Р. И. Зайнуллин

Криминалистическое учение о личности несовершеннолетних потерпевших и свидетелей

Монография

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.9

ББК 67.52

З-17

Автор:
Зайнуллин Р. И., доктор юридических наук, доцент, доцент кафедры криминалистики Института права Уфимского университета науки и технологий.

Рецензенты:
Волчецкая Т. С., доктор юридических наук, профессор, заведующая кафедрой уголовного процесса, криминалистики и правовой информатики Балтийского федерального университета имени Иммануила Канта;
Бертовский Л. В., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры криминалистики Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова;
Малыхина Н. И., доктор юридических наук, доцент, профессор кафедры криминалистики Саратовской государственной юридической академии.

Под научной редакцией доктора юридических наук, профессора, заведующей кафедрой криминалистики Института права Уфимского университета науки и технологий И. А. Макаренко, доктора юридических наук, профессора, профессора кафедры криминалистики Института права Уфимского университета науки и технологий А. А. Эксархопуло.

В настоящей монографии комплексно проанализированы различные подходы к криминалистическому исследованию личности. Обоснована необходимость формирования учения о личности несовершеннолетнего потерпевшего и свидетеля, определено его место в структуре общей теории криминалистики. Выделены криминалистически значимые свойства личности несовершеннолетнего потерпевшего и свидетеля, установлены источники получения информации об этих свойствах. Предложены наиболее эффективные методы и средства исследования. Проанализированы проблемы, связанные с криминалистическим содержанием процессуальных правил производства допроса и иных следственных и судебных действий с указанными лицами. Выявлены проблемы установления и поддержания психологического контакта с несовершеннолетними потерпевшими и свидетелями и пути их разрешения, рассмотрены вопросы применения организационных и тактических приемов в зависимости от возрастных и психологических особенностей несовершеннолетнего и следственной ситуации.

Монография представляет интерес как для преподавателей и аспирантов, так и для практических работников.

Текст публикуется в авторской редакции.

УДК 343.9

ББК 67.52

© Зайнуллин Р. И., 2023

© ООО «Проспект», 2023

ВВЕДЕНИЕ

Разрабатывая технический, тактический и методический инструментарий, предназначенный для участников уголовного судопроизводства, ориентированных на достижение истины по уголовным делам, криминалистическая наука стремится тем самым обеспечить их познавательными средствами, позволяющими повысить эффективность работы по раскрытию, расследованию и предупреждению преступлений. Решая главные задачи правосудия, отвечающие его назначению, она помогает с максимальной полнотой и пользой выполнять и возложенные на этих участников функции, среди которых первой в УПК РФ (п. 1 ч. 1 ст. 6), а также в международных правовых актах, таких как Всеобщая декларация прав человека от 10 декабря 1948 г., Декларация основных принципов правосудия для жертв преступлений и злоупотреблений властью от 29 ноября 1985 г., названа защита прав и законных интересов лиц и организаций, потерпевших от преступлений1.

Вместе с тем в особой защите нуждаются такие участники уголовного судопроизводства, возможности которых самостоятельно осуществлять такую защиту, используя предоставленные законом права, существенно ограничены в силу различных причин. Такие ограничения могут быть вызваны особенностями психического и физического развития, возрастом участника уголовного судопроизводства и иными причинами, преодоление которых без научного обеспечения реализации предоставленных законом прав зачастую невозможно. К участникам уголовного судопроизводства, нуждающимся в помощи, прежде всего, должны быть отнесены несовершеннолетние, ставшие жертвами преступлений, и несовершеннолетние свидетели. Обоснованной в этой связи стала Резолюция Экономического и Социального Совета ООН, которой были утверждены Руководящие принципы, касающиеся правосудия в вопросах, связанных с участием детей — жертв и свидетелей преступлений2.

Международный пакт о гражданских и политических правах3 в ч. 1 ст. 24 содержит предписание о том, что каждый ребенок без всякой дискриминации по признаку расы, цвета кожи, пола, языка, религии, национального или социального происхождения, имущественного положения или рождения имеет право на такие меры защиты, которые требуются в его положении как малолетнего со стороны его семьи, общества и государства. По справедливому замечанию О. А. Зайцева, А. Ю. Епихина и Е. П. Гришиной, несовершеннолетний потерпевший — объект особого внимания и заботы не только мирового сообщества, но и любого государства, претендующего на признание его правовым и социальным. Душевные страдания ребенка, ставшего жертвой преступления, несоизмеримы со страданиями взрослого человека. Они значительно сильнее и мучительнее, поскольку у ребенка отсутствует необходимый психологический барьер (стрессо­устойчивость), позволяющий стабилизировать внутреннее состояние в психотравмирующей ситуации. В силу незначительного жизненного опыта и недостаточности образовательного уровня ребенку, ставшему жертвой преступления, крайне сложно защитить свои права и законные интересы самостоятельно4.

В усиленной правовой защите нуждаются и несовершеннолетние свидетели преступлений. С одной стороны, в силу возраста они не могут в полной мере защищать свои процессуальные права, с другой — психотравмирующее воздействие на ребенка, ставшего свидетелем преступления, может оказаться столь же интенсивным, что и воздействие на потерпевшего5.

В 2017 г. Президент РФ В. В. Путин подписал Указ «Об объявлении в Российской Федерации Десятилетия детства»6, тем самым акцентировав внимание и на проблемах детей — жертв и свидетелей преступлений.

Однако количество исследований, ориентированных на изучение проблем потерпевших, касающихся криминалистического обеспечения их участия в расследовании и судебном разбирательстве уголовных дел, и сегодня остается весьма незначительным. Еще меньше криминалистических работ, посвященных участию в расследовании и судебном разбирательстве несовершеннолетних потерпевших и свидетелей.

Вместе с тем нельзя не заметить, что даже среди тех научных и методических разработок, которые проводились, преобладали исследования уголовно-­процессуальных аспектов участия потерпевших и свидетелей в расследовании и судебном разбирательстве уголовных дел7. Поэтому мы вынуждены признать, что в исследовании данной проблемы криминалистика заметно отстает и от криминологии, и от уголовного права, и от уголовного процесса. И это несмотря на то, что, по признанию некоторых криминологов, исследование, например, проблем виктимологии начинали именно криминалисты. «До середины ХХ века, — пишут Д. В. Ривман и Д. В. Устинов, — основным предметом научных исследований в области предупреждения преступлений являлось само преступление, преступность как социальное явление и преступник, что вполне закономерно. Но для практической деятельности по раскрытию и расследованию преступлений этого оказалось недостаточно. Именно потребности практики заставили специалистов сыска обратиться к фигуре потерпевшего (жертвы) как к источнику информации о преступлении и необходимому элементу реконструкции события преступления. А это уже область криминалистики, и именно эта наука первой серьезно заинтересовалась феноменом жертвы»8.

Однако и раньше, и сегодня освещение криминалистических вопросов участия потерпевших и свидетелей в уголовном процессе остается ограниченным в основном рамками учебников по криминалистике9. Очевидно, назрела необходимость, осознав актуальность и важность решения данной проблемы, приложить максимум усилий, чтобы криминалистические разработки стали не только привлекательными для ученых, не только активизировались, но и принесли свои плоды как средства научно-­криминалистического обеспечения деятельности органов дознания, следствия, прокуратуры, суда и правосудия в целом, вынужденных привлекать несовершеннолетних потерпевших и свидетелей к реализации своих функций и решению собственных задач, имея в виду, что их информированность об обстоятельствах совершенного преступления может оказаться уникальной, если не единственно доступной для правоохранительных органов, призванных бороться с преступностью.

Как уже отмечалось, основная масса исследований, посвященных проблемам участия несовершеннолетних в отправлении правосудия, была сосредоточена вокруг обвиняемых и подсудимых несовершеннолетних. Однако не только проблема несовершеннолетних потерпевших и свидетелей, но и вообще проблема потерпевших (жертв преступлений) в течение многих лет оставалась нерешенной, и прежде всего в практическом плане. «До недавнего времени, — замечает В. Н. Новиков, — в уголовно-­процессуальном законодательстве и тем более в правоприменительной деятельности должного внимания обеспечению прав и законных интересов потерпевших не уделялось»10.

Впрочем, этот недостаток научных разработок не был присущ исключительно российской и советской юридической науке и правоохранительной практике. В ряде государств Европы, например в Германии и Франции, также можно было наблюдать «противоестественное отношение к потерпевшему», которое было распространено во многих частях уголовного судопроизводства, где «потерпевший был забытым элементом»11. И это при том что количество жертв, только физически пострадавших от посягательств преступников, исчислялось десятками и сотнями тысяч12.

Те же издержки в исследовании феномена потерпевших констатировали и многие практические работники. «Долгое время, — пишет, в частности, известный адвокат В. Ю. Резник, — единственной фигурой на предварительном следствии являлся следователь, и в основном именно на регламентацию его деятельности было направлено уголовно-­процессуальное законодательство. В последние годы наметилась тенденция к расширению прав иных участников уголовно-­процессуальной деятельности. Происходит расширение, с одной стороны, прав подозреваемых, обвиняемых в совершении преступлений, а с другой стороны — потерпевших»13. И если «большая часть научных работ, — пишет далее автор, — касающихся предварительного следствия», была посвящена следователю, подозреваемому, обвиняемому, а деятельность адвоката ограничивалась рассмотрением проблем защиты их прав, то естественно, что малоисследованной оставалась «такая функция адвоката, как представление потерпевшего в ходе предварительного следствия»14.

Прошло совсем немного времени, и малоисследованная проблема адвокатской защиты потерпевшего приобрела характер дискуссионной, сохранив на многие годы свою привлекательность для научного анализа. «Проблема участия адвоката в качестве представителя потерпевшего в уголовном судопроизводстве, — справедливо отмечал В. В. Горский, — остается остродискуссионной уже многие годы»15.

В итоге и эта проблема, казавшаяся на первый взгляд сугубо уголовно-­процессуальной, постепенно стала привлекать внимание криминалистов. По крайней мере, к проблеме правового регулирования взаимоотношений следователя с несовершеннолетним потерпевшим добавилась не менее серьезная проблема тактики общения с адвокатом, представляющим его интересы при производстве различных следственных действий. В частности, многие следователи вскоре убедились, что трудностей с установлением психологического контакта с несовершеннолетними потерпевшими и свидетелями при появлении фигуры адвоката не стало меньше. Более того, эти трудности приобрели новые оттенки, и не только при производстве допросов несовершеннолетних с участием адвоката, но и иных следственных действий, к которым следователь вынужден привлекать несовершеннолетнего вместе с его представителем. А это и очная ставка, и следственный эксперимент, и проверка показаний на месте, и предъявление для опознания. Все они неизбежно требовали не только внимательного изучения личности несовершеннолетних потерпевших и свидетелей, но и грамотного использования полученных данных о личности при определении тактики производства соответствующих процессуальных действий и выборе соответствующих тактических приемов, включая тактику наиболее эффективного применения технико-­криминалистических средств, приемов и методов. Криминалистические разработки и решение этих новых проблем, вне всякого сомнения, могли бы создать условия для появления и новых возможностей для следователя, стремящегося с максимальной эффективностью реализовать свои функции, и в конечном счете решить общие задачи правосудия.16 Потому такие исследования в криминалистической науке должны стать наиболее важными и перспективными, способными обеспечить решение многих проблем современного уголовного судопроизводства.17

С момента формирования и становления науки криминалистики эмпирические факты о личности участника уголовного судопроизводства обобщались и систематизировались. Вместе с тем подобные обобщения еще не могли образовывать частные криминалистические теории, поскольку, как справедливо отметил Р. С. Белкин, развитая теория не является следствием простого обобщения эмпирических фактов, между ними существует еще одно звено — отдельное теоретическое обобщение, отличающееся меньшей степенью общности18. И только начиная с 1940-х годов знания о личности участника уголовного судопроизводства начинают достигать своей зрелости, что позволило ученым-­криминалистам совершить переход от отдельных теоретических построений к частным криминалистическим теориям различного уровня общности.

В 1938 г. вышла статья С. М. Потапова «Принципы криминалистической идентификации»19. И хотя данная криминалистическая теория напрямую не посвящена личности участника уголовного судопроизводства, она затрагивает многие проблемы, связанные с ней. В 1940 г. была издана монография А. И. Винберга «Криминалистическая экспертиза письма», в которой определены научные основы криминалистического исследования письма, что позволило в дальнейшем проводить идентификацию личности20. Так продолжалось вплоть до 60-х годов XX в.

Целенаправленная разработка учения о личности участников уголовного судопроизводства в отечественной криминалистике началась с середины ХХ в. В 1973 г. вышла работа П. П. Цветкова «Исследование личности обвиняемого»21. В том же году Ф. В. Глазырин успешно защитил докторскую диссертацию на тему «Криминалистическое изучение личности обвиняемого»22. В 1972 г. впервые был поднят вопрос о виктимологии как новом направлении теории и практики борьбы с преступностью23. Позднее, в 1988 г., была издана монография Е. Е. Центрова «Криминалистическое учение о потерпевшем»24. Не остаются без внимания и проблемы криминалистического изучения личности свидетеля.

Начиная с указанного периода криминалисты, следуя общему тренду персонификации во всех гуманитарных науках и осознавая важность и исключительность личности участника уголовного судопроизводства как источника криминалистически значимой информации, начали работу над формированием соответствующих частных криминалистических теорий.

Изучение личности участника уголовного судопроизводства становится одним из приоритетных направлений в уголовном судопроизводстве. Решению этой задачи посвятили свои труды А. Г. Бедризов, Н. М. Ведерников, Ф. В. Глазырин, В. А. Жбанков, Г. Г. Зуйков, Л. Л. Каневский, В. Е. Корноухов, М. Г. Коршик, А. С. Кривошеев, Г. К. Курашвили, М. А. Лушечкина, Н. П. Майлис, И. А. Макаренко, Н. И. Малыхина, И. А. Матусевич, В. А. Образцов, Г. И. Поврезнюк, Г. А. Самойлов, О. А. Славгородская, С. С. Степичев, П. П. Цветков, Е. Е. Центров, Н. П. Яблоков и др.

Отдельные общетеоретические аспекты исследуемой проблемы рассматривались в работах Т. В. Аверьяновой, О. Я. Баева, А. И. Бастрыкина, Р. С. Белкина, Л. В. Бертовского, Т. С. Волчецкой, А. Ф. Волынского, О. А. Зайцева, А. М. Зинина, Г. А. Зорина, Е. П. Ищенко, В. Н. Исаенко, В. Н. Карагодина, Н. Н. Китаева, А. С. Князькова, В. Я. Колдина, В. И. Комиссарова, А. М. Кустова, В. П. Лаврова, А. А. Леви, Т. Ф. Моисеевой, О. В. Полстовалова, Е. Р. Россинской, Д. А. Степаненко, А. А. Эксархопуло и др.

Однако до настоящего времени не разработано криминалистическое учение о несовершеннолетнем потерпевшем, свидетеле, которое содержало бы теоретические основы его формирования, определение структурных компонентов, содержательную базу и имело бы прикладное значение. Анализ практики свидетельствует о необходимости разработки не только направлений и научных методов изучения личности несовершеннолетнего потерпевшего и свидетеля, но и концептуальных основ использования этих сведений в уголовном судопроизводстве для решения тактико-­психологических задач, то есть о необходимости комплексного подхода к формированию учения о личности несовершеннолетнего обвиняемого.

Эмпирической базой при написании настоящей монографии явилось: результаты изучения по специально разработанной анкете 583 уголовных дел, одним из участников которых был несовершеннолетний потерпевший или свидетель; результаты опроса по специально разработанной анкете 127 следователей Следственных комитетов Республики Башкортостан и Республики Татарстан; результаты опроса 58 судей районных судов г. Уфы Республики Башкортостан; результаты опроса по специально разработанной анкете 250 студентов Уфимского университета науки и технологий; эмпирические данные, содержащиеся в работах других ученых, а также размещенные на официальных сайтах в сети Интернет.

Глава 1.
КРИМИНАЛИСТИЧЕСКОЕ УЧЕНИЕ О ЛИЧНОСТИ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИХ ПОТЕРПЕВШИХ, СВИДЕТЕЛЕЙ КАК ЧАСТНАЯ КРИМИНАЛИСТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ

1.1. Проблема личности участника уголовного судопроизводства в ее историческом развитии

Уже в период зарождения криминалистики основоположники данной науки прекрасно понимали, насколько важно изучать личность участников уголовного судопроизводства. Причем не только в аспекте практического использования данных о личности, например, в профилактических целях или в целях эффективного раскрытия и расследования преступлений, но и с позиций криминалистической науки, в частности для усовершенствования и создания новых средств познания криминального события. Личность преступника, жертвы преступления, личность свидетелей и очевидцев, других участников уголовного процесса, так или иначе влияющих на его ход и результаты, вызывала, таким образом, интерес не только как сфера прикладного использования сведений о них, но и как объект научных, в том числе теоретических, исследований.

О необходимости знания людей в 1908 г. писал Г. Гросс: «Важным условием «точной» деятельности судебного следователя является основательное знание человека как главного материала предварительного следствия. Люди, так или иначе выступающие в следствии, в этом положении суть не что иное, как средства доказывания и приносят делу много или мало пользы, смотря по тому, умеет ли следователь с ними обращаться»25.

Соответственно, каждый из участников предварительного расследования и судебного рассмотрения уголовных дел должен был изучаться по двум направлениям:

1) как источник информации о событии преступления. Например, речь могла идти о тех, кого предстояло допрашивать по делу, или о лицах, ставших в результате совершения преступления носителями следов события, подлежащего расследованию (в широком смысле слова);

2) как источник информации о самом себе, о своем поведении и своих действиях, связанных с преступлением, например, таковыми становились лица, оставившие следы на месте преступления, и т. д.

В 1910 г. вопросы экспериментального изучения свидетельских показаний с учетом личности свидетеля стали предметом обсуждения на Брюссельском международном конгрессе Союза криминалистов. В ходе работы этого научного форума, обсуждавшего проблемы новой науки, Г. Гросс, например, помимо иных внесенных им предложений, настаивал на необходимости сохранить за судебным следователем право допрашивать по уголовным делам детей26.

Впрочем, надо сказать, что тема личности интересовала криминалистов еще задолго до Г. Гросса. Так, Л. фон Ягеманн, родоначальник западногерманской криминалистики, в своем «Руководстве по судебному расследованию», изданном в 1838–1841 гг., уже тогда предпринимал попытки типизации допрашиваемых лиц по их личностным характеристикам27.

Немало внимания вопросам личности участника уголовного судопроизводства уделяли и такие известные зарубежные криминалисты, как Р. А. Рейс — автор книги «Научная техника расследования преступлений» (1912)28, А. Вейнгарт — автор «Уголовной тактики: руководства к расследованию преступлений» (1912)29, и другие ученые.

В отечественной криминалистике, находившейся под заметным влиянием западногерманской криминалистики, также с повышенным вниманием стали относиться к проблеме личности участников уголовного судопроизводства и к ее изучению, о чем можно судить уже по первым монографическим работам российских ученых-­кри­миналистов. В этих работах так или иначе затрагивались вопросы личности участников расследования уголовных дел. Правда, их теоретические разработки в основном касались исследования личности преступника и свидетеля, сведения о которых рекомендовалось использовать следователю в работе с ними.

Между тем разработки отечественных ученых не ограничивались использованием данных о личности в судопроизводстве. О широте диапазона исследований личности, проводимых российскими криминалистами еще до революции, говорит, в частности, работа известного ученого Е. Ф. Буринского, вышедшая в 1903 г. под названием «Судебная экспертиза документов, производство ее и пользование ею»30. В ней автор, по сути дела, заложил теоретические основы изучения личности по почерку.

В 1916 г. появляется монографический труд еще одного отечественного криминалиста — Б. Л. Бразоля, в котором автор также уделил достаточно внимания вопросам личности участника уголовного судопроизводства31.

Одним из первых советских ученых-­криминалистов, кто обратился к проблемам получения показаний от свидетелей и их оценки, был И. Н. Якимов. Он рекомендовал учитывать при общении с ними особенности их личности32, писал о необходимости изучения преступника с точки зрения характерных особенностей его личности, формирующих преступные наклонности субъекта криминальной деятельности33, и т. д.

Не менее значимыми для формирования криминалистического учения о личности участников уголовного судопроизводства стали научные разработки еще одного известного советского ученого-­криминалиста — В. И. Громова. Он обратил внимание на крайнюю важность учета особенностей личности допрашиваемого, на эффективность общения с ним во время допроса34. То же отмечали и авторы первого учебника по криминалистике для высших учебных заведений, подготовленного под редакцией А. Я. Вышинского в 1938 г.35

Между тем анализ научных работ, изданных в дореволюционный и послереволюционный период отечественной истории вплоть до начала Второй мировой вой­ны, показал, что за эти годы удалось создать лишь предпосылки для теоретического обобщения и обоснования необходимости разработки учения о личности как самостоятельной частной криминалистической теории. И только с середины ХХ в. в отечественной науке начинается целенаправленная разработка учения о личности участников уголовного судопроизводства. Такое стало возможным не только в связи с интеграцией юридических знаний, открывшей путь в том числе прикладному развитию криминалистики36, прежде всего с такими науками, как уголовный процесс, уголовное право, криминология, судебная психология и др., но и в связи с интенсивным развитием теоретической базы криминалистики, и в первую очередь с разработкой и созданием частных криминалистических теорий. Успехи науки на этом поприще и стали источником для формирования новых криминалистических учений, прежде всего, учений о личности обвиняемого и потерпевшего.

Как мы видим, формирование науки криминалистики сопровождалось не только обобщением и систематизацией накопленных сугубо криминалистических знаний, но и эмпирических фактов, относящихся к личности участников уголовного судопроизводства. Вместе с тем подобные обобщения еще не могли образовывать самостоятельные частные криминалистические теории, поскольку, как справедливо отметил Р. С. Белкин, развитая теория не является следствием простого обобщения эмпирических фактов, между ними существует еще одно звено — отдельное теоретическое обобщение, отличающееся меньшей степенью общности37.

И только начиная с 1940-х годов знания о личности участника уголовного судопроизводства начинают достигать той степени зрелости, которая позволила ученым-­криминалистам осуществлять переход от отдельных теоретических построений к частным криминалистическим теориям и учениям различной степени общности.

В 1938 г. выходит статья С. М. Потапова «Принципы криминалистической идентификации»38. Данная криминалистическая теория хотя напрямую и не была посвящена личности участника уголовного судопроизводства, но затрагивала многие проблемы, так или иначе связанные с ней. В 1940 г. издается монография А. И. Винберга «Криминалистическая экспертиза письма», в которой были определены научные основы криминалистического исследования письма, его главная задача — идентификация личности39. В этом сугубо утилитарном, то есть чисто прагматическом направлении продолжало развиваться исследование личности вплоть до 60-х годов XX в.

Начиная с этого периода криминалисты, следуя общей тенденции персонификации во всех гуманитарных науках и осознавая важность и исключительность личности участника уголовного судопроизводства как источника криминалистически значимой информации, начали работу над формированием соответствующих частных криминалистических теорий.

Изучение личности участника уголовного судопроизводства становится одним из приоритетных направлений. Многие ученые проявили интерес к этой теме и начали рассматривать отдельные аспекты изучения личности, сведения о которой необходимы при раскрытии преступления.

Так, по мнению А. М. Зинина, разработка проблемы комплексного изучения человека как объекта криминалистического познания, включая все его свой­ства и проявления, актуальные для установления личности, формирование единого методологического подхода к изучению человека с учетом реалий практики раскрытия и расследования преступлений возможна в рамках самостоятельного криминалистического учения о человеке, где человек — главный объект познания, а само учение об исследовании его личности выступает в качестве самостоятельной отрасли криминалистики40.

В этой связи, а также с учетом накопленного теоретического и эмпирического материала, стало возможным говорить о возникновении объективных предпосылок для формирования частного криминалистического учения о личности несовершеннолетнего потерпевшего и свидетеля. К таким предпосылкам мы относим следующие:

1) субъектно-­объектная трансформация, укрепившая со временем общую тенденцию к персонификации в различных отраслях гуманитарного знания и обусловленная тем, что с момента возникновения гуманитарных наук в XVIII в. личность человека, сам субъект научного познания становится объектом научных исследований;

2) констатация процессуальной феноменальности несовершеннолетнего участника уголовного судопроизводства, вследствие чего на первый план выходит осознание необходимости и важности обес­печения его прав и законных интересов;

3) выработка единой методологии изучения личности несовершеннолетнего потерпевшего и свидетеля;

4) определение тактических особенностей как получения информации о личности несовершеннолетнего потерпевшего, свидетеля, так и направлений использования полученной информации о нем в целях обеспечения его прав и законных интересов и, как следствие, повышение качества и эффективности предварительного расследования и судебного разбирательства с его участием.

Таким образом, исключительность психофизических и нравст­венно-­эмоциональных характеристик несовершеннолетнего потерпевшего и свидетеля, особенности их психики определяют объективную невозможность применения следователем (судом) общих криминалистических методов, приемов и способов осуществления процессуальной деятельности, связанной с участием несовершеннолетнего, без ущерба для достижения целей уголовного судопроизводства. Кроме того, необходимо отметить, что у 90% опрошенных нами следователей и судей в производстве были уголовные дела с участием несовершеннолетних потерпевших и практически такое же количество опрошенных респондентов отметили, что в их производстве были уголовные дела, в которых свидетелем выступал несовершеннолетний. Соответственно, практически все работники правоохранительных органов сталкиваются в своей практике с несовершеннолетними потерпевшими и свидетелями, об особенностях психического развития которых и других свой­ствах их личности они должны иметь информацию и использовать ее в процессе общения с данными участниками уголовного судопроизводства. В этой связи возникает объективная потребность в формировании учения о личности несовершеннолетнего потерпевшего и свидетеля, о котором и пойдет речь в настоящей монографии.

1.2. Сущность, структура и компонентный состав криминалистического учения о личности несовершеннолетнего потерпевшего, свидетеля

Познание в нашем понимании есть крайняя необходимость, составляющая часть инстинкта самосохранения. Поэтому вполне естественно, что всю свою жизнь человек проводит, познавая окружающий мир, его закономерности, явления и т. д. История общественного развития показывает, что такое познание окружающей действительности — это не просто результат человеческого любопытства, а необходимое условие его выживания и эволюции.

По мере развития человечество стало осознавать, что его будущее зависит не просто от накопления знаний об окружающем мире, а от получения знаний, направленных на постижение истины, их систематизацию и осмысление. Душа науки, — писал более 400 лет назад основоположник современного наукознания Ф. Бэкон, — «есть не что иное, как образ истины. Ведь истина бытия и истина познания — одно и то же и отличаются друг от друга не более чем прямой и отраженный лучи»41.

Жажда постижения истины постепенно сформировала в общественном сознании потребность в науке и научной деятельности, представляющей собой целенаправленную, творческую работу интеллектуалов. Эта деятельность, основанная на применении научных методов познания, начиналась и, прежде всего, была ориентирована на накопление и систематизацию истинных знаний об окружающей нас действительности. Это формировало научное знание по принципам закономерной последовательности и его системности, чем существенно отличалось от знания обыденного, основанного на житейском опыте и здравом смысле.

Научные обобщения и гипотезы не могут существовать в изолированном виде, они всегда находятся во взаимосвязи друг с другом, объясняя, дополняя и уточняя знания о явлениях окружающего нас мира. Подобно тому, как не может существовать целостная окружающая действительность в своем дискретном выражении, так и научное знание, будучи изолированным от всей системы, не представляет ­какой-либо познавательной ценности.

Система научных понятий и категорий, носящая концептуальный характер, описывает предметы и объясняет явления окружающей действительности, опираясь на известные факты, что обеспечивает получение надежных знаний о свой­ствах и качествах предметов и явлений. Таким образом, в основе научного знания лежат факты.

Получение научных знаний оказывается результатом особого вида познавательной деятельности, обладающей своими специфическими средствами, методами и критериями. С их помощью наука стремится не просто описать предмет или явление, но и объяснить закономерности их взаимодействия с внешним миром. Такое объяснение возможно только при точном оперировании понятиями, категориями, законами и другими элементами теоретического знания. Для этого нужна и на это способна только научная теория. Потребность в ее создании по мере развития любой науки становится все более очевидной.

Как верно отмечает А. А. Эксархопуло, «создание криминалистической теории стало возможным на определенном этапе развития криминалистической науки и явилось отражением общей закономерности прогресса научного знания. Через обобщение эмпирического материала и создание частных криминалистических теорий к более общим теориям и учениям и через их систематизацию к формированию общей теории науки — таков путь исторического развития криминалистики»42.

Таким образом, представляется целесообразным выделить следующие отличительные признаки научного знания:

1) последовательность;

2) систематичность;

3) обоснованность фактами, а не абстрактными категориями или верой;

4) предназначенность научного знания для объяснения вновь обнаруженных фактов с помощью выработанных гипотез, теорий и законов;

5) стремление к созданию новых понятий и категорий, законов и теорий43.

Несмотря на, казалось бы, очевидные отличия научного знания от обыденного, в криминалистической науке, к сожалению, зачастую приходится сталкиваться с попытками создать псевдоучения, псевдотеории с объявлением хорошо забытого старого44 достижениями современной науки, которые на самом деле оказываются псевдодостижениями или псевдооткрытиями. Многие из таких разработок на самом деле оказываются основанными лишь на здравом смысле или обыденном знании. Как справедливо заметил Р. С. Белкин, подобные научные теории представляют собой «своеобразные криминалистические фантомы, игру ума амбициозного автора, пытающегося таким путем оставить свой след в науке»45.

Наука как составная часть культуры любой цивилизации сама по себе является предметом познания, поскольку процесс накопления научных знаний, их структура, особенности систематизации, имея немалое социокультурное значение, представляют несомненный научный интерес.

Наука криминалистика, будучи состоявшейся самостоятельной отраслью научных знаний, в данном случае не стала исключением. С первых лет зарождения этой новой отрасли знания основоположники криминалистики всегда стремились не просто к накоплению и систематизации эмпирических данных, но и к теоретическим обобщениям, к научному объяснению тех явлений, с которыми сталкивалась практика борьбы с преступностью46.

Как верно отмечает Г. И. Рузавин, «прогресс научного знания заключается не столько в обнаружении связей между наблюдаемыми явлениями и в открытии эмпирических законов, сколько в установлении и применении теоретических понятий и законов, раскрывающих более глубокие, внутренние свой­ства и отношения явлений. Посредством таких понятий и законов, относящихся к идеальным объектам, оказывается возможным объяснять эмпирические законы и обобщения о наблюдаемых объектах»47.

Как нельзя лучше сказанное Г. И. Рузавиным подтверждает тот факт, что основоположник криминалистики Г. Гросс в третьем издании своего знаменитого труда «Руководство для судебных следователей как система криминалистики» пришел к выводу о необходимости перераспределения всего материала и его изложения в виде двух частей: «Теоретического учения о проявлениях преступлений» и «Практического руководства для производства следователей»48. Так проходил постепенный переход от простого обобщения и систематизации эмпирического материала к его теоретическому обобщению и осмыслению. Так зарождалась наука криминалистика как целенаправленная деятельность по накоплению и систематизации истинных знаний о раскрытии и расследовании преступлений. Это происходило при осознании того, что теория, в отличие от иных форм рационального познания, всегда дает более полное, единое и системное знание об окружающей действительности.

Зародившись как система эмпирических сведений о криминалистически значимых признаках преступления, специальных методах и средствах его познания, а также подчиняясь общим закономерностям развития науки, криминалистика постепенно переходила к осознанному выявлению новых научных проблем, с которых, как известно, всегда начинается формирование научных теорий в любой науке. Соответственно менялась и существующая парадигма научных исследований.

Известный ученый Т. Кун указывал, что основой нормальной науки всегда является выявление ­каких-либо аномалий и противоречий, которые позволяют разрабатывать научные теории, ведущие к смене парадигмы и, как конечный результат, к научной революции и прорыву49. «Аномалии» и «противоречия», обнаруживающиеся в изучаемых наукой явлениях, и есть те проблемы, разрешение которых стимулирует создание научной теории.

По мере развития науки криминалистики частная научная теория становится ее центральным элементом, а взаимосвязанная совокупность таких теорий со временем преобразуется в сложноструктурную систему, определяя теоретическую основу криминалистических научных знаний. В этой связи необходимым представляется рассмотрение вопроса о сущности частной криминалистической теории. Как справедливо отмечает профессор А. А. Эксархопуло, без методологического исследования генезиса и сущности криминалистической научной теории невозможно отличить ее от иных форм рационального мышления50.

Вопросы о сущности научных теорий в целом и криминалистических в частности, довольно широко представлены в научной литературе. Так, научной теории как предмету исследования посвящены работы таких известных ученых-­философов, как И. В. Кураев, В. М. Сиденко, И. М. Грушко, М. В. Мостепаненко, В. М. Карпович, И. Г. Рузавин и др. Вопросам сущности, целевого назначения и места частных криминалистических теорий и учений в системе науки и ее общей теории посвятили свои работы Р. С. Белкин, А. Ю. Головин, В. Н. Карагодин, В. А. Образцов, Н. А. Селиванов, А. А. Эксархопуло, Н. П. Яблоков и другие отечественные ученые.

Сущность научной теории, в том числе частной криминалистической теории, можно рассматривать в двух аспектах:

1) как результат научного исследования, то есть как готовое научное знание;

2) как процесс получения нового научного знания.

В первом случае сущность научной теории раскрывается через ее структуру (компонентный состав), содержание, через определение места научной теории в системе общетеоретического знания. Во втором случае познание сущности научной теории осуществляется через анализ деятельности, направленной на получение новых знаний, через рассмотрение вопросов формирования, развития и обобщения научных знаний.

Не вдаваясь в тщательный анализ положительных и отрицательных моментов, обусловленных разнообразием подходов к уяснению сущности научной теории, заметим лишь, что наиболее полное представление о сущности и назначении научной теории можно получить только при их удачном сочетании.

Известный ученый-­философ, много внимания уделявший сущности научной теории, Г. И. Рузавин, сопоставляя теорию с иными формами научного знания, писал, в частности: «В отличие от других форм познания, отображающих те или иные свой­ства и отношения действительности, теория дает единое, системное знание об изучаемом круге явлений»51. И далее автор указывает те преимущества теоретического знания, которые оно имеет перед любыми другими знаниями: «Достоверность теории, несомненно, выше, чем, например, эмпирического обобщения. Но поскольку теория содержит в своем составе обобщения, гипотезы и другие допущения, которые в лучшем случае приблизительно верно описывают действительность, то она не может гарантировать абсолютной достоверности своих выводов»52. Неслучайно было замечено еще в древности, выдающимся мыслителем Аристотелем, что «теоретические науки заслуживают наибольшего предпочтения по сравнению со всеми остальными»53.

Современные ученые тоже не раз обращались к исследованию сущности научной теории. Анализ современной литературы показывает весьма заметное разнообразие взглядов авторов и на сущность, и на познавательное значение научной теории.

Так, И. Д. Андреев под теорией понимает обширную область знаний, раскрывающую закономерности функционирования и развития определенной совокупности явлений материального или духовного мира, описывающую и объясняющую эти явления и направленную на прогрессивное преобразование природы, общественных отношений и самого человека. Научная теория, пишет И. Д. Андреев, это широкая и всеобъемлющая форма человеческих знаний, это система логически связных знаний о соответствующей совокупности явлений, определяемая системной организацией самого материального мира54.

Приведенное определение научной теории, на наш взгляд, отличает излишне высокий уровень абстракции, который сводит теоретическое знание лишь к системе человеческих представлений об окружающем мире. Подобный подход к определению рассматриваемого понятия, на наш взгляд, не раскрывает в достаточной мере сущности теории. Из предложенного определения невозможно представить себе и структуру научной теории, что также нам представляется важным и обязательным условием уяснения рассматриваемого феномена научного знания, такого как научная теория.

Иначе научную теорию определяет С. А. Лебедев, представляя ее как логически-­доказательную систему об идеальных объектах55. Нетрудно заметить, что, как и в предыдущем определении, автор акцентирует внимание исключительно на систематизирующей функции научной теории. А этого явно недостаточно, ибо авторское определение также не дает нам представления о сущности анализируемой научной категории.

Более широко понимает научную теорию И. А. Горковенко, определяя ее как целостную систему рационально осмысленных, истинных знаний, отражающих закономерности организации и развития природы и социальной реальности56.

Однако нам представляется, что знания могут быть получены не только в результате построения абстракций, абстрактного мышления, но и в результате обыденного, чувственного восприятия окружающей действительности, что не дает нам оснований называть такие сведения научным знанием и тем более теоретическим.

Интересное определение научной теории предложил также А. А. Печенкин, сформулировав его так: «Теория представляет собой логически упорядоченную систему знаний. Она включает в свой состав научные законы различных уровней. Наиболее общие положения, составляющие фундамент теоретической системы, носят название принципов или постулатов теории»57. Как можно заметить, в этом определении научной теории помимо указания на ее сущность как «логически упорядоченную систему знаний» автор предпринял вполне удачную попытку дать представление и о содержании научной теории («научные законы всех уровней, принципы и постулаты теории»).

Однако наиболее убедительным и адекватным, на наш взгляд, следует признать определение научной теории, сформулированное Г. И. Рузавиным. Он охарактеризовал ее как систему абстрактных понятий и утверждений, представляющих собой идеализированное отображение действительности58. И далее, раскрывая сущность и структуру научной теории как фундаментальной научной категории, автор поясняет, что в таком «идеализированном отображении действительности» понятия и утверждения «описывают не свой­ства и отношения реальных явлений или систем, а особенности поведения идеализированной схемы, или концептуальной модели, которая была построена в результате исследования той или иной реальной системы»59.

Очевидно, однако, что та или иная научная теория, обычно именуемая «частной теорией», отображает не всю познаваемую наукой действительность, а только ­какой-то ее фрагмент, включаемый в предметную область относительно обособленной частной научной теории. Об этой особенности теоретического знания говорит и Г. И. Рузавин: «Никакая теория не может отобразить всех свой­ств и отношений изучаемых явлений, да это и в принципе невозможно, поскольку явления обладают бесчисленным множеством свой­ств. К тому же не все они одинаково важны для той или иной науки, поэтому в процессе познания выделяются лишь некоторые основные, существенные для целей данного исследования свой­ства и отношения»60, которые находят отражение в идеализированной модели, составляющей базис любой научной теории.

Частная криминалистическая теория не исключение, поскольку также представляет собой идеализированное отображение, некую концептуальную модель исследуемой наукой криминалистикой действительности. При этом предмет любой частной криминалистической теории включает в себя лишь отдельные аспекты, стороны, свой­ства, закономерные связи отражаемого теорией фрагмента познаваемой действительности. Ими, этими свой­ствами и связями, и обусловлена специфика каждой частной криминалистической научной теории или криминалистического учения. Как справедливо отмечал Р. С. Белкин, частную криминалистическую теорию можно представить себе как некую функциональную систему с определенными режимами и закономерностями61.

Этим, по нашему мнению, отличается и специфика криминалистического учения о личности несовершеннолетнего потерпевшего и свидетеля как системы абстрактных объектов, формирующих идеализированную модель познаваемых данным учением реальных объек­тов, в нашем случае — названных участников уголовного судопроизводства.

В этой связи вопрос о структуре такого учения (теории), ее компонентном составе и характере связей между ними, представляется особенно важным, поскольку именно они образуют систему, отображающую личность несовершеннолетних свидетелей и потерпевших во всем ее многообразии, формируя тем самым ту многофункциональную систему, которая базируется на познаваемых этим учением объективных закономерностях.

Чтобы определиться с компонентным составом и структурой криминалистического учения о личности несовершеннолетнего потерпевшего и свидетеля, необходимо проанализировать, прежде всего, структуру любой частной теории, выработанной учеными, которая могла бы стать основой и для нашего учения.

Говоря о формировании учения о личности несовершеннолетнего потерпевшего и свидетеля, и приступая к анализу его структуры и компонентного состава, необходимо помнить еще одно условие, соблюдение которого, может предотвратить поспешные выводы и преждевременные умозаключения. В частности, объявление о создании в криминалистике очередного нового направления теоретических исследований, способного подтвердить степень научности любой создаваемой теории или теоретического учения. Это условие также было сформулировано Ф. Бэконом: «…во многих случаях, — писал ученый, — у людей вошло в привычку на основании самых незначительных аксиом и наблюдений сразу же воздвигать чуть ли не законченное и величественное учение, поддерживая его ­кое-какими соображениями, пришедшими им в голову, украшая всевозможными примерами и связывая воедино определенными способами»62.

Поэтому в своем анализе структуры и компонентного состава научной теории мы ограничимся лишь теми суждениями ученых, в которых, с одной стороны, максимально лаконично и вместе с тем концентрированно обращено внимание на главные с точки зрения познавательной сути качества любой научной теории. С другой стороны, более подробно остановимся на суждениях специалистов, отличающихся, на наш взгляд, наибольшей содержательностью и аргументированностью.

Согласно первому обозначенному нами критерию представляется весьма показательным мнение известного философа М. В. Мостепаненко, который отметил в научной теории следующее: «…главная особенность теоретического знания состоит в том, что оно, отражая сущность явлений, рисует более глубокую картину действительности, чем знание эмпирическое»63 (выделено нами. — Р. З.).

В оценке научной теории по второму выделенному нами критерию более всего нас привлекла позиция Г. И. Рузавина, высказанная им в отношении сути и компонентного состава любой научной теории. При этом мы исходим из авторского отношения к научной теории как к идеализированному отображению действительности, о чем уже говорилось. «Таким образом, — резюмирует Г. И. Рузавин, — в любой научной теории можно выделить три компонента: во-первых, модель, которая с помощью абстрактных объектов описывает в идеализированной форме некоторые закономерности поведения реальных систем; во-вторых, исходные понятия, фундаментальные законы и принципы, посредством которых выражаются связи и отношения между абстрактными объектами идеализированной модели; в-третьих, вся совокупность логических следствий, которая вытекает из фундаментальных законов и принципов теории»64.

Руководствуясь предложенной Г. И. Рузавиным схемой, применимой к любой научной теории, мы попытаемся адаптировать ее к нашему учению о личности несовершеннолетнего потерпевшего и свидетеля. Но прежде общие замечания.

Идеализация отображаемой в теории реальности, а в нашем случае — это все многообразие связей и отношений, формирующихся под влиянием внешней среды и формирующих, в свою очередь, личность человека, позволяет абстрагироваться от реальных явлений и предметов, которые характеризуются бесконечным множеством свой­ств и признаков. Сложные реальные системы действительности функционируют в условиях существования множества влияющих на эти системы условий, предпосылок и исходных параметров. И поэтому для их теоретического познания ученый вынужден «упрощать» и реальную картину познаваемых явлений и их взаимосвязи. Подобное упрощение в гносеологии осуществляется посредством введения в научный оборот, а правильнее сказать — в теоретическое исследование, категорий, называемых абстрактными или идеализированными объек­тами, которые приходится «очищать» от множества ненужных либо несущественных для проводимого научного исследования их признаков, свой­ств и взаимосвязей. Наличие подобной системы абстрактных объектов и позволяет строить идеализированную теоретическую модель познаваемых теорий реальных систем, являясь концептуальным базисом любой теории, в том числе, надо полагать, и любых частных криминалистических теорий.

Исследуя с этих позиций феномен криминалистических теорий, профессор А. А. Эксархопуло выделил в качестве таких идеализированных моделей три главных составляющих познаваемой криминалистической наукой реальности, которые могут отображаться в криминалистических теориях в той или иной мере. Это, по мнению профессора, либо 1) сама криминалистическая наука, составляющая основу науковедческих теорий, либо 2) преступное событие, являющееся базой для криминалистических теорий преступления, либо 3) деятельность компетентных органов, направленная на установление истины в процессе раскрытия и расследования преступлений. Последний «фрагмент» познаваемой наукой реальности представляет собой идеализированную модель, лежащую в основе криминалистических теорий познания события преступлений65. Все эти формирующиеся группы частных криминалистических теорий имеют и свои «подтеории», «подучения», то есть теоретические построения меньшей степени общности. Например, криминалистическое учение о личности участника уголовного судопроизводства, относящееся к частным криминалистическим теориям (учениям) о преступлении, имеет в своей структуре такие учения, как криминалистическое учение о несовершеннолетнем участнике уголовного судопроизводства. Это последнее криминалистическое учение, соответственно, будет включать в свой состав учения более частного характера, например, учения о несовершеннолетнем обвиняемом, потерпевшем, свидетеле и т. д.

Как можно заметить, в основе всех указанных криминалистических теорий и учений действительно лежат системы абстрактных объектов, образующих во всех своих связях и отношениях соответствующие идеализированные модели, составляющие первый компонент криминалистических теорий. В первом случае это модель криминалистической науки, во втором — криминалистическая модель преступления, в третьем — модель познавательных процессов, имеющих цель установления истины по уголовному делу.

Например, в основе криминалистических теорий преступления лежат закономерности взаимодействия таких абстрактных объектов, как «преступник», «жертва преступления», «очевидец преступления», а в основе учений о познании истины по уголовным делам — «дознаватель», «следователь», «оперативный сотрудник», «суд», «эксперт» и т. д.

Не стоит, однако, забывать, что в любой криминалистической теории или учении приходится абстрагироваться от реальности, идеализируя не только сами объекты, но их связи и отношения. Необходимость «очищения» подобных связей и отношений обусловлена их многообразием в реальной действительности, препятствующим ее теоретическому познанию.

Наиболее показательным примером такого «очищения» связей и отношений идеализированных объектов может служить теория криминалистической идентификации, в которой особо выделяются и даже провозглашается в качестве принципа криминалистического отождествления материальных объектов по их отображению деление всех объектов идентификации на идентифицируемый и идентифицирующий, что, несомненно, существенно упрощает исследование их реальных взаимоотношений. Уже хотя бы потому, что в реальности каждый из этих объектов не только воздействует на другие, но и испытывает их действие на себе66. Аналогичной системой, но уже своих специфических идеализированных объектов, отличается и криминалистическое учение о несовершеннолетнем потерпевшем и свидетеле. Помимо самих этих лиц, участвующих в раскрытии, расследовании и разрешении уголовных дел, в качестве идеализируемых можно также назвать всех тех, кто является источником информации о личности каждого из них: родители, законные представители, представители референтных групп. Да и сама совокупность свой­ств личности несовершеннолетних потерпевших и свидетелей с полным основанием может быть названа «идеализированными его объектами», происхождение, формирование, связи и отношения которых, создавая соответствующую идеализированную модель действительности, изучаются в названной теории (учении).

Не менее важен и значим для формирования любой частной криминалистической научной теории и второй ее компонент — криминалистические понятия, категории, принципы и законы. Их назначение состоит в необходимости описания в теоретической схеме и самих абстрактных объектов, и их взаимодействий друг с другом. Наконец, именно с помощью понятий, категорий, принципов и законов теории становится возможным дать объяснения тем их свой­ствам и закономерностям взаимодействия, которые в итоге позволяют представить ту идеализированную модель действительности, которая составляет базис теории. И именно эту описанную в частной теории посредством понятий, законов и принципов идеализированную модель мы можем, благодаря абстрагированию от реальных связей и отношений, всесторонне изучать.

Для описания свой­ств идеализированных объектов в частной криминалистической теории используются понятия и категории, а для описания и объяснения их взаимосвязей и отношений — принципы и законы.

Так, в криминалистическом учении о несовершеннолетнем потерпевшем и свидетеле для описания таких идеализированных объектов, как «несовершеннолетние», «потерпевшие», «свидетели», «следователь», «детский психолог» и других, а также для объяснения их взаимосвязей в учение о личности несовершеннолетнего потерпевшего и свидетеля вводятся специальные понятия и категории:

– «возраст несовершеннолетнего участника уголовного судопроизводства»;

– «психологическое состояние жертвы преступления»;

– «психологический контакт»;

– «насильственные действия»;

– «психотравмирующая ситуация»;

– «признаки психического насилия» и т. д.

Понятия и категории частной криминалистической теории, в том числе криминалистического учения о несовершеннолетнем потерпевшем и свидетеле, должны не только объективно отражать свой­ства идеализированных объектов, но и быть четкими, ясными по своему содержанию и объему. А значит, и отвечать, таким образом, требованиям формально-­логического построения любых научных понятий, терминов, категорий. Их единообразие при описании и объяснении познаваемых рассматриваемым учением явлений обеспечивает правильную логическую структуру частной криминалистической теории, ее ясность и достоверность.

Понятия и категории частной криминалистической теории должны, кроме того, соответствовать понятиям и категориям криминалистической науки в целом, поскольку, образуя в своей совокупности сложную систему, они представляют собой формализованное словесное выражение всей предметной области действительности, отражаемой теорией криминалистики. Ведь именно понятия, термины, категории, принципы в конечном счете и формируют особый язык науки криминалистики.

В этой связи некоторые понятия и категории отдельно взятой частной криминалистической теории не только могут, но и должны использоваться в теоретических описаниях и объяснениях, включаемых в качестве компонентов других частных криминалистических теорий и учений. Это обеспечивает четкую и ясную структуру всей криминалистической науки в целом и ее теории в частности.

В свою очередь, понятия и категории частной криминалистической теории (учения) как компоненты ее структуры можно разделить на эмпирические и теоретические. Хотя такая классификация условна, тем не менее она позволяет довольно наглядно представить себе чувственно-­эмпирический и рационально-­теоретический характер любой частной криминалистической теории (учения). А значит и правильнее определить, какой из подходов преобладает в той или иной теории.

Так, теоретические термины вводятся в язык науки криминалистики для описания свой­ств и отношений абстрактных объектов определенной идеализированной системы. В этой связи их адекватность, соотносимость и истинность может быть проверена только путем эмпирической интерпретации67. Именно в этом раскрывается неразрывная связь и взаимообусловленность эмпирических и теоретических понятий и категорий.

Важность выделения понятий и категорий в качестве компонентов структуры частной криминалистической теории заключается в их особом функциональном предназначении. Во-первых, они обеспечивают дедуктивную систематизацию криминалистических знаний, поскольку позволяют из одних исходных понятий и утверждений логически вывести другие понятия и утверждения.

При построении частной криминалистической теории помимо описания свой­ств абстрактных объектов большое значение имеют и их связи, которые в теории описываются криминалистическими законами. Указанные взаимосвязи объектов могут, разумеется, носить как случайный характер, так и отличаться относительной регулярностью и постоянством, что в науке принято называть закономерностью.

Криминалистические законы выступают в данном случае как отражение познаваемых криминалистикой закономерных связей реальных объектов, которые можно наблюдать как в механизме самого преступления, так и в процессе раскрытия и расследования преступлений. Следует отметить, что наряду с этими двумя компонентами, традиционно включаемыми в определение предмета криминалистики, криминалистические законы отражают также и процесс развития самой науки криминалистики, то есть процесс получения новых криминалистических знаний.

В целях создания более благоприятных условий, обеспечивающих максимально эффективное применение разрабатываемых криминалистикой познавательных средств, приемов и методов, любая частная криминалистическая теория должна содержать основные начала и исходные положения, именуемые в науке принципами.

Криминалистические принципы принято различать по сфере применения. Обычно их делят на принципы криминалистической науки и принципы практической деятельности. Так, профессор А. А. Эксархопуло выделяет следующие принципы, предлагаемые им в качестве компонента криминалистической теории:

– принцип приоритета предписаний закона над криминалистическими научными рекомендациями;

– принцип взаимосвязи криминалистической науки и практики;

– принцип ориентации на передовой опыт криминалистического обеспечения правоохранительной деятельности;

– принцип творческого подхода к решению практических задач;

– принцип сочетания высокой оперативности и обоснованности принимаемых криминалистических решений68.

Поскольку обоснованность введения в криминалистическую теорию указанных исходных положений, на наш взгляд, вполне очевидна, считаем излишним дополнительно аргументировать их приоритет над другими предложениями и просто ограничимся их перечислением.

Последний компонент структуры частной криминалистической теории, представленный системой логических следствий, образует такую систему логических аргументов и доказательств, которая закономерно вытекает из криминалистических законов и принципов. Эти логические следствия в виде суждений и утверждений подлежат верификации практикой. Проблема проверки достоверности частной криминалистической теории и ее подтверждение практикой борьбы с преступностью сегодня становится все более актуальной, и именно потому, что подтверждение подлинности логических следствий, вытекающих из законов и принципов криминалистической теории, раскрывая ее смысл, позволяет обосновать практическую целесообразность создаваемых частных криминалистических теорий.

Как мы указывали, для понимания сути научной теории как высшей формы научного знания важно также проанализировать процесс ее формирования. В этой связи весьма интересным представляется вопрос о центральном элементе частной криминалистической теории, являющемся «строительным фундаментом» для будущей теории, без которого не представляется возможным сам процесс построения теоретических концепций и моделей.

Действительно, любому исследованию, преследующему цель разработать частную криминалистическую теорию, обязательно предшествует некий стимул, определяющий необходимость и потребность в такого рода теоретических исследованиях и разработках.

С точки зрения Р. С. Белкина, стимулом, который он называет «основанием» для теоретического обобщения, является факт, определяемый автором как объективное явление и важный элемент познавательной деятельности человека. По мнению профессора Р. С. Белкина, понимание факта как центрального элемента научного знания позволяет полнее и правильнее раскрыть процесс формирования частных теорий69.

Можно отчасти согласиться с авторским видением факторов, стимулирующих формирование научной криминалистической теории. И прежде всего потому, что в основе любой частной криминалистической теории изначально лежит научная гипотеза, характеризующаяся меньшей степенью достоверности по сравнению с законами теории, в том числе, разумеется, и криминалистической. Тем не менее хорошо известно, что любая гипотеза может быть подтверждена только фактами. Поэтому именно выявление, описание, объяснение фактов и установление связей между ними обеспечивает трансформацию гипотез в законы криминалистики, которые, как известно, лежат в основе любой частной криминалистической теории.

Гносеологическое понимание факта как основы частной криминалистической теории в том и состоит, что именно с фактов начинается познание объективной реальности на теоретическом уровне. Как верно отмечал Р. С. Белкин, фактом — элемент научного знания со своими определенными признаками, дискретная частица потока информации о действительности, получаемой человеком в ходе практического освоения окружающего мира70.

Между тем есть основание полагать, что одного только факта как дискретной части окружающего нас мира еще недостаточно для формирования теоретического знания, и прежде всего в качестве стимула создания новых частных криминалистических теорий либо для их изменения и развития.

Научное познание как процесс получения нового знания предполагает поиск фактов, их объяснение и выявление их связей (законов). Подобная структура научного познания характерна для начального этапа становления и развития науки криминалистики, когда в ее основе преимущественно лежали эмпирические факты и материалы, нуждающиеся в систематизации и объяснении.

Как показывает история криминалистической науки, для полноценного развития криминалистического научного знания недостаточно выявить и описать эмпирические факты, касающиеся события преступления или процесса его познания. Т. Кун в своей работе, посвященной истории науки, отмечал, что важным элементом построения частной теории является научная проблема, выявление которой во многих случаях приводит к смене действующей парадигмы и научной революции71.

Как справедливо отмечает профессор А. А. Эксархопуло, «Теория оказывалась необходимой там и тогда, где и когда возникали научные проблемы, способные стимулировать познавательную деятельность»72. Подобное понимание стимула для создания любой частной криминалистической теории полностью согласуется с парадигмой современного развития науки криминалистики.

Научная проблема характеризуется либо явными противоречиями между новыми и известными фактами либо возникает в связи с выявлением новых фактов, не вписывающихся в объяснения, предлагаемые существующей теорией. В этой связи вспоминаются слова Г. И. Рузавина: «Процесс создания теории начинается не просто с накопления эмпирических фактов, и даже не с их обобщения, а с выявления определенной проблемной ситуации…»73.

Можно сказать, что сама суть научного познания связана с возникновением и разрешением новых проблем. Более того, научная проблема зачастую выступает одним из условий прогресса научного знания. Так, В. Н. Карпович отмечал: «…прогресс знания состоит в постановке, уточнении и решении новых проблем. Проблема при этом выступает как связующий элемент в поступательном движении человеческого знания от неполного и неточного ко все более полному и точному»74.

Возникновение криминалистических проблем обуславливает, таким образом, необходимость формирования и криминалистических теорий. Такое происходит по разным причинам и в разных условиях: как в ходе научного исследования, так и в результате простого эмпирического обобщения практики раскрытия и расследования преступлений.

Ярким примером обусловленности теоретических исследований возникающими в науке и практике проблемами может служить история формирования криминалистической теории идентификации. Когда простого эмпирического обобщения фактов установления тождества преступников, осознанного еще А. Бертильоном, стало недостаточно для решения возникающих криминалистических проблем их индивидуализации, вполне логичной, ожидаемой и объяснимой стала разработка С. Н. Потаповым теоретических принципов криминалистической идентификации, положившей начало созданию ее теории75, а сама теория криминалистической идентификации породила новые криминалистические проблемы и послужила стимулом для дальнейших научных исследований.

Процесс выявления научных проблем, в том числе криминалистических, является делом весьма трудоемким, творческим и требует постоянного внимания. По мере развития науки в целом и теоретического знания в частности вполне могут складываться ситуации, когда уже известные и признанные решения выявленных криминалистических проблем не будут ни вписываться в существующую парадигму, ни соответствовать достигнутому уровню научного знания. Именно поэтому в криминалистической науке важно руководствоваться положениями эпистемологической теории критического рационализма, основные принципы которой были сформулированы известным философом К. Поппером76. С его позицией вполне согласуется оценка аргументированной критики устоявшихся в науке постулатов, высказанная отечественным ученым В. Н. Карповичем. «Необходимо критически относиться к предлагаемым решениям ранее поставленных проблем, — отмечал В. Н. Карпович, — даже если на первый взгляд эти решения кажутся безупречными. В любом случае можно найти некоторые недостатки или, по крайней мере, обобщить найденное решение или конкретизировать его применительно к ­какому-либо частному случаю»77.

Наглядным примером критического отношения к ранее предложенным в науке решениям криминалистических проблем, стимулировавшим теоретические исследования, стала история развития учения о предмете науки криминалистики. Тщательный анализ эволюции данного учения, проведенный профессором А. А. Эксархопуло, наглядно показал, как в условиях постоянно меняющихся представлений о предмете криминалистики критическое отношение к его новым определениям способствовало возникновению научных дискуссий и, как следствие, формированию новых решений, казалось бы, уже решенной научной проблемы78.

Между тем критическое отношение к ранее найденным решениям известных проблем приводит не только к новым, более обоснованным их решениям, но и к возникновению научных проблем, которые оказываются новыми для криминалистической науки. Так обстоят сегодня дела, например, с учением о криминалистической стратегии, роль и место которой в системе криминалистики и в ее теории предлагалось определять либо изменять и с учетом истории развития данной науки, и с учетом зарубежного опыта79. Одним из первых вопрос о криминалистической стратегии как о проблеме криминалистики поставил в 1981 г. Э. Б. Пальскис80. Затем о криминалистической стратегии, но уже как о проблеме развития системы криминалистики, высказались А. В. Дулов (1996)81 и Г. А. Зорин (2000)82. Свою позицию по данной проблеме высказал в 2001 г. и Р. С. Белкин, критически оценив идею как мало что изменившую в трактовке уже сформировавшегося в криминалистике раздела, посвященного организации расследования83. «То, что называют криминалистической стратегией, — писал известный ученый, — на деле является современным представлением об организации и планировании расследования…»84.

За истекшие четверть века поиски решения проблемы криминалистической стратегии породили ряд новых проблем, исследование которых, надо полагать, потребует пересмотра уже вполне сформировавшихся представлений и о системе науки, и о ее предмете. А возможно, и изменений в подходах к оценке познавательной сущности и криминалистической тактики и методики расследования отдельных видов преступлений.

Разумеется, процесс формирования частной криминалистической теории не сводится к простому поиску и решению криминалистических проблем. Для осознания сути этого процесса важно определиться и с целевой предназначенностью криминалистической теории, и с ее функциями.

Основная цель частной криминалистической теории состоит, как нам представляется, в том, чтобы привести в единую систему все те научные знания, которые были накоплены в определенной предметной области криминалистики. Начнем с систематизации функций теории, среди которых обычно выделяют четыре присущие любой научной теории. Это информационная функция теории, систематизирующая и прогностическая функция, а также объяснение как функция теории85. Их вполне можно адаптировать и к любой частной криминалистической теории.

1. Информативная функция заключается в способности частной криминалистической теории создавать информационный комплекс, позволяющий судить об отражаемой теорией сфере окружающей действительности. Этот комплекс должен включать в себя исходные криминалистические понятия, категории, принципы и гипотезы, то есть базовую информацию об изучаемых явлениях. В криминалистическом учении о личности несовершеннолетних потерпевших и свидетелей такую информацию несут, например, сведения об условиях формирования личности подростка, о признаках, характеризующих несовершеннолетнего, источниках получения информации об этих признаках и т. д.

2. Систематизирующая функция. Любая частная криминалистическая теория призвана не просто объединять накопленные научные знания в той или иной предметной области, но и выстраивать их в четкую субординационную систему, характеризующуюся глубокими взаимосвязями и разной логической силой ее элементов. Такая систематизация присуща и криминалистическому учению о несовершеннолетнем потерпевшем или свидетеле. Этому служат различные классификации, которые формируются по самым разным основаниям: по возрасту несовершеннолетних, по их правовому статусу в уголовном процессе, по психотипу детей, по другим признакам.

3. Прогностическая и объяснительная функции. Указанные функции частной криминалистической теории по формам их реализации мало чем отличаются от аналогичных функций, присущих любой научной теории, поскольку отражают их общее научное предназначение. В криминалистическом учении о несовершеннолетнем потерпевшем и свидетеле его прогностическая фу

...