нему. Войдя в его великолепную квартиру собственного дома с огромными растениями и удивительными занавесками в окнах и вообще той дорогой обстановкой, свидетельствующей о дурашных, т. е. без труда полученных деньгах, которая бывает только у людей неожиданно разбогатевших, Нехлюдов застал в приемной дожидающихся очереди просителей, как у врачей, уныло сидящих около столов с долженствующими утешать их иллюстрированными журналами. Помощник адвоката, сидевший тут же, у высокой конторки, узнав Нехлюдова, подошел к нему, поздоровался и сказал, что он сейчас скажет принципалу. Но не успел помощник подойти к двери в кабинет, как она сама отворилась, и послышались громкие, оживленные голоса немолодого коренастого человека с красным лицом и с густыми усами, в совершенно новом платье, и самого Фанарина. На обоих лицах было то выражение, какое бывает на лицах людей, только что сделавших выгодное, но не совсем хорошее дело.

— Сами виноваты, батюшка, — улыбаясь, говорил Фанарин.

— И рад бы в рай, да грехи не пущают.

— Ну, ну, мы знаем.

И оба ненатурально засмеялись.

— А, князь, пожалуйте, — сказал Фанарин, увидав Нехлюдова, и, кивнув еще раз удалявшемуся купцу, ввел Нехлюдова в свой строгого стиля деловой кабинет. — Пожалуйста, курите, — сказал адвокат, садясь против Нехлюдова и сдерживая улыбку, вызываемую успехом предшествующего дела.

— Благодарю, я о деле Масловой.

— Да, да, сейчас. У, какие шельмы эти толстосумы! — сказал он. — Видели этого молодца? У него миллионов 12 капитала. А говорит: пущает. Ну, а если только может вытянуть у вас двадцатипятирублевый билет — зубами вырвет.

«Он говорит “пущает”, а ты говоришь “двадцатипятирублевый билет”», думал между тем Нехлюдов, чувствуя непреодолимое отвращение к этому развязному человеку, тоном своим желающему показать, что он с ним, с Нехлюдовым, одного, а с пришедшими клиентами и остальными — другого, чуждого им лагеря.

— Уж очень он меня измучал — ужасный негодяй. Хотелось душу отвести, — сказал адвокат, как бы оправдываясь в том, что говорит не о деле. — Ну-с, о вашем деле… Я его прочел внимательно и «содержания оной не одобрил», как говорится у Тургенева, т. е. адвокатишко был дрянной и все поводы кассации упустил.

В качестве кассационных поводов УУС предусматривал: явное нарушение прямого смысла законов и неправильное толкование его при определении преступления и рода наказания; нарушения обрядов и форм судопроизводства столь существенные, что без соблюдения их невозможно признать приговор в силе судебного решения; нарушение пределов ведомства или власти, законом предоставленной судебному установлению (ст. 912 УУС).

Все четыре повода в жалобе Масловой относились до второго, процессуального, кассационного основания.

Применительно к нему Сенат «в своей практике выработал некоторые указания для разграничения области процессонарушений на существенные и несущественные; нарушение первых влечет отмену приговора, вторые не всегда вызывают это последствие, но могут вызывать их»512. Важное значение при этом придавалось своевременности возражений сторон на те или иные допущенные судом процессуальные упущения, поскольку они подлежали обязательному занесению в протокол судебного заседания.

— Так что же вы решили?

— Сию минуту. Скажите ему, — обратился он к вошедшему помощнику, — что, как я сказал, так и будет; может — хорошо, не может — не надо.

— Да он не согласен.

— Ну, и не надо, — сказал адвокат, и лицо у него из радостного и добродушного вдруг сделалось мрачное и злое.

— Вот говорят, что адвокаты даром деньги берут, — сказал он, наводя на свое лицо опять прежнюю приятность. — Я выпростал одного несостоятельного должника из совершенно неправильного обвинения, и теперь они все ко мне лезут. А каждое такое дело стоит огромного труда. Ведь и мы тоже, как какой-то писатель говорит, оставляем кусочек мяса в чернильнице. Ну-с, так ваше дело или дело, которое интересует вас, — продолжал он, — ведено скверно, хороших поводов к кассации нет, но всё-таки попытаться кассировать можно, и я вот написал следующее.

Он взял лист исписанной бумаги и, быстро проглатывая некоторые неинтересные формальные слова и особенно внушительно произнося другие, начал читать:

Текст кассационной жалобы, инкорпорированный в окончательный текст романа с небольшими правками, был написан Н. В. Давыдовым513.

«В Уголовный Кассационный Департамент и т. д., и т. д. такой-то и т. д. жалоба. Решением состоявшегося и т. д., и т. д. вердикта и т. д., признана такая-то Маслова виновною в лишении жизни посредством отравления купца Смелькова и на основании 1454 статьи Уложения приговорена к и т. д. каторжные работы и т. д.»

Формальный порядок подачи кассационной жалобы по УУС совпадал с порядком подачи апелляционного отзыва (ст. 910). Статья 863 УУС: «В отзыве должно быть означено: от кого он подается и где проситель имеет жительство, приносится ли жалоба на весь приговор или только на известную его часть, чем опровергается приговор и чего именно просит лицо, подающее отзыв». Кроме того, практика требовала обозначения судебной инстанции, куда подается жалоба, и указания «в Уголовный кассационный департамент Правительствующего Сената» считалось вполне достаточным (решение № 1874/287).

Жалоба должна была подаваться в двухнедельный срок со дня объявления приговора в окончательной форме (ст. 865 УУС).

Он остановился; очевидно, несмотря на большую привычку, он всё-таки с удовольствием слушал свое произведение.

«Приговор этот является результатом столь важных процессуальных нарушений и ошибок, — продолжал он внушительно, — что подлежит отмене. Во-первых, чтение во время судебного следствия акта исследования внутренностей Смелькова было прервано в самом начале председателем» — раз.

При прочтении текста кассационной жалобы бросается в глаза, скажем так, «цветистость» текста, его напыщенность патетическими оборотами. Это было достаточно распространенной практикой в то время.

Например, в архиве А. Ф. Кони есть копия кассационной жалобы по делу об убийстве, которая начинается так: «“Чем тяжелее преступление, тем строже должны быть доказательства, уличающие подсудимого”. Это правило было некогда начертано на скрижалях закона, оно продолжает с неослабной силой существовать и ныне, как обязательное требование логики и разума. А между тем эта непреложная истина совершенно забыта в настоящем процессе…»514.

— Да ведь это обвинитель требовал чтения, — с удивлением сказал Нехлюдов.

— Всё равно, защита могла иметь основания требовать того же самого.

— Но ведь это уже совсем ни на что не нужно было.

В жалобе содержалось четыре515 основных повода к кассации состоявшегося по делу решения присяжных заседателей и основанного на нем приговора окружного суда: 1) «чтение во время судебного следствия акта исследования внутренностей Смелькова было прервано в самом начале председателем»; 2) «защитник Масловой, был остановлен во время речи председателем, когда, желая охарактеризовать личность Масловой, он коснулся внутренних причин ее падения, на том основании, что слова защитника якобы не относятся прямо к делу, а между тем в делах уголовных, как то было неоднократно указываемо сенатом, выяснение характера и вообще нравственного облика подсудимого имеет первенствующее значение, хотя бы для правильного решения вопроса о вменении»; 3) «в заключительном слове своем председатель, вопреки категорического требования 1 пункта 801 статьи Устава уголовного судопроизводства, не разъяснил присяжным заседателям, из каких юридических элементов слагается понятие о виновности, и не сказал им, что они имеют право, признав доказанным факт дачи Масловою яду Смелькову, не вменить ей это деяние в вину за отсутствием у нее умысла на убийство и таким образом признать ее виновною не в уголовном преступлении, а лишь в проступке — неосторожности, последствием коей, неожиданным для Масловой, была смерть купца»; 4) «присяжными заседателями ответ на вопрос суда о виновности Масловой был дан в такой форме, которая заключала в себе явное противоречие. Маслова обвинялась в умышленном отравлении Смелькова с исключительно корыстною целью, каковая являлась единственным мотивом убийства, присяжные же в ответе своем отвергли цель ограбления и участие Масловой в похищении ценностей, из чего очевидно было, что они имели в виду отвергнуть и умысел подсудимой на убийство и лишь по недоразумению, вызванному неполнотою заключительного слова председателя, не выразили этого надлежащим образом в своем ответе, а потому такой ответ присяжных безусловно требовал применения 816 и 808 статей Устава уголовного судопроизводства, то есть разъяс­нения присяжным со стороны председателя сделанной ими ошибки и возвращения к новому совещанию и новому ответу на вопрос о виновности подсудимой». Рассмотрим эти основания подробнее516.

Первый повод к кассации сводился к прерыванию чтения во время судебного следствия акта исследования внутренностей Смелькова председателем. Статья 687 УУС предусматривала прочтение при судебном следствии протоколов следственных действий лишь в том случае, когда стороны того потребуют или когда суд признает это нужным. В суде чтения потребовал прокурор, и суд согласился огласить документ; основной вопрос состоит, соответственно, в том, был ли вправе суд прервать чтение акта? Ответ на этот вопрос, как уже говорилось ранее, скорее отрицательный517, однако насколько этим действием суда были нарушены права кассатора, принимая во внимание, что чтения требовал прокурор, а не защита? Сенатская практика (решение № 1895/18) предполагала отмену приговора при нарушении ст. 687 УУС только в случае, если отказ был дан стороне, требовавшей прочтения документа, и при том лишь условии, что отказ в прочтении каким-либо образом нарушал ее права; отмена приговора «за нарушением прав противной стороны» была недопустима по прямому указанию ст. 909 УУС (решение № 1895/17). Соответственно, данный кассационный повод малосостоятелен518.

В связи с ним однако интересно проследить развитие замысла Толстого. В рукописи романа, направленной в набор для «Нивы», адвокат говорил Нехлюдову: «…из протокола видно, что председатель остановил чтение наружного осмотра или еще чего-то»519. В другом месте этой же версии романа адвокат, однако, утверждает что «судейские так и не удостоверили того, что председателем было остановлено чтение осмотра», хотя, по его мнению, это был бы самый «тузовый повод» к кассации520.

Однако в дальнейшем «тузовость» повода Толстой убрал, видимо, следуя рекомендации Н. В. Давыдова, который писал ему: «Непомеченный в протоколе заседания перерыв Председателем чтения протокола осмотра — не должен бы считаться адвокатом “тузовым”, ибо он не существен и это ясно каждому юристу; не лучше ли адвокату сказать, что судьи пропустив в протоколе эпизод с остановкою чтения осмотра тем только еще умалили шансы кассации, которые вообще слабы?»521.

Соответственно, слабость аргумента была лишний подчеркнута Толстым в словах Фанарина «адвокатишко был дрянной и все поводы кассации упустил», а потом и Селенина, который после заседания Сената говорит Нехлюдову: «Надо было записать в протокол. Если бы это было при кассационной жалобе…».

— Всё-таки это повод. Далее: «Во-вторых, защитник Масловой, — продолжал он читать, — был остановлен во время речи председателем, когда, желая охарактеризовать личность Масловой, он коснулся внутренних причин ее падения, на том основании, что слова защитника якобы не относятся прямо к делу, а между тем в делах уголовных, как то было неоднократно указываемо Сенатом, выяснение характера и вообще нравственного облика подсудимого имеет первенствующее значение, хотя бы для правильного решения вопроса о вменении» — два, — сказал он, взглянув на Нехлюдова.

— Да ведь он очень плохо говорил, так что нельзя было ничего понять, — еще более удивляясь, сказал Нехлюдов.

— Малый глупый совсем и, разумеется, ничего не мог сказать путного, — смеясь сказал Фанарин, — но всё-таки повод.

Второй повод к кассации (он появился в тексте только с кассационной жалобой, написанной Н. В. Давыдовым) сводился к остановке председательствующим защитника Масловой во время его речи в ходе судебных прений. Напомним этот фрагмент: «Хотел он подпустить красноречия, сделав обзор того, как была вовлечена в разврат Маслова мужчиной, который остался безнаказанным, тогда как она должна была нести всю тяжесть своего падения, но эта его экскурсия в область психологии совсем не вышла, так что всем было совестно. Когда он мямлил о жестокости мужчин и беспомощности женщин, то председатель, желая облегчить его, попросил его держаться ближе сущности дела». Предположим, что после этого защитник стушевался и окончил свою речь. В соответствии со ст. 745 УУС «защитник подсудимого не должен ни распространяться о предметах, не имеющих никакого отношения к делу…». Определяющей здесь является позиция Сената по знаменитому делу Ольги Палем (решение № 1895/17): совершение преступления «не дает основания исследовать такие обстоятельства его (подсудимого. — Г. Е.) прошлой жизни, его различных семейных и общественных отношений, которые, не состоя в связи с преступлением, кладут в том или другом отношении нравственную тень на его личность. Включение такого рода ненужных обстоятельств в процесс представляется, несомненно, не только нецелесообразным, но и прямо вредным, служа лишь удовлетворением ненужного или праздного любопытства. На судебном следствии наблюдение за устранением всего излишнего и в особенности излишеств, имеющих вредный характер, возложено прежде всего на председательствующего…».

Дело Ольги Палем — одно из известнейших конца XIX века. Она обвинялась в убийстве студента Александра Довнара 17 мая 1894 года по заранее обдуманному намерению, т. е. по обвинению в предумышленном убийстве, по признакам ст. 1454 Уложения.

Санкт-Петербургский окружной суд с участием присяжных заседателей оправдал обвиняемую (защищал ее Н. П. Карабчевский). 21 марта 1895 года присутствие Департамента по докладу Н. С. Таганцева и заключению обер-прокурора А. Ф. Кони отменило приговор суда по мотивам нарушений, допущенных при постановке вопросов присяжным и при утверждении обвинительного акта судебной палатой; дело было отправлено вновь в Санкт-Петербургскую судебную палату.

При доследовании дела для исследования состояния умственных способностей Палем она была помещена на испытание на полгода в больницу Св. Николая Чудотворца. Врачи-психиатры нашли, что преступление было ею «с некоторым вероятием» совершено в припадке умоисступления, но окружной суд, сочтя, что такой вероятности недостаточно для констатации невменяемости, согласился в распорядительном заседании продолжить процесс. На втором процессе 26–29 августа 1896 года вопрос свелся в основном к обсуждению психического состояния Палем. Присяжные, однако, признали ее виновной в убийстве непреднамеренном и совершенном в запальчивости и раздражении и признали заслуживающей снисхождения. Суд на основании этого вердикта приговорил ее к 1 году и 4 месяцам «тюремного заключения» (к слову, ст. 1455 Уложения предусматривала за такое убийство альтернативно каторгу от 8 до 12 лет или от 4 до 8 лет либо ссылку в Сибирь на поселение; в этом случае с признанием Палем заслуживающей снисхождения суд перешел от ссылки в Сибирь на поселение сразу к исправительным наказаниям, совершив скачок на две степени по ст. 828 УУС к лишению всех особенных, лично и по состоянию присвоенных, прав и преимуществ и тюремному заключению вместо исправительных арестантских отделений, каковой вид наказания не применялся к женщинам; при этом срок наказания для Палем, установленный ст. 31 Уложения, был понижен два раза на ⅓ от исходного максимального срока в 36 месяцев на основании двух царских Манифестов от 14 ноября 1894 г. и 14 мая 1896 г.). Принесенная на этот приговор кассационная жалоба Сенатом была оставлена без последствий (она рассматривалась уже отделением Департамента 1 ноября 1896 года, а решение было объявлено 8 ноября того же года).

Это дело очень обстоятельно освещалось в литературе, а стенограммы речей в суде первой инстанции и в Сенате опубликованы522.

По мотивам этого дела Валентин Пикуль написал роман «Ступай и не греши»523, помянув, между прочим, на его страницах и «Воскресение» Толстого. К слову, «Иди, и больше не греши!» называлась статья на передовице «Петербургской газеты», посвященная оправданию Палем524.

Очевидно, что «жестокость мужчин и беспомощность женщин» никак не была связана с преступлением, и потому председатель вполне мог прервать защитника; и как следует из решения № 1870/282, «смущение защитника как явление чисто личного свойства после его остановки председательствующим не имеет никакого значения для дела». Соответственно, и этот кассационный повод несостоятелен.

Оба этих кассационных повода относились в кассационной практике Сената к несущественным процессуальным нарушениям, и поэтому для них в любом случае обязательной была своевременность возражений на действия председателя с отражением этого в протоколе судебного заседания (решение № 1895/17). (То, было ли это сделано, остается открытым вопросом, но допустим что все-таки да, в протоколе обо всем этом было в итоге сказано.)

Ну-с, потом. «В-третьих, в заключительном слове своем председатель, вопреки категорического требования 1 пункта 801 статьи Устава уголовного судопроизводства, не разъяснил присяжным заседателям, из каких юридических элементов слагается понятие о виновности и не сказал им, что они имеют право, признав доказанным факт дачи Масловою яду Смелькову, не вменить ей это деяние в вину за отсутствием у нее умысла на убийство и таким образом признать ее виновною не в уголовном преступлении, а лишь в проступке — неосторожности, последствием коей, неожиданным для Масловой, была смерть купца», Это вот главное.

— Да мы и сами могли понять это. Это наша ошибка.

Третий кассационный повод, неполнота речи председательствующего, более весом в сравнении с первыми двумя525. Напомним текст романа: «Хотел он еще разъяснить им, что если они на поставленный вопрос дадут ответ утвердительный, то этим ответом они признают всё то, что поставлено в вопросе, и что если они не признают всего, что поставлено в вопросе, то должны оговорить то, чего не признают (курсив наш. — Г. Е.)»526.

Устав уголовного судопроизводства был до чрезвычайности краток в описании того, что должно входить в речь председателя, ограничиваясь лишь общим указанием в ст. 801 на то, что «в делах, рассматриваемых с участием присяжных заседателей, председатель суда, вручая их старшине вопросный лист, объясняет им: 1) существенные обстоятельства дела и законы, относящиеся к определению свойства рассматриваемого преступления или проступка, и 2) общие юридические основания к суждению о силе доказательств, приведенных в пользу и против подсудимого».

Сенатская практика (решение № 1868/954) наделяла председателя широкой дискрецией по определению объема и содержания напутственной речи. Однако «неразъяснение присяжным заседателям предоставленного им ст. 812 уст. угол. суд. права к установленным ответам: “да, виновен” и “нет, не виновен” прибавлять некоторые слова, в которых бы могло быть точным образом выражено мнение их о вине подсудимого, составляло нарушение существенной обязанности председательствующего в суде объяснить присяжным заседателям правила совещания их и порядок постановления ими своего решения, какие бы ни были, в данном случае, последствия неисполнения судом этого требования закона» (решение № 1876/48). Это нарушение по сенатской практике являлось существенным, влекущим безусловную отмену судебного решения (решение № 1880/41), и потому разъяснение ст. 812 УУС, даваемое, может быть, «про запас», встречается иногда в самых неожиданных уголовных делах, как, например, при обвинении в похищении (мошенничество), когда председательствующий специально оговаривает возможность оправдания через оговорку о доказанности похищения «без корыстной цели»527.

В уже приводившемся деле Ольги Палем забывчивость председательствующего в разъяснении присяжным их права дать ограничительный ответ о виновности и отвергнуть намерение на лишение жизни в том случае, если присяжные признают это доказанным (удостоверенная в протоколе судебного заседания после принесения на него замечаний товарищем прокурора), стала одним из важных кассационных поводов, поскольку защита Палем в том числе строилась на том, что для нее случайной была смерть Довнара, хотя выстрел она сделала намеренно. Соответственно, как утверждали кассаторы, присяжные могли прийти к выводу о том, что намерение на лишение жизни не доказано, однако, будучи не осведомлены о своем праве дать ограничительный ответ, вынесли как следствие полностью оправдательный вердикт528. Сенат, отменяя приговор по иным основаниям, не стал анализировать этот довод, однако сама по себе его постановка показывает важность вопроса (решение № 1895/17). В речи Н. П. Карабчевского в Сенате его опровержению посвящено немало места529, как и в заключении обер-прокурора А. Ф. Кони по делу, где он прямо назвал это нарушение существенным, влекущим безусловную отмену приговора530.

В деле об отравлении потомственного почетного гражданина Максименко суду по обвинению в убийстве путем отравления были преданы его жена, Александра Максименко, и работник его, Аристарх Резников. Вопросы присяжным были сформулированы таким образом, что отравление им вменялось «согласившись заранее с другим лицом». Одна из версий защиты сводилась к тому, что преступление было совершено ими по отдельности (т. е. кем-то из них) и, соответственно, председательствующий должен был специально разъяснить присяжным в силу ст. 812 УУС возможность вынесения вердикта в форме «да, виновен, но без предварительного соглашения с другим лицом». После оправдания обоих подсудимых в кассационном протесте указывалось, что присяжные заседатели, лишенные такого разъяснения, в случае признания версии об убийстве кем-то одним состоятельной не могли вынести ни обвинительного вердикта в отношении обоих подсудимых, ни в отношении только одного (за отсутствием разъяснения), а потому, возможно, вышли из затруднительного положения, оправдав обоих. Сенат, кассируя приговор, указал в качестве одного из двух оснований к отмене, что «неразъяс­нение присяжным заседателям принадлежащего им по 812 ст. уст. уг. суд. права на ограничительные ответы составляет существенное нарушение 804–812 ст. устава уголовного судопроизводства…, которое может быть лишено значения кассационного повода лишь при том условии, когда, с одной стороны, судом будет удостоверено, что порядок этот был неоднократно разъясняем в предшествовавших заседаниях присяжным заседателям, а с другой — что стороны не требовали такого разъяснения при рассмотрении дела…»531.

Проблем с анализируемым кассационным поводом две. Во-первых, упущение в речи председательствующего не было зафиксировано в протоколе судебного заседания532. Многочисленная сенатская практика (решения № 1868/954, 1885/5, 1885/13 и др.) прямо требовала от стороны по удалении присяжных заседателей в совещательную комнату заявить суду свои замечания на содержание речи председателя и требовать их занесения в протокол; за неисполнением этого заявления сторон о нарушениях, допущенных председателем в его речи, не подлежали проверке в кассационном порядке. Как следствие, при всей убедительности кассационного повода для Сената он был формально несостоятелен ввиду его неотражения в протоколе судебного заседания.

Это, правда, дало «критикам» повод подметить очередную неточность в романе: «Если упущение председателя не было неопытным защитником Масловой занесено в протокол немедленно же вслед за удалением присяжных в их комнату для решения дела, то он мог это сделать еще в течение двух недель по указанию и настоянию такого знатока, как адвокат Фанарин, к помощи которого обратился Нехлюдов»533. Здесь имеются в виду положения УУС, которые обязывали суд предъявить протокол участвующим в деле по объявлении приговора в окончательной форме, которое, в свою очередь, должно было состояться не позднее двух недель с момента окончания заседания (ст. 842). Соответственно, по предъявлении протокола могли быть сделаны замечания «относительно неточного изложения происходившего на суде действия или данного показания» (ст. 843 УУС), по рассмотрении которых суд обязан был постановить по ним свое заключение (ст. 844 УУС).

Во-вторых, присяжные заседатели сами поняли свое право534, хотя и неразъясненное им председателем, признав Маслову виновной «без умысла ограбления»535. Можно предположить, что если бы упущение в речи председательствующего было зафиксировано в протоколе судебного заседания, то присяжные, согласно сложившейся практике, были бы возвращены в зал судебного заседания, и председатель исправил бы свое напутствие, поскольку это был очевидный и безусловный кассационный повод для защиты; если бы этого не было сделано, то — при условии внесения в протокол возражений защиты на речь председателя — имело ли бы значение то, что присяжные по сути верно поняли свои обязанности? За неимением сенатской практики по этому вопросу можно предположить, что ввиду существенности нарушения в речи председателя Сенат скорее кассировал бы приговор, даже несмотря на верное понимание присяжными заседателями своих обязанностей. Как было указано в решении № 1868/426, председатель не освобождается от обязанности разъяснить присяжным порядок разрешения вопросов и в том случае, когда в числе присяжных находятся лица, знающие, по мнению председателя, законы, относящиеся к порядку разрешения вопросов.

«И наконец, в-четвертых, — продолжал адвокат, — присяжными заседателями ответ на вопрос суда о виновности Масловой был дан в такой форме, которая заключала в себе явное противоречие. Маслова обвинялась в умышленном отравлении Смелькова с исключительно корыстною целью, каковая являлась единственным мотивом убийства, присяжные же в ответе своем отвергли цель ограбления и участие Масловой в похищении ценностей, из чего очевидно было, что они имели в виду отвергнуть и умысел подсудимой на убийство и лишь по недоразумению, вызванному неполнотою заключительного слова председателя, не выразили этого надлежащим образом в своем ответе, а потому такой ответ присяжных безусловно требовал применения 816 и 808 статей Устава уголовного судопроизводства, т. е. разъяснения присяжным со стороны председателя сделанной ими ошибки и возвращения к новому совещанию и новому ответу на вопрос о виновности подсудимой», — прочел Фанарин.

— Так почему же председатель не сделал этого?

— Я бы тоже желал знать почему, — смеясь сказал Фанарин.

Противоречивость вердикта присяжных заседателей как четвертый кассационный повод на страницах романа признают даже сами судьи536. Устав уголовного судопроизводства в таком случае предлагал суду применить ст. 816.

Статья 816 УУС предусматривала следующее: «При возвращении присяжных заседателей в залу заседания и по вводе туда подсудимого, старшина вручает вопросный лист с ответами Председателю суда. Если суд признает все или некоторые ответы присяжных заседателей неполными, неясными или противоречивыми, то поступает по правилам, изложенным в статье 808. Когда же все ответы присяжных заседателей будут признаны судом удовлетворяющими требованиям закона, то Председатель суда возвращает вопросный лист старшине для прочтения вслух вопросов суда и ответов присяжных заседателей, после чего вопросный лист вручается снова Председателю, который и удостоверяет его своею подписью». Соответственно, при противоречивом ответе присяжных председатель должен был дать им новое разъяснение по делу и обратить их к дальнейшему совещанию.

Вопрос, соответственно, заключается в том, содержит ли ответ присяжных по делу Масловой видимое противоречие, т. е. могли ли они признать ее виновной в убийстве без какого-либо видимого мотива?

В критическом разборе «Воскресения» «бывший прокурор, ныне судья» весьма точно подмечает, что как раз предполагавшийся присяжными вердикт «да, виновна, но без умысла ограбления, денег не похищала и без намерения лишить жизни» означает противоречие, требующее применения ст. 816 УУС: в случае его вынесения вторая половина ответа (после союза «но») указывает на случайное, невиновное причинение смерти Масловой купцу и явно не согласуется с вступительной фразой «да, виновна»537.

А вот Н. В. Давыдов (тоже судья), наоборот, считал вердикт маловероятным: «В общем Л. Н. соглашался с моими замечаниями, за исключением, впрочем, одного, очень существенного, пункта, а именно, я советовал Л. Н., во избежание некоторой, как мне казалось, натянутости, не полной правдоподобности, вердикта присяжных заседателей по делу Масловой изложить их решение просто как обвинительное, отметив его кратко: “Да, виновна, но заслуживает снисхождения”538; мне казалось, что обвинительный приговор не был бы невероятен, так как улики против Масловой были достаточные, а прошлое ее, то прошлое, которое было известно присяжным, а не то действительное прошлое “Катюши”, которое знали уже читатели, не говорило в ее пользу. Но, повторяю, Л. Н. не согласился со мной и оставил наличность допущенной присяжными формальной ошибки»539.

Неясно мнение А. Ф. Кони по этому вопросу. В рукописных набросках, связанных с читавшимися им публичными лекциями о Толстом, он пишет, что имела место «ошибка присяжных» и указывает далее в скобках что «чего-то» «в действительности не было». Это «что-то» представляет собой плохо разбираемое сокращение (может быть, умысел?)540. Вероятнее всего, Кони ограничивался констатацией ошибки как таковой, т. е. ошибочного признания виновности Масловой, а не ошибки, связанной с противоречием в вердикте.

Единственное сопоставимое решение было вынесено Сенатом за № 1869/666: «Признав одного из подсудимых виновным в краже без взлома, а другого в краже со взломом, присяжные нисколько не впали в противоречие сами с собой, хотя оба подсудимых обвинялись в одной и той же краже, как не было бы противоречия и в том случае, если бы они одного из подсудимых обвинили, а другого совершенно оправдали. Разрешение вопросов о вине или невинности обвиняемых предоставлено законом совести присяжных заседателей; следовательно, как вменение подсудимому в вину совершенного им деяния, так и вменение в вину обстоятельств, увеличивающих преступность деяния, вполне зависит от внутреннего убеждения присяжных». Аналогия с делом Масловой вполне очевидна: Бочкову присяжные оправдали в убийстве, признав виновной только в краже, а Масловой не вменили в вину отягчающее обстоятельство убийства. Поэтому и данное кассационное основание не вполне основательно было бы для Сената.

— Стало быть, Сенат исправит ошибку?

— Это смотря по тому, какие там в данный момент будут заседать богодулы.

— Как богодулы?

— Богодулы из богадельни. Ну, так вот-с. Дальше пишем: «Такой вердикт не давал суду права, — продолжал он быстро, — подвергнуть Маслову уголовному наказанию, и применение к ней 3 пункта 771 статьи Устава уголовного судопроизводства составляет резкое и крупное нарушение основных положений нашего уголовного процесса. По изложенным основаниям имею честь ходатайствовать и т. д. и т. д. об отмене согласно 909, 910, 2 пункта 912 и 928 статей Устава уголовного судопроизводства и т. д., и т. д. и о передаче дела сего в другое отделение того же суда для нового рассмотрения». Так вот-с, всё, что можно было сделать, сделано. Но буду откровенен, вероятия на успех мало. Впрочем, всё зависит от состава Департамента Сената. Если есть рука, похлопочите.

— Я кое-кого знаю.

— Да и поскорее, а то они все уедут геморои лечить, и тогда три месяца надо ждать… Ну, а в случае неуспеха остается прошение на Высочайшее имя. Это тоже зависит от закулисной работы. И в этом случае готов служить, т. е. не в закулисной, а в составлении прошения.

Полноценная судебная сессия в Департаменте длилась девять месяцев, с правом сенаторов на трехмесячный отпуск. Вакантным временем для Сената был период с 1 июня по 1 сентября каждого года, когда по полтора месяца заседало только одно отделение Департамента и, как следствие, кассационная деятельность ощутимо уменьшалась в объемах.

— Благодарю вас, гонорар, стало быть…

— Помощник передаст вам беловую жалобу и скажет.

— Еще я хотел спросить вас: прокурор дал мне пропуск в тюрьму к этому лицу, в тюрьме же мне сказали, что нужно еще разрешение губернатора для свиданий вне условных дней и места. Нужно ли это?

— Да, я думаю. Но теперь губернатора нет, правит должностью виц. Но это такой дремучий дурак, что вы с ним едва ли что сделаете.

— Это Масленников?

— Да.

— Я знаю его, — сказал Нехлюдов и встал, чтобы уходить.

В это время в комнату влетела быстрым шагом маленькая, страшно безобразная, курносая, костлявая, желтая женщина — жена адвоката, очевидно нисколько не унывавшая от своего безобразия. Она не только была необыкновенно оригинально нарядна, — что-то было на ней накручено и бархатное, и шелковое, и ярко желтое, и зеленое, — но и жидкие волосы ее были подвиты, и она победительно влетела в приемную, сопутствуемая длинным улыбающимся человеком с земляным цветом лица, в сюртуке с шелковыми отворотами и белом галстуке. Это был писатель; его знал по лицу Нехлюдов.

— Анатоль, — проговорила она, отворяя дверь, — пойдем ко мне. Вот Семен Иванович обещает прочесть свое стихотворение, а ты должен читать о Гаршине непременно.

Нехлюдов хотел уйти, но жена адвоката пошепталась с мужем и тотчас же обратилась к нему.

— Пожалуйста, князь, — я вас знаю и считаю излишним представления, — посетите наше литературное утро. Очень будет интересно. Анатоль прелестно читает.

— Видите, сколько у меня разнообразных дел, — сказал Анатоль, разводя руками, улыбаясь и указывая на жену, выражая этим невозможность противустоять такой обворожительной особе.

С грустным и строгим лицом и с величайшею учтивостью поблагодарив жену адвоката за честь приглашения, Нехлюдов отказался за неимением возможности и вышел в приемную.

— Какой гримасник! — сказала про него жена адвоката, когда он вышел.

В приемной помощник передал Нехлюдову готовое прошение и на вопрос о гонораре сказал, что Анатолий Петрович назначил 1000 рублей, объяснив при этом, что собственно таких дел Анатолий Петрович не берет, но делает это для него.

— Как же подписать прошение, кто должен? — спросил Нехлюдов.

— Может сама подсудимая, а если затруднительно, то и Анатолий Петрович, взяв от нее доверенность.

— Нет, я съезжу и возьму ее подпись, — сказал Нехлюдов, радуясь случаю увидать ее раньше назначенного дня.

Статья 862 УУС предусматривала, что жалоба приносится или лично, или чрез защитников и уполномоченных на то поверенных при условии предъявления ими доверенности на подачу жалобы (например, решения № 1868/9, № 1871/1363). Поэтому в романе помощник Фанарина и указывает Нехлюдову на два варианта подписания жалобы.

XVI.

Вспоминая улыбку, которою он обменялся с Mariette, Нехлюдов покачал на себя головою.

«Не успеешь оглянуться, как втянешься опять в эту жизнь», — подумал он, испытывая ту раздвоенность и сомнения, которые в нем вызывала необходимость заискивания в людях, которых он не уважал. Сообразив, куда прежде, куда после ехать, чтоб не возвращаться, Нехлюдов прежде всего направился в Сенат. Его проводили в канцелярию, где он в великолепнейшем помещении увидал огромное количество чрезвычайно учтивых и чистых чиновников.

Прошение Масловой было получено и передано на рассмотрение и доклад тому самому сенатору Вольфу, к которому у него было письмо от дяди, сказали Нехлюдову чиновники.

— Заседание же Сената будет на этой неделе, и дело Масловой едва ли попадет в это заседание. Если же попросить, то можно надеяться, что пустят и на этой неделе, в среду, — сказал один.

С момента своего основания в 1866 году Департамент действовал в качестве кассационной инстанции в полном составе. В 1877 году ввиду все возрастающего потока дел оба кассационных департамента Сената были разделены на присутствие Департамента (не менее чем из семи сенаторов) и присутствие отделений Департамента (в Департаменте присутствие отделения обычно состояло из четырех-пяти сенаторов; кворум составляли три сенатора, хотя обычной практикой было участие в заседании четырех сенаторов).

Процедура рассмотрения кассационных жалоб и протестов была реформирована и сведена к трем стадиям: 1) предварительно (ст. 916¹ УУС) в распорядительном заседании Департамента рассматривались все жалобы «для устранения тех из сих ходатайств, кои предъявлены с нарушением установленных законом формальных условий, или же не заключают в себе никаких указаний на поводы к отмене решения» и «для распределения остальных за сим дел к слушанию в судебных заседаниях присутствия Департамента или его отделения» (было установлено, что «присутствием Департамента рассматриваются дела, по которым оказывается необходимость в разъяснении точного смысла законов для руководства к единообразному их истолкованию и применению. Все прочие дела разрешаются присутствиями отделений Департамента» (ст. 916² УУС)); 2) затем подавляющее большинство дел рассматривалось в судебных заседаниях отделения Департамента; 3) если же при слушании дела в отделении кто-либо из сенаторов (но не обер-прокурор, который такого требования заявить не имел права) высказывал мнение о необходимости передачи дела на рассмотрение присутствия Департамента, то оно передавалось в присутствие, которым и разрешалось окончательно (ст. 916³ УУС). При этом были также упрощены правила постановки вопросов, подлежащих разрешению, и составления резолюций (ст. 925¹ УУС). На практике персональные составы отделений Департамента были постоянными (а сами отделения специализировались на определенных категориях дел), большинство дел устранялось от рассмотрения еще в распорядительном заседании Департамента, а по большинству уже рассмотренных дел отделения Департамента составляли лишь краткие резолюции с указанием применимых норм права и предшествующих сенатских решений.

Дело Масловой очевидно подлежало рассмотрению присутствием отделения Департамента, поскольку ни один из кассационных поводов не подпадал под критерии ст. 916² УУС — это были достаточно рутинные аргументы, с которыми Сенат сталкивался едва ли не каждодневно.

Как видно из наиболее приближенного ко времени действия романа официальному порядку присутствия господ сенаторов в судебных заседаниях отделений Департамента с 1 сентября 1883 года по 1 января 1884 года541, отделения Департамента в среднем заседали около 30 раз за 9 месяцев регулярной судебной сессии. График заседаний составлен таким образом, что за четыре последних месяца 1883 года каждое отделение заседает три-четыре раза в месяц, т. е. в среднем раз в неделю. Заседания проходят по четвергам, пятницам и субботам, иногда отделения пересекаются по датам.

В канцелярии Сената, пока Нехлюдов дожидался делаемой справки, он слышал опять разговор о дуэли и подробный рассказ о том, как убит был молодой Каменский. Здесь он в первый раз узнал подробности этой занимавшей весь Петербург истории. Дело было в том, что офицеры ели в лавке устрицы и, как всегда, много пили. Один сказал что-то неодобрительно о полку, в котором служил Каменский; Каменский назвал того лгуном. Тот ударил Каменского. На другой день дрались, и Каменскому попала пуля в живот, и он умер через два часа. Убийца и секунданты арестованы, но, как говорят, хотя их и посадили на гауптвахту, их выпустят через две недели.

Дуэль была достаточно обстоятельно криминализирована в Уложении, начиная от самого по себе вызова на поединок и заканчивая причинением смерти. Статья 1503 Уложения при этом дифференцировала ответственность так, что убийца, давший повод к поединку (т. е. обидчик), или сделавший вызов на поединок, если невозможно установить, кто нанес обиду, наказывался заключением в крепости: в случае смерти, на время от четырех лет до шести лет и восьми месяцев, а в случае нанесения увечья или тяжких ран, на время от двух до четырех лет. В аналогичной ситуации противоположная сторона (т. е. убийца, которому нанесли обиду или который принял вызов при невозможности установить, кто нанес обиду) в случае смерти наказывалась заключением в крепости на время от двух до четырех лет, а в случае нанесения увечья или тяжких, но не смертельных ран на время от восьми месяцев до двух лет.

Наказание за поединок, условием которого была смерть (т. е. дуэль до смерти одного из дуэлянтов), возвышалось в соответствии со ст. 1504 Уложения вплоть до лишения всех прав состояния и ссылки в Сибирь на поселение (заключению в крепости на срок от двух до четырех лет подвергались секунданты такого поединка за допущение такого условия).

Секунданты поединка подлежали уголовной ответственности в виде заключения в крепости или в тюрьме на разные сроки в зависимости от их действий на дуэли, т. е. подстрекали ли они или, наоборот, старались кончить дело миром (ст. 1507 и 1508 Уложения).

В 1894 году дуэли в офицерской среде были частично легализованы; точнее, уголовное преследование за них при определенных обстоятельствах было поставлено в зависимость от решения Верховной власти542.

Из канцелярии Сената Нехлюдов поехал в комиссию прошений к имевшему в ней влияние чиновнику барону Воробьеву, занимавшему великолепное помещение в казенном доме. Швейцар и лакей объявили строго Нехлюдову, что видеть барона нельзя помимо приемных дней, что он нынче у государя императора, а завтра опять доклад. Нехлюдов передал письмо и поехал к сенатору Вольфу.

Вольф только что позавтракал и, по обыкновению поощряя пищеварение курением сигары и прогулкой по комнате, принял Нехлюдова. Владимир Васильевич Вольф был действительно un homme très comme il faut, и это свое свойство ставил выше всего, с высоты его смотрел на всех других людей и не мог не ценить высоко этого свойства, потому что благодаря только ему он сделал блестящую карьеру, ту самую, какую, желал, т. е. посредством женитьбы приобрел состояние, дающее 18 тысяч дохода, и своими трудами — место сенатора. Он считал себя не только un homme très comme il faut, но еще и человеком рыцарской честности. Под честностью же он разумел то, чтобы не брать с частных лиц потихоньку взяток. Выпрашивать же себе всякого рода прогоны, подъемные, аренды от казны, рабски исполняя за то всё, что ни требовало от него правительство, он не считал бесчестным. Погубить же, разорить, быть причиной ссылки и заточения сотен невинных людей вследствие их привязанности к своему народу и религии отцов, как он сделал это в то время, как был губернатором в одной из губерний Царства Польского, он не только не считал бесчестным, но считал подвигом благородства, мужества, патриотизма; не считал также бесчестным то, что он обобрал влюбленную в себя жену и свояченицу. Напротив, считал это разумным устройством своей семейной жизни.

Семейную жизнь Владимира Васильевича составляли его безличная жена, свояченица, состояние которой он также прибрал к рукам, продав ее имение и положив деньги на свое имя, и кроткая, запуганная, некрасивая дочь, ведущая одинокую тяжелую жизнь, развлечение в которой она нашла в последнее время в евангелизме — в собраниях у Aline и у графини Катерины Ивановны.

Сын же Владимира Васильевича — добродушный, обросший бородой в 15 лет и с тех пор начавший пить и развратничать, что он продолжал делать до двадцатилетнего возраста, — был изгнан из дома за то, что он нигде не кончил курса и, вращаясь в дурном обществе и делая долги, компрометировал отца. Отец один раз заплатил за сына 230 рублей долга, заплатил и другой раз 600 рублей; но объявил сыну, что это последний раз, что если он не исправится, то он выгонит его из дома и прекратит с ним сношения. Сын не только не исправился, но сделал еще тысячу рублей долга и позволил себе сказать отцу, что ему и так дома жить мучение. И тогда Владимир Васильевич объявил сыну, что он может отправляться куда хочет, что он не сын ему. С тех пор Владимир Васильевич делал вид, что у него нет сына, и домашние никто не смели говорить ему о сыне, и Владимир Васильевич был вполне уверен, что он наилучшим образом устроил свою семейную жизнь.

Вольф с ласковой и несколько насмешливой улыбкой — это была его манера: невольное выражение сознания своего комильфотного превосходства над большинством людей, — остановившись в своей прогулке по кабинету, поздоровался с Нехлюдовым и прочел записку.

— Прошу покорно, садитесь, а меня извините. Я буду ходить, если позволите, — сказал он, заложив руки в карманы своей куртки и ступая легкими мягкими шагами по диагонали большого строгого стиля кабинета. — Очень рад с вами познакомиться и, само собой, сделать угодное графу Ивану Михайловичу, — говорил он, выпуская душистый голубоватый дым и осторожно относя сигару ото рта, чтобы не сронить пепел.

— Я только попросил бы о том, чтобы дело слушалось поскорее, потому что если подсудимой придется ехать в Сибирь, то ехать пораньше, — сказал Нехлюдов.

— Да, да с первыми пароходами из Нижнего, знаю, — сказал Вольф с своей снисходительной улыбкой, всегда всё знавший вперед, что только начинали ему говорить. — Как фамилия подсудимой?

— Маслова…

Вольф подошел к столу и взглянул в бумагу, лежавшую на картоне с делами.

— Так, так, Маслова. Хорошо, я попрошу товарищей. Мы выслушаем дело в середу.

— Могу я так телеграфировать адвокату?

— А у вас адвокат? Зачем это? Но если хотите, что ж.

— Поводы к кассации могут быть недостаточны, — сказал Нехлюдов, — но по делу, я думаю, видно, что обвинение произошло от недоразумения.

— Да, да, это может быть, но Сенат не может рассматривать дело по существу, — сказал Владимир Васильевич строго, глядя на пепел. — Сенат следит только за правильностью применения закона и толкования его.

И Вольф, и впоследствии Селенин в разговоре с Нехлюдовым повторяют один и тот же ключевой тезис — Сенат не рассматривает дело по существу.

Он восходит к ст. 5 УСУ, ограничивавшей компетенцию Сената: «…Правительствующий же Сенат, в качестве верховного кассационного суда, не решая дел по существу в общем порядке судопроизводства, наблюдает за охранением точной силы закона и за единообразным его исполнением всеми судебными установлениями Империи».

Поэтому достаточно часто в кассационных решениях встречается ссылка на ст. 5 УСУ, которой Сенат мотивирует свой отказ вдаваться в существо дела. Применение этой нормы на практике ставило немало затруднений и привело к составлению по сути свода правил, разграничивающих фактические обстоятельства и формальную сторону дела543. Однако во многих громких делах (особенно без присяжных заседателей, а с участием, например, сословных представителей) Сенат ощутимо переходил грань, отделяющую оценку фактических обстоятельств дела как установленных либо же нет от сугубо юридических нарушений. Для примера можно сослаться на уже упоминавшееся дело Ольги Палем (решение № 1895/17), дело об убийстве Комарова, в котором были обвинены и в конечном итоге оправданы братья Степан и Петр Скитские (решение № 1899/25), дело Прасолова, в котором Сенат открыто признал, что он вынужден войти в существо дела ввиду многочисленных нарушений (решение № 1913/9).

— Это, мне кажется, исключительный случай.

— Знаю, знаю. Все случаи исключительные. Мы сделаем, что должно. Вот и всё. — Пепел всё еще держался, но уже дал трещину и был в опасности. — А вы в Петербурге редко бываете? — сказал Вольф, держа сигару так, чтобы пепел не упал. Пепел всё-таки заколебался, и Вольф осторожно поднес его к пепельнице, куда он и обрушился. — А какое ужасное событие с Каменским, — сказал он. — Прекрасный молодой человек. Единственный сын. Особенно положение матери, — говорил он, повторяя почти слово в слово всё то, что все в Петербурге говорили в это время о Каменском.

Поговорив еще о графине Катерине Ивановне и ее увлечении новым религиозным направлением, которое Владимир Васильевич не осуждал и не оправдывал, но которое при его комильфотности, очевидно, было для него излишне, он позвонил.

Нехлюдов откланялся.

— Если вам удобно, приходите обедать, — сказал Вольф, подавая руку, — хоть в середу. Я и ответ вам дам положительный.

Было уже поздно, и Нехлюдов поехал домой, т. е. к тетушке.

XX.

На другой день дело Масловой должно было слушаться, и Нехлюдов поехал в Сенат. Адвокат съехался с ним у величественного подъезда сенатского здания, у которого уже стояло несколько экипажей. Войдя по великолепной, торжественной лестнице во второй этаж, адвокат, знавший все ходы, направился налево в дверь, на которой была изображена цифра года введения судебных уставов. Сняв в первой длинной комнате пальто и узнав от швейцара, что сенаторы все съехались, и последний только что прошел, Фанарин, оставшись в своем фраке и белом галстуке над белой грудью, с веселою уверенностью вошел в следующую комнату. В этой следующей комнате был направо большой шкаф, потом стол, а налево витая лестница, по которой спускался в это время элегантный чиновник в вицмундире с портфелем под мышкой. В комнате обращал на себя внимание патриархального вида старичок с длинными белыми волосами, в пиджачке и серых панталонах, около которого с особенной почтительностью стояли два служителя.

Статья 916 УУС: «По получении в кассационном департаменте Сената жалобы или протеста, первоприсутствующий в сем департаменте назначает день для доклада дела».

Исходя из временных рамок романа, дело слушалось где-то в самом конце мая месяца, в «середу», до наступления каникулярного летнего периода, в присутствии одного из отделений Департамента.

Последняя среда в мае месяце 1887 года — это 27 мая. И здесь хронологическая неточность заключается в том, что, судя по доступным данным, Сенат обычно не слушал дела в среду. Вторник был днем заседания присутствия Департамента (и это следует из сборника решений за 1887 год), а заседания отделений Департамента проводились по четвергам, пятницам и субботам, как это видно из наиболее приближенного ко времени действия романа официальному порядку присутствия господ сенаторов в судебных заседаниях отделений Департамента с 1 сентября 1883 года по 1 января 1884 года544. Расписания за иные года из той же коллекции также показывают, что Департамент исключительно редко решал дела в среду.

Резолюция суда по решению присяжных состоялась 28 апреля; однако после этого должно было последовать еще составление и объявление приговора в окончательной форме. При этом Фанарин торопит Нехлюдова, говоря, что сенаторы «уедут геморрои лечить, и тогда три месяца надо ждать…» (имея в виду ежегодный летний каникулярный период в Сенате).

Это тоже одна из кажущихся временных неточностей романа: маловероятно могла бы слушаться кассационная жалоба в конце мая, поскольку за месяц технически было бы крайне затруднительно суду первой инстанции изготовить приговор в окончательной форме545 и протокол судебного заседания, переслать дело вместе с жалобой в Сенат, а Сенату при том громадном потоке дел, который он рассматривал ежегодно, столь быстро рассмотреть жалобу Масловой. По знаменитому делу о мултанском жертвоприношении, где приговоры дважды кассировались Сенатом, в первый раз кассация заняла чуть более четырех месяцев, а во второй раз — два с половиной месяца546; дело об отравлении потомственного почетного гражданина Максименко окончилось слушанием в Таганрогском окружном суде 20 февраля 1890 г., а в Сенате рассматривалось 28 апреля 1890 г., т. е. через два с небольшим месяца547. Дело Ольги Палем слушалось с 14 по 18 февраля 1895 г. (вердикт присяжных был вынесен заполночь, около 2 часов ночи уже 19 февраля), а в Сенате кассация рассматривалась уже 21 марта 1895 г. — но это Санкт-Петербургский окружной суд и все равно больше месяца548.

Конечно, в практике можно найти примеры быстрого рассмотрения Сенатом кассационных жалоб и по обычным делам. Так, в тульском деле об убийстве приговор в окончательной форме был объявлен 10 июля 1872 г., кассационная жалоба подана ровно через две недели, 24 июля; рапорт суда, сопровождающий дело в Сенат, датирован 31 июля, а слушание дела в Сенате состоялось 24 августа549. Приговор по делу мещанина Василия Маркова Голубина был объяв­лен 12 сентября 1872 г., жалоба в Сенате слушается 13 октября550. В другом тульском деле о групповом убийстве, приговор в окончательной форме был объявлен 2 января 1891 г.; 24 января дело все еще находится, по-видимому, в Туле, потому что этим днем датирован протокол опроса специально вызванного из Тульской губернской тюрьмы осужденного Гавриила Карпина Латина о том, не желает ли он присоединиться к кассационной жалобе двух других осужденных по делу; а резолюция Сената по делу состоялась уже 21 февраля 1891 (в бланке ошибочно указано 1890) года551. Дело о крестьянине Демьяне Федорове Ушакове, обвиняемом в отравлении жены Анны Зотовой было отправлено в Сенат 17 мая 1894 г. и решено кассационной инстанцией уже 16 июня552. Но это скорее были исключения из общего правила; к тому же во всех этих делах кассационные жалобы были явно «легкие», так что рассмотреть их не составляло особого труда. Так, в делах 1872 года один осужденный соответственно опровергал правильность решения присяжных, а другой просил о смягчении наказания, в деле 1891 года перед Сенатом ставились достаточно простые процессуальные вопросы и, наконец, в деле 1894 года осужденный и его защитник оспаривали правильность постановки вопросов и состоятельность вердикта (по всем этим делам определения Сената занимают чуть более одной рукописной страницы)553.

Поэтому месячный срок для рассмотрения жалобы в Сенате, обозначенный Толстым, был конечно возможен, но все-таки скорее удивителен для того времени (если только не допустить, что Нехлюдов по совету адвоката «похлопотал» и о скорости не то чтобы рассмотрения дела — именно это он и сделал в разговоре с Вольфом, но еще именно о скорости подготовки и пересылки дела в Сенат).

Старичок с белыми волосами прошел в шкап и скрылся там. В это время Фанарин, увидав товарища, такого же, как и он, адвоката, в белом галстуке и фраке, тотчас же вступил с ним в оживленный разговор; Нехлюдов же разглядывал бывших в комнате. Было человек 15 публики, из которых две дамы, одна в pince-nez молодая и другая седая. Слушавшееся нынче дело было о клевете в печати, и потому собралось более, чем обыкновенно, публики — всё люди преимущественно из журнального мира.

Судебный пристав, румяный, красивый человек, в великолепном мундире, с бумажкой в руке подошел к Фанарину с вопросом, по какому он делу, и, узнав, что по делу Масловой, записал что-то и отошел. В это время дверь шкапа отворилась, и оттуда вышел патриархального вида старичок, но уже не в пиджаке, а в обшитом галунами с блестящими бляхами на груди наряде, делавшем его похожим на птицу.

Смешной костюмчик этот, очевидно, смущал самого старичка и он поспешно, более быстро, чем он ходил обыкновенно, прошел в дверь, противоположную входной.

— Это Бе, почтеннейший человек, — сказал Фанарин Нехлюдову и, познакомив его с своим коллегой, рассказал про предстоящее очень интересное, по его мнению, дело, которое должно было слушаться.

Дело скоро началось, и Нехлюдов вместе с публикой вошел налево в залу заседаний. Все они, и Фанарин, зашли за решетку на места для публики. Только петербургский адвокат вышел вперед за конторку перед решеткой.

Зала заседаний Сената была меньше залы окружного суда, была проще устройством и отличалась только тем, что стол, за которым сидели сенаторы, был покрыт не зеленым сукном, а малиновым бархатом, обшитым золотым галуном, но те же были всегдашние атрибуты мест отправления правосудия: зерцало, икона, портрет государя. Так же торжественно объяв­лял пристав: «суд идет». Так же все вставали, так же входили сенаторы в своих мундирах, так же садились в кресла с высокими спинками, так же облокачивались на стол, стараясь иметь естественный вид.

Сенаторов было четверо. Председательствующий Никитин, весь бритый человек, с узким лицом и стальными глазами; Вольф, с значительно поджатыми губами и белыми ручками, которыми он перебирал листы дела; потом Сковородников, толстый, грузный, рябой человек, ученый юрист, и четвертый Бе, тот самый патриархальный старичок, который приехал последним. Вместе с сенаторами вышел обер-секретарь и товарищ обер-прокурора, среднего роста сухой, бритый молодой человек с очень темным цветом лица и черными грустными глазами. Нехлюдов тотчас же, несмотря на странный мундир и на то, что он лет шесть не видал его, узнал в нем одного из лучших друзей своего студенческого времени.

— Товарищ обер-прокурора Селении? — спросил он у адвоката.

— Да, а что?

— Я его хорошо знаю, это прекрасный человек…

— И хороший товарищ обер-прокурора, дельный. Вот его бы надо было просить, — сказал Фанарин.

— Он во всяком случае поступит по совести, — сказал Нехлюдов, вспоминая свои близкие отношения и дружбу с Селениным и его милые свойства чистоты, честности, порядочности в самом лучшем смысле этого слова.

— Да теперь и некогда, — прошептал Фанарин, отдавшись слушанию начавшегося доклада дела.

Началось дело по жалобе на приговор судебной палаты, оставившей без изменения решение окружного суда.

Нехлюдов стал слушать и старался понять значение того, что происходило перед ним, но, так же как и в окружном суде, главное затруднение для понимания состояло в том, что речь шла не о том, что естественно представлялось главным, а о совершенно побочном. Дело шло о статье в газете, в которой изобличались мошенничества одного председателя акционерной компании. Казалось бы, важно могло быть только то, правда ли, что председатель акционерного общества обкрадывает своих доверителей, и как сделать так, чтобы он перестал их обкрадывать. Но об этом и речи не было. Речь шла только о том, имел или не имел по закону издатель право напечатать статью фельетониста, и какое он совершил преступление, напечатав ее, — диффамацию или клевету, и как диффамация включает в себе клевету или клевета диффамацию, и еще что-то мало понятное для простых людей о разных статьях и решениях какого-то общего департамента.

Разграничение клеветы и диффамации представляло один из самых сложных вопросов материального уголовного права554. Судя по тексту романа, издатель был обвинен в клевете (потому что в противном случае, при обвинении в диффамации, первой инстанцией выступала бы судебная палата), и Сенат решал вопросы толкования ст. 1039 и 1535 Уложения. «Издательские» дела о клевете были весьма частыми в кассационной практике (например, решения по громким делам № 1875/571, № 1886/34), а вопрос о соотношении клеветы и диффамации изучался Сенатом в таких решениях, как № 1875/571, № 1885/33. Соотнести толстовское дело «о статье в газете, в которой изобличались мошенничества одного председателя акционерной компании», с каким-то реальным делом 1890-х годов о клевете достаточно затруднительно ввиду многочисленности таких дел в то время (взять хотя бы дело Нотовича, решение № 1891/30).

Одно, что понял Нехлюдов, это было то, что, несмотря на то, что Вольф, докладывавший дело, так строго внушал вчера ему то, что Сенат не может входить в рассмотрение дела по существу, — в этом деле докладывал очевидно пристрастно в пользу кассирования приговора палаты, и что Селенин, совершенно несогласно с своей характерной сдержанностью, неожиданно горячо выразил свое противоположное мнение. Удивившая Нехлюдова горячность всегда сдержанного Селенина имела основанием то, что он знал председателя акционерного общества за грязного в денежных делах человека, а между тем случайно узнал, что Вольф почти накануне слушания о нем дела был у этого дельца на роскошном обеде. Теперь же, когда Вольф, хотя и очень осторожно, но явно односторонне доложил дело, Селенин разгорячился и слишком нервно для обыкновенного дела выразил свое мнение. Речь эта, очевидно, оскорбила Вольфа: он краснел, подергивался, делал молчаливые жесты удивления и с очень достойным и оскорбленным видом удалился вместе с другими сенаторами в комнату совещаний.

Эпизод с делом о клевете и обедом сенатора Вольфа у председателя акционерного общества переписан Толстым, следуя замечаниям Н. В. Давыдова. В исходной версии речь шла о страховой компании и поджоге, не признанном судом555, и Давыдов подметил, что ситуация своеобразного «подкупа» сенатора не вполне возможна с прикладной юридической точки зрения, поскольку страхователю кассация решения в большинстве случаев ничего не давала бы; поэтому «вернее было бы чтобы обедом кормил Вольфа директор страховой компании»556. Поэтому в итоговой версии речь идет уже о председателе акционерного общества, а дело становится делом о клевете557.

— Вы, собственно, по какому делу? — опять спросил судебный пристав у Фанарина, как только сенаторы удалились.

— Я уже говорил вам, что по делу Масловой, — сказал Фанарин.

— Это так. Дело будет слушаться нынче. Но…

— Да что же? — спросил адвокат.

— Изволите видеть, дело это полагалось без сторон, так что господа сенаторы едва ли выйдут после объявления решения. Но я доложу…

— Т. е. как же?..

— Я доложу, доложу. — И пристав что-то отметил на своей бумажке.

Сенаторы действительно намеревались, объявив решение по делу о клевете, окончить остальные дела, в том числе Масловское, за чаем и папиросами, не выходя из совещательной комнаты.

Кассационное производство в Сенате первоначально носило по общему правилу заочный, хотя и публичный характер («никто из участвующих в деле не вызывается к слушанию его в Сенате, но никому не воспрещается присутствовать при докладе, не исключая и содержащихся под стражей в месте пребывания Сената» (ст. 917 УУС)).

Соответственно, в среднем отделение Департамента могло разрешать несколько десятков дел за одно заседание558, и скорее исключением было участие сторон, почему жалоба Масловой и предполагалась к слушанию в совещательной комнате, без выхода в залу.

XXI.

Как только сенаторы сели за стол совещательной комнаты, Вольф стал очень оживленно выставлять мотивы, по которым дело должно было быть кассировано.

Председательствующий, и всегда человек недоброжелательный, нынче был особенно не в духе. Слушая дело во время заседания, он составил уже свое мнение, и теперь сидел, не слушая Вольфа, погруженный в свои думы. Думы же его состояли в припоминании того, что он вчера написал в своих мемуарах по случаю назначения Вилянова, а не его, на тот важный пост, который он уже давно желал получить. Председательствующий Никитин был совершенно искренно уверен, что суждения о разных чиновниках первых двух классов, с которыми он входил в сношения во время своей службы, составляют очень важный исторический материал. Написав вчера главу, в которой сильно досталось некоторым чиновникам первых двух классов за то, что они помешали ему, как он формулировал это, спасти Россию от погибели, в которую увлекали ее теперешние правители, — в сущности же только за то, что они помешали ему получать больше, чем теперь, жалованья, он думал теперь о том, как для потомства всё это обстоятельство получит совершенно новое освещение.

— Да, разумеется, — сказал он, не слушая их, на слова обратившегося к нему Вольфа.

Бе же слушал Вольфа с грустным лицом, рисуя гирлянды на лежавшей перед ним бумаге. Бе был либерал самого чистого закала. Он свято хранил традиции шестидесятых годов и если и отступал от строгого беспристрастия, то только в сторону либеральности. Так, в настоящем случае, кроме того что акционерный делец, жаловавшийся на клевету, был грязный человек, Бе был на стороне оставления жалобы без последствий еще и потому, что это обвинение в клевете журналиста было стеснение свободы печати. Когда Вольф кончил свои доводы, Бе, не дорисовав гирлянду, с грустью — ему было грустно за то, что приходилось доказывать такие труизмы — мягким, приятным голосом, коротко, просто и убедительно показал неосновательность жалобы и, опустив голову с белыми волосами, продолжал дорисовывать гирлянду.

Сковородников, сидевший против Вольфа и всё время собиравший толстыми пальцами бороду и усы в рот, тотчас же, как только Бе перестал говорить, перестал жевать свою бороду и громким, скрипучим голосом сказал, что, несмотря на то, что председатель акционерного общества большой мерзавец, он бы стоял за кассирование приговора, если бы были законные основания, но так как таковых нет, он присоединяется к мнению Ивана Семеновича (Бе), сказал он, радуясь той шпильке, которую он этим подпустил Вольфу. Председательствующий присоединился к мнению Сковородникова, и дело было решено отрицательно.

Вольф был недоволен в особенности тем, что он как будто был уличен в недобросовестном пристрастии, и, притворяясь равнодушным, раскрыл следующее к докладу дело Масловой и погрузился в него. Сенаторы между тем позвонили и потребовали себе чаю и разговорились о случае, занимавшем в это время, вместе с дуэлью Каменского, всех петербуржцев.

Это было дело директора департамента, пойманного и уличенного в преступлении, предусмотренном статьей 995.

Статья 995 Уложения предусматривала ответственность для «изобличенного в противоестественном пороке мужеложства». На тот момент наказанием за это преступление было лишение всех прав состояния и ссылка в Сибирь на поселение.

— Какая мерзость, — с гадливостью сказал Бе.

— Что же тут дурного? Я вам в нашей литературе укажу на проект одного немецкого писателя, который прямо предлагает, чтобы это не считалось преступлением, и возможен был брак между мужчинами, — сказал Сковородников, жадно с всхлюпыванием затягиваясь смятой папиросой, которую он держал между корнями пальцев у ладони, и громко захохотал.

— Да не может быть, — сказал Бе.

— Я вам покажу, — сказал Сковородников, цитируя полное заглавие сочинения и даже год и место издания.

— Говорят, его в какой-то сибирский город губернатором назначают, — сказал Никитин.

— И прекрасно. Архиерей его с крестом встретит. Надо бы архиерея такого же. Я бы им такого рекомендовал, — сказал Сковородников и, бросив окурок папироски в блюдечко, забрал что мог бороды и усов в рот и начал жевать их.

В это время вошедший пристав доложил о желании адвоката и Нехлюдова присутствовать при разборе дела Масловой.

— Вот это дело, — сказал Вольф, — это целая романическая история, — и рассказал то, что знал об отношениях Нехлюдова к Масловой.

Поговорив об этом, докурив папиросы и допив чай, сенаторы вышли в залу заседаний, объявили решение по предшествующему делу и приступили к делу Масловой.

Вольф очень обстоятельно своим тонким голосом доложил кассационную жалобу Масловой и опять не совсем беспристрастно, а с очевидным желанием кассирования решения суда.

— Имеете ли что добавить? — обратился председательствующий к Фанарину.

При рассмотрении дела вначале оно докладывалось одним из сенаторов.

Статья 918 УУС: «Доклад дела происходит в публичном заседании и производится изустно одним из сенаторов по особо установленной очереди или по взаимному между ними соглашению. При этом докладывающий прочитывает те акты или документы, которые по особенной важности их должны быть доложены в буквальном их содержании».

Статья 919 УУС: «Доклад дела Сенату заключается в изложении: 1) обстоятельств дела, относящихся к предмету жалобы или протеста; 2) обжалованного или опротестованного приговора; 3) причин, на коих основывается ходатайство об отмене приговора; 4) законов, приличных делу, и 5) примерных решений, постановленных Сенатом по делам однородным».

Далее следовало заключение обер-прокурора. Статья 920 УУС: «После изложения дела сенатором обер-прокурор представляет свое заключение о приведенных в жалобе или протесте основаниях к отмене окончательного приговора».

По установившейся практике, в Департаменте в основном давались устные заключения обер-прокурора и его товарищей. Однако начиная с обер-прокурорства А. Ф. Кони (это позднее времени действия романа), к делам стали подшиваться краткие заметки обер-прокурора или его товарищей по существу дела, предназначенные изначально не столько для сенаторов, сколько для коллег по обер-прокуратуре (поскольку товарищ обер-прокурора, присутствующий в заседании отделения Департамента, мог отличаться от того, кто исходно изучал дело). Со временем эти письменные заметки стали становиться все более подробными. Эта практика существовала только применительно к заседаниям отделений Департамента, тогда как заключения обер-прокуратуры для заседаний присутствия Департамента готовились заранее, печатались и рассылались заблаговременно сенаторам.

Заключения обер-прокуроров привлекали, наряду с решениями Сената, внимание юридической общественности, поскольку часто содержали скрупулезный анализ применимых норм права. Так, о заключениях Н. А. Неклюдова написано следующее: «В заключениях, которые Н. предъявлял в сенате по должности обер-прокурора, он являлся всегда талантливым, но иногда парадоксальным истолкователем закона. Некоторые из них — в особенности по делу о злоупотреблениях в кронштадтском банке (1883) (решение № 1883/27. — Г. Е.) и по делу Мельницких (1884) (решение № 1884/13. — Г. Е.) — вызвали в свое время оживленную полемику»559.

Заключения обер-прокуроров по громким делам публиковались и, например, из заключений Кони как минимум 14 были опубликованы560.

Сам Кони очень высоко ценил свою деятельность на посту обер-прокурора, едва ли не больше, чем сенатскую должность, образно сравнивая себя с пастухом стада сенаторов561. Некоторые свидетельства этой направляющей работы обер-прокурора можно найти в переписке Кони. Так, в письме Н. С. Таганцеву от 15 сентября 1895 года он обращает его внимание на то, что первый будет докладывать дело (видимо, в заседании отделения Департамента) о «восстании» арестантов. По мнению Кони, практика по этому вопросу нижестоящих судов ошибочна, и он предлагает ее пересмотреть562. Кони специально подчеркивал, что в Сенате роль обер-прокурора не сводится к роли обвинителя, он не состязается с защитой, а выступает с объективных позиций блюстителя закона563.

После этого первоприсутствующий сенатор опрашивал «участвующих в деле, находящихся в присутствии, не желают ли они представить какие-либо объяснения, в ограждение защищаемых ими прав» (ст. 921 УУС); желающие допускались к объяснениям.

С 1887 года порядок слушания дел немного изменился: вначале предлагались объяснения лиц, участвующих в деле, потом давалось заключение обер-прокурора, а потом право последнего слова предоставлялось подсудимому или его поверенному (ст. 920 и 921 УУС в редакции 1864 года в новой редакции с незначительными уточнениями поменялись местами).

Фанарин встал и, выпятив свою белую широкую грудь, по пунктам, с удивительной внушительностью и точностью выражения, доказал отступление суда в шести пунктах от точного смысла закона и, кроме того, позволил себе, хотя вкратце, коснуться и самого дела по существу и вопиющей несправедливости его решения. Тон короткой, но сильной речи Фанарина был такой, что он извиняется за то, что настаивает на том, что господа сенаторы с своей проницательностью и юридической мудростью видят и понимают лучше его, но что делает он это только потому, что этого требует взятая им на себя обязанность. После речи Фанарина, казалось, не могло быть ни малейшего сомнения в том, что Сенат должен отменить решение суда. Окончив свою речь, Фанарин победоносно улыбнулся. Глядя на своего адвоката и увидав эту улыбку, Нехлюдов был уверен, что дело выиграно. Но, взглянув на сенаторов, он увидал, что Фанарин улыбался и торжествовал один. Сенаторы и товарищ обер-прокурора не улыбались и не торжествовали, а имели вид людей, скучающих и говоривших: «слыхали мы много вашего брата, и всё это ни к чему». Они все, очевидно, были удовлетворены только тогда, когда адвокат кончил и перестал бесполезно задерживать их. Тотчас же по окончании речи адвоката председательствующий обратился к товарищу обер-прокурора. Селенин кратко, но ясно и точно высказался за оставление дела без изменения, находя все поводы к кассации неосновательными. Вслед за этим сенаторы встали и пошли совещаться. В совещательной комнате голоса разделились. Вольф был за кассацию; Бe, поняв, в чем дело, очень горячо стоял тоже за кассацию, живо представив товарищам картину суда и недоразумения присяжных, как он его совершенно верно понял; Никитин, как всегда, стоявший за строгость вообще и за строгую формальность, был против. Всё дело решалось голосом Сковородникова. И этот голос стал на сторону отказа преимущественно потому, что решение Нехлюдова жениться на этой девушке во имя нравственных требований было в высшей степени противно ему.

Из этого можно заключить, что действительно самыми существенными были третий и четвертый поводы к кассации.

Сковородников был материалист, дарвинист и считал всякие проявления отвлеченной нравственности или, еще хуже, религиозности не только презренным безумием, но личным себе оскорблением. Вся эта возня с этой проституткой и присутствие здесь, в Сенате, защищающего ее знаменитого адвоката и самого Нехлюдова было ему в высшей степени противно.

И он, засовывая себе в рот бороду и делая гримасы, очень натурально притворился, что он ничего не знает об этом деле, как только то, что поводы к кассации недостаточны, и потому согласен с председательствующим об оставлении жалобы без последствий.

В жалобе было отказано.

УУС предусматривал постановку вопросов, подлежащих разрешению Сенатом, и принятие решения с его публичным провозглашением (ст. 922–926 УУС).

Статья 922 УУС: «По выслушивании объяснений сторон и заключения обер-прокурора, докладывающий сенатор предлагает проект вопросов, подлежащих разрешению. По делам несложным не предлагается проекта вопросов».

И опять, дело Масловой относилось очевидно к «делам несложным».

Статья 925 УУС: «В порядке обсуждения и разрешения постановленных вопросов соблюдаются общие правила, определенные в статьях 765 и 767–770».

В романе присутствие отделения Департамента составлено из четырех сенаторов, и голоса их разделяются поровну; в таком случае ст. 769 УУС позволяла принять за решение позицию, занятую председательствующим (Никитиным, который «как всегда, стоявший за строгость вообще и за строгую формальность, был против»). Статья 769 УУС: «При разделении голосов на два или более мнения за основание решения принимается то из них, которое соединяет в себе наиболее голосов; при равенстве их отдается предпочтение мнению, принятому председателем суда, а если мнения разделились так, что голос председателя не может дать перевеса, то тому из равносильных по числу голосов мнений, которое снисходительнее к участи подсудимого».

Поэтому указание в романе «все дело решалось голосом Сковородникова» означает, что, присоединись он к позиции двух других сенаторов, голоса разделились бы 3 к 1, и жалоба была бы удовлетворена564. Однако он присоединился к мнению Никитина, сенаторы разделились поровну, и в силу ст. 769 УУС позиция председательствующего возобладала.

Статья 926 УУС: «Решение Сената провозглашается первоприсутствующим публично».

XXII.

— Ужасно! — говорил Нехлюдов, выходя в приемную с адвокатом, укладывавшим свой портфель. — В самом очевидном деле они придираются к форме и отказывают. Ужасно!

— Дело испорчено в суде, — сказал адвокат.

Здесь Фанарин как раз и имеет в виду, что все нарушения закона не были отражены в протоколе судебного заседания, что формально препятствовало кассации.

— И Селенин за отказ. Ужасно, ужасно! — продолжал повторять Нехлюдов. — Что же делать теперь?

— А подадим на Высочайшее имя. Сами и подайте, пока вы здесь. Я напишу вам.

В это время маленький Вольф, в своих звездах и мундире, вышел в приемную и подошел к Нехлюдову.

— Что делать, милый князь. Не было достаточных поводов, — сказал он, пожимая узкими плечами и закрывая глаза, и прошел куда ему было нужно.

Вслед за Вольфом вышел и Селенин, узнав от сенаторов, что Нехлюдов, его прежний приятель, был здесь.

— Вот не ожидал тебя здесь встретить, — сказал он, подходя к Нехлюдову, улыбаясь губами, между тем как глаза его оставались грустными. — Я и не знал, что ты в Петербурге.

— А я не знал, что ты обер-прокурор…

— Товарищ, — поправил Селенин. — Как ты в Сенате? — спросил он, грустно и уныло глядя на приятеля. — Я знал, что ты в Петербурге. Но каким образом ты здесь?

— Здесь я затем, что надеялся найти справедливость и спасти ни за что осужденную женщину.

— Какую женщину?

— Дело, которое сейчас решили.

— А, дело Масловой, — вспомнив, сказал Селенин. — Совершенно неосновательная жалоба.

— Дело не в жалобе, а в женщине, которая невиновата и несет наказание.

Селенин вздохнул.

— Очень может быть, но…

— Не может быть, а наверно…

— Почему же ты знаешь?

— А потому, что я был присяжным. Я знаю, в чем мы сделали ошибку.

Селенин задумался.

— Надо было заявить тогда же, — сказал он.

— Я заявлял.

— Надо было записать в протокол. Если бы это было при кассационной жалобе…

Как и выше, здесь Селенин указывает на формульную несостоятельность жалобы — неотражение в протоколе допущенных судом неправильностей.

Селенин, всегда занятый и мало бывавший в свете, очевидно, ничего не слыхал о романе Нехлюдова; Нехлюдов же, заметив это, решил, что ему и не нужно говорить о своих отношениях к Масловой.

— Да, но ведь и теперь очевидно было, что решение нелепо, — сказал он.

— Сенат не имеет права сказать этого. Если бы Сенат позволял себе кассировать решения судов на основании своего взгляда на справедливость самих решений, не говоря уже о том, что Сенат потерял бы всякую точку опоры и скорее рисковал бы нарушать справедливость, чем восстановлять ее, — сказал Селенин, вспоминая предшествовавшее дело, — не говоря об этом, решения присяжных потеряли бы всё свое значение.

Здесь слова Селенина удивительным образом перекликаются со словами А. К. фон-Резона565: «…только под условием точного разграничения существа дела от формальной его стороны кассационный суд может сохранить за собою предназначенное ему высокое положение стража закона… [в ином случае] самые решения кассационного суда не будут принципиальными решениями вопросов права, а будут обусловливаться фактическими обстоятельствами данного дела, так что и применение впоследствии установленных сими решениями правил окажется желательным лишь настолько, насколько окажутся налицо те именно фактические данные, которые вызвали прежние решения. Очевидно, что при подобных условиях не может быть и речи о стойкости кассационной практики, так необходимой в интересах правосудия»566. Возможно, Толстой слышал эти идеи от знакомых ему юристов, в том числе сенаторов.

— Я только одно знаю, что женщина эта совершенно невинна, и последняя надежда спасти ее от незаслуженного наказания потеряна. Высшее учреждение подтвердило совершенное беззаконие.

— Оно не подтвердило, потому что не входило и не может входить в рассмотрение самого дела, — сказал Селенин, щуря глаза. — Ты, верно, у тетушки остановился, — прибавил он, очевидно желая переменить разговор. — Я вчера узнал от нее, что ты здесь. Графиня приглашала меня вместе с тобой присутствовать на собрании приезжего проповедника, — улыбаясь губами, сказал Селенин.

— Да, я был, но ушел с отвращением, — сердито сказал Нехлюдов, досадуя на то, что Селенин отводит разговор на другое.

— Ну, отчего ж с отвращением? Всё-таки это проявление религиозного чувства, хотя и одностороннее, сектантское, — сказал Селенин.

— Это какая-то дикая бессмыслица, — сказал Нехлюдов.

— Ну, нет. Тут странно только то, что мы так мало знаем учение нашей церкви, что принимаем за какое-то новое откровение наши же основные догматы, — сказал Селенин, как бы торопясь высказать бывшему приятелю свои новые для него взгляды.

Нехлюдов удивленно-внимательно посмотрел на Селенина. Селенин не опустил глаз, в которых выразилась не только грусть, но и недоброжелательство.

— Да ты разве веришь в догматы церкви? — спросил Нехлюдов.

— Разумеется, верю, — отвечал Селенин, прямо и мертво глядя в глаза Нехлюдову.

Нехлюдов вздохнул.

— Удивительно, — сказал он.

— Впрочем, мы после поговорим, — сказал Селенин. — Иду, — обратился он к почтительно подошедшему к нему судебному приставу. — Непременно надо видеться, — прибавил он, вздыхая. — Только застанешь ли тебя? Меня же всегда застанешь в 7 часов, к обеду. Надеждинская, — он назвал номер. — Много с тех пор воды утекло, — прибавил он уходя, опять улыбаясь одними губами.

— Приду, если успею, — сказал Нехлюдов, чувствуя, что когда-то близкий и любимый им человек Селенин сделался ему вдруг, вследствие этого короткого разговора, чуждым, далеким и непонятным, если не враждебным.

К слову, на Надеждинской улице в Санкт-Петербурге (дом № 3) долгое время проживал Кони.