Логика и право

Монография

Под редакцией
доктора философских наук, профессора
О. В. Малюковой

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340:16

ББК 67.0:87.4

Л69

Авторы:

Малюкова О. В., Демина Л. А., Семенов В. Е., Абрамова Н. А., Бучило Н. Ф, Гунибский М. Ш., Лихин А. Ф, Пржиленский В. И.

Под редакцией доктора философских наук, профессора О. В. Малюковой.

В коллективной монографии, созданной ведущими учеными кафедры философских и социально-экономических дисциплин Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА), специалистами в области современной логики, предпринято исследование проблем взаимовлияния и взаимодействия логики и юриспруденции. Результатом исследования становится создание не только традиционных приложений логики к праву, значимых для современного юридического образования, но и определение дальнейшего направления развития логико-правового знания с целью формирования таких междисциплинарных образований, как правовая логика, логика права, логическое право и право логики. Содержание монографии включает в себя восемь разделов, тематически соответствующих стандартному курсу логики учебника «Логика» под редакцией Л. А. Деминой: «Логический анализ языка», «Понятие», «Суждение», «Умозаключение», «Логические основы теории аргументации» и др., такое расположение материала существенно облегчает восприятие текста исследования.

Монография предназначена для научных и научно-педагогических специалистов в области как логики и философии, так и юриспруденции, для студентов бакалавриата и магистратуры, аспирантов, а также всех интересующихся проблемами логики, юриспруденции и их взаимодействия.

УДК 340:16

ББК 67.0:87.4

© Коллектив авторов, 2018

© ООО «Проспект», 2018

Демина Лариса Анатольевна,
доктор философских наук, профессор,
заведующая кафедрой философских и социально-экономических дисциплин
Московского государственного юридического университета
имени О. Е. Кутафина.
Адрес электронной почты: ldemina05@mail.ru.

Введение. Логика и право: общие истоки, трудная судьба и перспективное будущее

Я не тешу себя иллюзиями, что развитие логической мысли окажет очень существенное влияние на установление нормальных человеческих взаимоотношений; но я убежден, что более широкое распространение логических знаний может способствовать ускорению этого процесса.
Ибо, с одной стороны, внося в своей собственной области точность и единство в значения понятий и подчеркивая необходимость такой точности и единообразия во всякой другой области, логика создает возможность лучшего взаимопонимания между теми, кто к этому стремится. С другой стороны, совершенствуя и уточняя орудия мысли, она развивает в людях критические способности, а это делает менее вероятной возможность сбить их с толку…

А. Тарский. Введение в логику
и методологию дедуктивных наук1

Обращаясь к теме соотношения логики и права, мы поневоле вынуждены углубиться в историю возникновения логики как науки, выявить, исходя из каких внутренних и внешних запросов рождается логика как наука и как модифицируется ее образ на протяжении более чем двухтысячелетнего ее развития. Вопросы, которые ставит и стремится решить логика, следующие. Что такое правильное мышление? В чем состоит разница между правильным и ошибочным умозаключением? Каковы способы обнаружения ошибок в доказательствах? В центре внимания логики стоит проблема обоснования результатов нашего мышления. В логике мы не исследуем, почему люди думают определенным образом, а формируем правила, следуя которым можно установить, является ли некоторое рассуждение состоятельным и непротиворечивым. А для чего нам нужно следовать этим правилам? Почему бы не мыслить непоследовательно и противоречиво? Ответ здесь может быть только один: для получения истины. Если мы стремимся к тому, чтобы наше мышление было не пустым времяпрепровождением, а эффективным процессом, позволяющим получать истинные знания о мире, мы должны следовать правилам этого процесса, а следовательно, правилам логики. Очевидно, именно это имеется в виду, когда в повседневной жизни по разным поводам говорят: «Это логично».

Мыслить логично — значит мыслить по заранее заданным правилам. Логика лишь оформляет результаты нашего мышления, а содержание задается нами самими. Наша общественная жизнь на всех уровнях регулируется определенными нормами и правилами, неумение или нежелание следовать которым ведет к асоциальному поведению. Где же вырабатывается сам навык «следования правилу»? Во-первых, конечно, в процессе воспитания, а во-вторых, в процессе обучения. И лишь затем, овладев умением построения «идеальных конструкций», т. е. мысленного проектирования, человек в состоянии планировать и конструировать свою индивидуальную и социальную жизнь. Развитие интеллектуальных познавательных структур в мышлении ребенка происходит в процессе изучения целого ряда дисциплин, особенно здесь следует выделить математику и иностранные языки (в идеале — так называемые мертвые языки, например латынь), но первостепенная роль принадлежит логике. Логика в силу своего предмета выступает как квинтэссенция наук, вырабатывающих структуры правильного, формального, конструктивного мышления.

Кроме того, хотелось бы отметить, что, имея ярко выраженную регулятивную функцию, логика является важнейшим механизмом развития и функционирования культуры. В самом деле, если мы внимательно всмотримся в историю европейской философии и культуры в целом, то увидим, насколько она детерминирована аристотелевской логикой, лежащей в ее основе. Современность дает нам другие типы логик: модальные и интенсиональные, временные и паранепротиворечивые. Но в каком бы направлении ни шло развитие логики как науки, требование о наличии логической культуры как важнейшей характеристике образованного человека остается неизменным.

Огромную роль в процессе любой интеллектуальной деятельности играют доказательства и опровержения. Доказать — значит убедить в истинности своей точки зрения. Опровергнуть — значит найти убедительные аргументы, обосновывающие ложность или недоказанность какой-либо мысли. При этом мы должны уметь находить ответы на следующие вопросы. Правильно ли построено рассуждение? Если нет, то в чем ошибка? Законно ли данное доказательство? Достаточно ли приведено аргументов в подтверждение (или опровержение) того или иного положения? Правильно ли выбраны аргументы? Следует ли из них доказываемый тезис? Умение обнаруживать и квалифицировать логические ошибки в рассуждениях, видеть логические и софистические уловки, используемые в спорах и полемике, важно и в повседневной жизни, в деловой, юридической практике, в общественной и политической деятельности.

Обращаясь к соотношению логики и права, прежде всего необходимо выделить деонтическую логику как одну из систем модальной логики. К деонтическим высказываниям относятся высказывания, которые являются носителями разнообразных норм. Заметим попутно, что и сама логика является нормативной наукой, регулирующей мышление посредством оппозиций «истина — ложь», «правильно — неправильно». К деон­тическим модальностям относятся такие термины, как «разрешено», «запрещено», «обязательно» и их разновидности. История развития деонтической логики связана с именами Г. Лейбница, И. Бентама, Э. Мали. Ощутимый импульс исследованиям в области логики норм был дан работами Г. Х. фон Вригта (50-е гг. ХХ в.).

Возможность или невозможность определения нормативного высказывания как имеющего или не имеющего истинностное значение является фундаментальной философской проблемой, породившей дискуссию среди логиков и философов. Начало дискуссии о возможности логики норм положил датский философ и логик Й. Йоргенсен. Поставленная им проблема вошла в историю логики под названием «дилемма Йоргенсена». Сущность ее заключается в следующем. Логическое следование принято определять в терминах истины (лжи) и несовместимости: заключение следует из множества посылок, если и только если истинность посылок несовместима с ложностью заключения. Императивы же не обладают истинностным значением, поэтому они не могут быть имплицированы из других предложений и, следовательно, не могут быть заключениями логических выводов. А вот другое изложение этой же проблемы в трактовке Г. Х. фон Вригта: «Трудность философского характера, связанная с понятием “логика норм”, заключается в следующем. Предполагается, что логику интересуют такие отношения, как следование (логическое следствие) или совместимость и несовместимость сущностей, которые она изучает. Что означают эти отношения, наиболее естественно объясняется с помощью понятия истины и различных истинностно-функциональных понятий. Например, то, что одно логически следует из другого, “означает”, по-видимому (нечто вроде того), что если последнее истинно, то первое тоже должно быть истинным… Однако среди философов существует распространенное, если даже не всеми разделяемое, мнение, согласно которому нормы не имеют истинностного значения, не являются ни истинными, ни ложными. Значит, по меньшей мере сомнительно, могут ли нормы иметь “логику”, — можно ли, например, говорить, что одна норма логически следует из другой нормы… Эти мыслители относили нормативные рассуждения к “атеоретическим”, а иногда даже говорили, что они “бессмысленны”. Нормы уподоблялись императивам, суждениям-оценкам, восклицаниям, то есть сущностям, о которых нельзя вполне ясно сказать, что они имеют истинностное значение»2. Г. Х. фон Вригт первым высказал мысль о том, что логическое рассуждение может выходить за пределы истины и при этом оставаться логическим рассуждением. Логика имеет более широкие пределы, чем истина. «Деонтической логике часть ее философского значения придает тот факт, что нормы и оценки хотя и исключаются из области истины, являются все же субъектами логического закона. Я знаю, что некоторые приветствовали такое расширение логической области за пределы истины как удовлетворительное решение проблемы. Это, по-видимому, согласуется также и с точкой зрения, безотчетно принимаемой подавляющим большинством пишущих по вопросам деонтической логики со времени возрождения проблемы в начале 1950 годов»3.

Дилемма Йоргенсена на самом деле имеет достаточно простое решение: в такого рода высказываниях следует различать императивный и дескриптивный факторы. Дескриптивный фактор может быть выделен из императива и представлен в виде обычного высказывания, которое может быть оценено как истинное или ложное. Если норма ничего не описывает, поскольку содержит лишь регулятивы человеческого поведения и потому не может быть носителем истинностных оценок, то описание нормы вполне может быть оценено как истинное или ложное. Например, из императива «запрещено курить» можно вывести в смысле классической логики высказывание «руководство университета запретило курение на территории учебного заведения», из чего выводится частное высказывание «профессору Семенову запрещено курить на территории университета».

К сожалению, можно отметить, что специалисты со стороны логики до сих пор недостаточно уделяют внимания деонтической логике и ее применению в правоведении, а юристы не только не уделяют внимания формальному исследованию нормативных понятий, используемых в их дисциплинах, но даже пытаются остаться в стороне от революционных изменений в методологии как точных, так и эмпирических наук, на что, в частности, обращают внимание известные аргентинские философы права К. Э. Альчуррон и Е. В. Булыгин4. В сфере права методологические исследования, отмечают указанные авторы, все еще остаются на уровне «недоразвитости» и очень мало было сделано для того, чтобы извлечь пользу из понятийного аппарата, созданного учеными, работавшими над основаниями математики или физики.

Конечно, наука о праве имеет свои особые черты — это нормативная наука, отличная от точных и эмпирических наук. Но в то же время, на наш взгляд, не следует науку о праве сближать с наукой о нравственности. Системы морали крайне трудно зафиксировать, четко определить их содержание, в них нет «законодателя», который четко формулировал и фиксировал бы моральные нормы в официальных текстах. Правовые нормы имеют значительное преимущество перед моральными: их легче установить, они созданы людьми сознательно и зафиксированы в письменной форме. Мы считаем, что в перспективе исследования правоведов и логиков должны сблизиться на основе современной деонтической логики. Но, как отмечают упомянутые нами аргентинские философы права, «хотя философы права и юристы любят упоминать логику, мало кто из них занимался этой наукой, многие остановились на Аристотеле… Имена таких корифеев, как Буль, Фреге, Рассел или фон Вригт, мало известны юристам. Но именно эта современная логика, созданная ими и их сподвижниками, является необходимым инструментом для анализа концептуального аппарата юридической науки»5.

Мы надеемся, что работы, представленные в нашем сборнике, будут способствовать сближению логики и права.

Демина Лариса Анатольевна,
доктор философских наук, профессор, заведующая кафедрой философских и
социально-экономических дисциплин Московского государственного
юридического университета имени О. Е. Кутафина.
Адрес электронной почты: ldemina05@mail.ru.

Логика и язык: введение юридического измерения

Человек отличается от животного тем, что он способен использовать знаки. Причем речь идет не только о тех знаках-индексах, которые находятся в причинно-следственных отношениях с предметами (дым — указатель огня), — их могут улавливать и высшие животные, но прежде всего о знаках-символах, которые лишь конвенционально «привязаны» к предмету. Использование таких знаков требует уже определенного уровня абстракции, чтобы за любым словом-знаком уметь увидеть некоторый предмет, чтобы быть способным передавать необходимую информацию и общаться друг с другом. Знак не несет в себе ни грана вещи, но он материален; он заместитель вещи, предмета. Именно найдя такой заместитель, человек становится подлинно человеком, т. е. разумным существом, homo sapiens. Можно согласиться с Ч. У. Моррисом, одним из создателей семиотики как науки, когда он утверждает: «Человеческая цивилизация невозможна без знаков и знаковых систем, человеческий разум неотделим от функционирования знаков — а возможно, и вообще интеллект следует отождествить именно с функционированием знаков»6. Однако проект построения общей теории знаковых систем, как это виделось его авторам, на наш взгляд, далек от реализации, да и вряд ли она возможна вообще, учитывая специфичность поставленных задач. «Семиотика, как пишет Ю. С. Степанов, находит свои объекты повсюду — в языке, математике, художественной литературе, в отдельном произведении литературы, в архитектуре, планировке квартиры, в организации семьи, в процессах подсознательного, в общении животных, в жизни растений…»7 Разнородность объектов исследования делает сомнительной возможность «унификации» науки на основе семиотики, как это виделось тому же Ч. У. Моррису, возможность преодоления посредством семиотики противоположностей формальных, гуманитарных и естественных наук. Но что не вызывает сомнения — это успешность семиотического подхода к анализу языка и шире — к анализу знаковых систем, рассматриваемых как носители информации (информационные системы).

Семиотика — это наука, изучающая вещи и свойства вещей в их функции служить знаками (по определению Ч. Морриса), и так как любая наука использует знаки и выражает свои результаты с помощью знаков, то семиотика призвана служить инструментом всех других наук. Именно это качество семиотики представляется для нас наиболее привлекательным: ее методологический аспект; семиотика как методология исследования человеческого познания. Учитывая тот факт, что язык в XX в. превращается в одну из центральных, а может, и просто в центральную философскую проблему, учитывая, что почти все науки о человеке заново открывают языковые аспекты своего предмета, в семиотике мы находим весьма ценные методы и принципы, на которых должно базироваться любое исследование языка.

Исследования естественного языка являются традиционной областью приложения совместных усилий логики и лингвистики. В целом же естественный язык можно рассматривать и более широко — как сферу пересечения интересов философии и лингвистики, так как, обращаясь к анализу языка, мы не можем избежать таких вопросов, как соотношение языка, мышления и действительности, объяснение человеческой способности познания мира и раскрытие механизмов такого познания. И все эти вопросы уходят своими корнями в исследование природы языка. При этом важно отметить, что в философском представлении язык рассматривается не как простое средство коммуникации, но как явление, что, возникнув из потребностей общественной практики, стало средством выделения признаков объектов действительности, «кодирования» и обобщения их, т. е. превратилось в систему, позволяющую сформулировать любое отвлеченное отношение, любую абстрактную мысль. Язык как средство выражения мысли становится в то же время средством ее построения, средством углубления и развития абстрактного мышления, что, в свою очередь, позволяет перейти от неполного и неточного знания к более полному и точному.

Но интерес к языку со стороны логики и философии, с одной стороны, и лингвистики — с другой, шел до определенного времени как бы с разных сторон. Так, для логиков и теоретиков науки на первый план выступали формально-структурные аспекты построения языка, причем сам естественный язык рассматривался как недостаточно строгий и в силу этого не являющийся идеальным орудием мышления. Для традиционной же лингвистики, наоборот, наиболее важным представлялось изучение реального многообразия существующих языков. Можно сказать, что лингвистика до появления работ Ф. де Соссюра, положившего начало системному анализу и структурному изучению естественного языка в современном понимании этих принципов научного познания, оставалась во многом наукой эмпирической.

Одним из наиболее значимых философских событий ХХ в. явился так называемый лингвистический поворот, осуществленный аналитической философией и выразившийся в провозглашении языка не только средством, но и единственным подлинным объектом философского анализа. Наиболее характерным для уже довольно продолжительного времени, прошедшего с тех пор, было интенсивное применение точных, разработанных в основном в современной логике средств и методов анализа языка. Развитие логических теорий, появление множества новых направлений логических исследований, разработка средствами логики искусственных языков для решения определенных практических и теоретических задач не могли не затронуть исследования естественного языка. Раскрытие многолинейных аналогий между этими языками, перенесение методов и процедур логического исследования на контексты естественного языка и наоборот существенно обогатили не только собственно логику и лингвистику, но и теорию познания. Накопленный опыт, связанный как с успехами, так и с неудачами формализации естественного языка, способствует обретению более ясного понимания природы языка, его роли в человеческом познании и коммуникации и в конечном счете построению научной теории языка.

Уже в рамках логико-семантического анализа языка намечается сдвиг в сторону учета прагматических факторов, хотя основы подобного интереса были заложены еще в концепции Г. Фреге, выделившего особые косвенные контексты в противоположность контекстам прямой речи. В его понимании это предложения, которые образуются при передаче чужого мнения, содержащие такие выражения, как «А думает (полагает, ожидает, надеется, вспоминает), что…». Специфика такого рода контекстов состоит в том, что в них имеет значение не только истинность или ложность мысли, содержащейся в придаточном предложении, но также смысл этого предложения и входящих в него терминов, так как от этого зависит интерпретация контекста в целом. Проблема интерпретации текстов, высказываний, норм имеет весьма существенное значение для юридической теории и практики.

Б. Рассел для обозначения таких контекстов ввел понятие «пропозициональное отношение» (или установка), согласно которому в предложении выделяются и как бы противополагаются две части: постоянное ядро (пропозиция) и подвижная часть предложения (то, что соответствует установке).

Поиск адекватной формы контекстов с пропозициональными установками тесно связан с выяснением роли референтных выражений в них и установлением критериев взаимозаменимости такого рода терминов в данных контекстах. Философская значимость данного вопроса неоднократно подчеркивалась: отвечая на вопрос: «Что обозначают сингулярные термины?» — мы определяем онтологию языка; а отвечая на вопрос: «Как они осуществляют свою референцию, какими способами выделяют объект?» — мы решаем гносеологические проблемы, тем более когда речь идет о контекстах, в которых должна учитываться роль субъекта высказывания. Таким образом, в решении, казалось бы, технических вопросов (тот же критерий тождества) любой исследователь опирается на те или иные онтологические и гносеологические предпосылки.

На нарушение принципа подстановки кореферентных выражений в контекстах знания, веры, мнения указывал, в частности, У. Куайн, из чего он сделал вывод о необоснованности квантификации в таких контекстах, которые он назвал «референциально непрозрачными»8.

Референциальная непрозрачность не только ведет к невозможности взаимоподстановки тождественных в силу нереферентного вхождения сингулярных терминов, но и разрушает квантификацию: кванторы, в сфере действия которых находится референциально непрозрачная конструкция, не соотносятся с переменными внутри конструкции, так что эти переменные не имеют стандартной референтной интерпретации (проще говоря, не соотносятся с конкретными объектами принимаемой в данном языке онтологии).

Проблема тождества кореферентных сингулярных выражений при подстановке в контекст пропозициональной установки должна рассматриваться как с синтаксической позиции (со стороны предложения), так и со стороны пропозиций. Важно не только сохранить истинностное значение предложения при подстановке, но и сохранить смысл высказывания. Это непосредственно ставит вопрос о синонимии имен и дескрипций, их тождестве по смыслу.

На уровне логико-семантического анализа языка проблема противоречивости текста и языковых аномалий ставится как проблема неоднозначности в прочтении и понимании ряда контекстов естественного языка. Применительно к рассматриваемым референциально непрозрачным контекстам (к которым может быть отнесена значительная часть юридических контекстов) предлагается ввести различие широкого и узкого контекста, что поможет уточнить предмет анализа. Под широким контекстом будем понимать все высказывание в целом, а под узким контекстом — лишь его часть, которая может быть выражена либо придаточным предложением, либо даже отдельным сингулярным термином. Так, в предложении «Петр считает, что Брут был убийцей Цезаря», узким контекстом будет «Брут был убийцей Цезаря», широким контекстом — все предложение.

Погружение узкого контекста в широкий может привести к изменению истинностного значения предложения в целом. Узкий контекст является референциально прозрачным, сингулярный терм (под которым мы понимаем имя собственное или определенную дескрипцию) в него входит референтно, при этом достигается референтность указания (например, «число планет Солнечной системы равно девяти»; «Брут был убийцей Цезаря»), но при погружении такого предложения в широкий контекст мы можем получить ложь («Необходимо, что число планет Солнечной системы равно девяти») или же референциально непрозрачное предложение, которое превращается в ложное при подстановке: «Петр знает, что Брут был убийцей Цезаря», — истинное предложение, но при подстановке вместо имени Брут кореферентного имени Юний мы можем получить ложное предложение «Петр знает, что Юний был убийцей Цезаря», так как Петр может не знать, что оба этих имени обозначают одно и то же лицо.

Механизм погружения узкого контекста в широкий осуществляется либо с помощью кавычек (в контекстах цитирования), либо посредством использования модальных и интенсиональных операторов (в случае модальных контекстов и контекстов с пропозициональными установками). В результате такого погружения мы получаем референциально непрозрачный контекст. При исследовании таких контекстов необходимо обратить внимание как на структуру самого контекста, так и на условия вхождения в него сингулярного термина9.

Важно провести еще одно различие. Необходимо различать референциальную прозрачность (или непрозрачность) самого контекста и референтность (или нереферентность) вхождения сингулярных терминов в такие контексты. Это различие является существенным, так как референциально непрозрачные контексты могут содержать сингулярные термины, входящие референтно.

Кроме того, в контекстах с определенными дескрипциями необходимо учитывать область действия дескрипции (на что было обращено внимание Б. Расселом). Если доказаны единственность и существование референта дескрипции, то можно игнорировать ее область действия и рассматривать ее как имя собственное. Если же к данной формуле применяется еще какая-либо логическая операция, например отрицание или оператор модальности, то необходимо говорить уже о вторичном вхождении дескрипции, при котором она будет иметь узкую область действия, т. е. не всю формулу, а ее часть.

При использовании логико-семантических методов становится возможным четко разграничить референтное и нереферентное вхождение сингулярного термина (что соответствует смыслу термина) и избежать парадоксов при интерпретации. Такое разграничение играет важную роль и в контекстах пропозициональных установок, формальное выражение которых мы находим в системах интенсиональной логики.

Рассмотрим такой парадокс: Петр думает, что Цицерон был лысым, и Петр не думает, что Туллий был лысым.

В качестве исходного возьмем референциально непрозрачный контекст:

(1) Петр думает, что Цицерон был лысым (= Fc)

и тождество:

(2) Туллий = Цицерон (t = c).

Из (1) и (2) можем получить ‘$х (t = x & Fx)’ на основе подстановки ‘$х Fx’ вместо ‘Fc’ (такая подстановка возможна, так как выражение ‘$х Fx’ — «существует такой х, что Fx» — выполняется как для термина ‘с’, так и для термина ‘t’).

Таким образом, получаем непротиворечивое высказывание:

(3) $х (Туллий — то же самое лицо, что х, и Петр думает, что х был лысым).

Этот контекст выражает мысль о том, что мнение Петра относится к определенному человеку независимо от того, под каким именем Петр его знает (каков способ его указания, т. е. смысл используемого термина).

В контекстах пропозициональной установки при определенной их интерпретации, которая является de re — интерпретацией, выполняется закон взаимозаменимости, но, правда, пока только для собственных имен. Вопрос в отношении определенных дескрипций представляется нерешенным, хотя можно предположить, что на них это правило распространить нельзя.

Выводы, к которым мы приходим, следующие: уточнение условий референциальности сингулярных терминов позволяет нам проследить связь референциальности контекста в целом со способом вхождения и типом используемого сингулярного термина. Используя методы логико-семантического анализа, мы можем добиться прозрачности» части из референциально непрозрачных контекстов — модальных и интенсиональных, что говорит о том, что понятие референциальной непрозрачности является подвижным, не зафиксированным жестко за каким-либо классом контекстов. Неопределенность референции не означает ее отсутствия; уточнение осуществляемой в данном контексте референции и фиксирование объекта указания позволяют достичь прозрачности в прочтении и понимании контекстов и избежать парадоксов.

С другой стороны, необходимо учитывать следующее: контексты с пропозициональными установками (знания, мнения, веры) являются уже не просто неэкстенсиональными, но существенно интенсиональными, в которых происходит пересмотр понятия самого предмета-референта языковых выражений (возникает его «смысловая нагруженность») и значительно большую роль играет сам способ построения выражения и вхождения в него тех или иных терминов. При интерпретации такого рода контекстов мы должны учитывать, а точнее вводить в саму интерпретацию, субъекта с его установками.

Рассмотрим еще один круг проблем, возникающих при интерпретации контекстов с пропозициональными установками на примере, введенном в обиход У. Куайном, и широко используемым с тех пор во многих работах, посвященных данной теме10.

Допустим, что некто по имени Ральф увидел какого-то человека при подозрительных обстоятельствах, из чего он сделал вывод, что этот человек — шпион:

(1) Ральф верит, что человек в коричневой шляпе — шпион.

Допустим, что Ральф видел кого-то несколько раз на пляже, знает, что это местный житель, вполне уважаемый человек. Тогда можно сформулировать другое предложение:

(2) Ральф не верит, что человек, которого он видел на пляже, шпион.

Но Ральф не знает, что это одно и то же лицо, человек по имени Орткат. Подставив вместо дескрипций кореферентное им имя Орткат, получаем противоречивые предложения, выражающие мнение Ральфа:

(3) Ральф верит, что Орткат — шпион;

(4) Ральф не верит, что Орткат — шпион.

Если исходить из предпосылки, что собственное имя всегда обозначает реального индивида (и, следовательно, мнение Ральфа относится к конкретному индивиду), то следует принять определенную интерпретацию контекста мнения, что дает право записать предложения (3) и (4) в следующей форме:

(5) $х (Ральф верит, что х — шпион);

(6) $х (¬(Ральф верит, что х — шпион)).

Высказывание формы (5) будет истинно, если существует такой индивид, который, будучи приписанным х, обеспечит истинность микроконтекста «х — шпион» в мире веры Ральфа. Иначе говоря, этот индивид должен входить в экстенсионал предиката «быть шпионом» в этих мирах.

Высказывание формы (6) истинно, если такой индивид при подстановке превращает в ложь микроконтекст «х — шпион» в мирах веры Ральфа.

Но так как Орткат и есть тот самый индивид, который обеспечивает истинность выражений (5) и (6), то можно записать:

(7) $х (Ральф верит (х — шпион) & $у (¬(Ральф верит (у — шпион) & (х = у)).

Таким образом, получено явно противоречивое высказывание. Но, может быть, источником противоречия была замена определенных дескрипций собственным именем? Попробуем записать предложения (1) и (2) в формальной интерпретации:

(8) $х ВR ((х — человек в коричневой шляпе) & (х — шпион));

(9) $х ВR ((х — человек, которого Ральф видел на пляже) & ¬(х — шпион)).

Знак «ВR» в данном случае означает веру Ральфа. Введя дескрипцию в область действия оператора веры, получаем интерпретацию de re, которая в контексте мнения необязательно предполагает реальное существование индивида, описываемого дескрипцией. Скорее это будет не индивид, а индивидуализирующая функция в духе Я. Хинтикки, которая может быть и не определена для актуального мира. Может быть также несколько индивидов, удовлетворяющих (8) и (9), здесь нет гарантии единственности.

Если стремиться к тому, чтобы индивиды, удовлетворяющие всем рассматриваемым выражениям, имели определенные свойства (обусловленные верой субъекта установки — Ральфа) в действительном мире, т. е. чтобы речь шла о действительном индивиде, необходимо вывести дескрипцию за пределы пропозициональной установки, для чего использовать широкую область действия дескрипции. Тогда получаем следующую формальную интерпретацию мнений Ральфа:

(10) $х [(х — человек в коричневой шляпе) & ВR ((х — человек в коричневой шляпе) & (х — шпион)) & $y [(y — человек, которого Ральф видел на пляже) & ¬ВR ((y — человек, которого Ральф видел на пляже) & (y — шпион))] & x = y].

Данная интерпретация является de dicto и хотя выглядит более удовлетворительной — мы говорим о реальном индивиде — но, поскольку мы хотим, чтобы этот индивид не только существовал в действительном мире, но и удовлетворял противоречивым мирам веры Ральфа, то, учитывая множественность возможных дескрипций индивида, операцию выведения дескрипции за пределы пропозициональной установки можно повторять до бесконечности и, главное, перед нами встает проблема интенсионального тождества данных, определенным образом охарактеризованных, объектов. На каком основании делается заключение, что х = у? Здесь необходимо учитывать тождество по смыслу, а смысл задается тем, во что верит субъект пропозициональной установки.

Таким образом, чисто семантическими методами не удается свести воедино и мнения субъекта пропозициональной установки (Ральфа), и утверждение, что речь в разных предложениях, с которых начинался наш пример, идет об одном и том же индивиде.

Поэтому в дополнение к уже предложенным методам введем различие в понимании терминов, которое существенно для непрозрачных контекстов. Будем говорить о прозрачном и непрозрачном понимании индивидных терминов, входящих в контексты, передающие мнение, веру, представления тех или иных субъектов. Для такого разграничения помимо субъекта пропозициональной установки (и, соответственно, его понимания) необходимо учитывать роль «говорящего» (назовем его так), то есть того, кто передает чье-то мнение. По крайней мере в письменном изложении читатели всегда имеют дело с передачей чьего-то мнения, и именно факт передачи ставит перед ними задачу поиска критериев адекватности.

Прозрачным пониманием имени будем называть такое употребление, при котором имя принадлежит «говорящему», а субъект установки, имея в виду то же самое лицо, может называть его другим именем. Если же используется только именование субъекта, то речь идет о непрозрачном понимании имени.

Аналогично и для дескрипций, только в этом случае можно дополнить анализ тем, что будем считать, что широкая область действия дескрипции соответствует прозрачному пониманию, а узкая — непрозрачному (поскольку при этом дескрипция находится в области действия интенсионального оператора веры). В последнем случае возникает проблема реального существования, которая при таком прагматическом подходе формулируется как проблема «согласия»: признается ли «говорящим», что суждение, высказанное кем-то, относится к реальному миру?

Таким образом, в анализ непрозрачных контекстов естественного языка вводятся определенные прагматические параметры, отражающие соответствующие аспекты смысла, — это мир «говорящего», который отождествляется с реальным миром и референциальность или нереференциальность обозначающих выражений, которая оценивается именно с точки зрения этого мира. При этом ничто не мешает рассматривать прозрачное понимание как de re — интерпретацию контекста, а непрозрачное, принадлежащее субъекту установки, — как de dicto — интерпретацию, что соответствует смыслу термина de dicto, — это аргументация «к речи», т. е. передача чужого мнения.

Введение мира «говорящего» дополнительно подтверждает характер контекстов пропозициональных установок как косвенных контекстов, т. е. контекстов, в которых передается мнение или убеждение некоторого субъекта, но с позиции неявно присутствующего «объективного наблюдателя», или «говорящего».

Рассмотрение различных ролей «говорящего» и субъекта пропозициональной установки как существенных для верной или неверной интерпретации высказывания характерно для теорий, ориентирующихся на понимание смысла и референции как характеристик высказывания, утверждаемых в результате некоторого речевого акта, т. е. для прагматических теорий языка. Это способствует более адекватному пониманию и анализу естественного языка, так как в этом случае необходимо учитывать как контекстуальную, так и внеконтекстуальную соотнесенность языковых выражений, их смысловые детерминации.

В результате можно сформулировать несколько дополнительных прагматических требований, которые необходимо учитывать при анализе контекстов с пропозициональными установками.

(I) Присоединяется или нет «говорящий» к референции субъекта пропозициональной установки при передаче его мнения.

Если данное требование выполняется, то тогда имеется полная референция: и в мире субъекта установки, и в мире «говорящего». Тогда можно различать предложения с реальной и ирреальной дескрипцией, например отличить высказывание «Ральф считает, что человек в коричневой шляпе — шпион» (с реальной дескрипцией и полной референцией) от высказывания «Ральф считает, что некий зеленый инопланетянин по ночам сообщает ему важную информацию» (в котором референция ограничивается миром субъекта установки).

(II) В случае если первое требование выполняется и выражение имеет полную референцию, то важно различать, присоединяется ли «говорящий» к наименованию, которое дает предмету субъект пропозициональной установки, или заменяет его на свое.

При выполнении этого требования становится возможным отличать предложения типа приведенного выше «Ральф считает, что человек в коричневой шляпе — шпион» от предложения «Ральф считает, что Орткат — шпион». В последнем предложении «говорящий», присоединяясь к референции субъекта установки, заменяет его дескрипцию на известное ему имя (которое может быть неизвестным субъекту установки).

Иногда в косвенной речи используются кавычки, чтобы показать своеобразное отстранение «говорящего» от авторства именования, например можно представить такое высказывание: «Иван Бездомный считает, что вчера на Патриарших прудах он повстречал “знакомого Понтия Пилата”».

Вывод, который вытекает из приведенных требований (I) и (II), состоит в том, что в предложениях, содержащих пропозициональные установки и интерпретированных de dicto (т. е. в модусе передачи чужой речи, чужого мнения), сингулярные термины могут иметь как референцию «говорящего» (референцию в актуальном мире), так и референцию субъекта установки (ограниченную референцию).

Различие в типах референции является следствием различных способов выделения объекта-референта, оно зависит от того, кому принадлежит референция и в каком из возможных миров осуществляется. Понятие смысла в таких контекстах релятивизируется относительно субъектов высказывания, ситуации передачи высказывания (речевого акта), роли «говорящего» и возможного мира.

При анализе контекстов с пропозициональными установками следует иметь в виду (исходя из сформулированных нами различий), что использование в таких контекстах собственного имени (а не дескрипции, т. е. термина с явно выраженным дескриптивным содержанием) может служить указателем на то, что автором номинации может быть не субъект установки, а «говорящий».

В этом случае допустимо использовать de re — интерпретацию и de re — понимание. При таком прозрачном понимании становится возможным и достижение определенной прозрачности изначально референциально непрозрачного контекста. Так, «Ральф думает, что Орткат — шпион» может быть выражено иначе: «Ральф думает про Ортката, что он — шпион». Нетрудно заметить, что в последнем случае речь идет о прозрачном понимании глагола «думать», что позволяет применять к нему более строгие методы логико-семантического анализа. Различие прозрачного — непрозрачного понимания и связи с ним другого различия — de re и de dicto интерпретации помогает лучше понимать философский смысл тех или иных аналитических методов, их гносеологические предпосылки11.

В случае прозрачности понимания установки, использования L-детер­минированных десигнаторов, de re — интерпретации достигается прозрачность в прочтении самого контекста, его референциальное истолкование, что соответствует реалистическому взгляду на мир и на взаимосвязь языка и мира. Эти методы, в принципе, решают задачи, поставленные в русле аналитической философии, — сведение проблемы смысла к анализу референции и условий истинности высказывания. Но чем больше сложность и неоднозначность контекста, тем более при его анализе возрастает роль рациональных начал, а это тесно связано с интенсиональными, универсалистскими подходами, указывает на связь языка не только с эмпирией мира, но и с фондом знаний субъекта, и, как показывает проведенное небольшое исследование (на примере У. Куайна), с прагматической ситуацией произнесения.

Таким образом, показано, что контексты с пропозициональными установками (знания, мнения, веры) являются референциально непрозрачными, в них не выполняются принципы классической теории референции: принцип взаимозаменимости и принцип предметности. Поэтому понятие смысла в такого рода контекстах, интенсиональных по своей природе, начинает играть гораздо более существенную роль, нежели в экстенсиональных языках. В них возникает проблема тождества по смыслу, а смысл зависит от субъекта пропозициональной установки (во что он верит, чего желает, что знает). Сохранение смысла при интерпретации пропозициональных установок выходит на первый план; для решения этой задачи предлагаются специальные логико-семантические методы, в частности метод разграничения широкого и узкого контекста (и исследование связанных с ним проблем изменения смысла, возникающих при погружении узкого контекста в широкий), метод определения области действия дескрипции (для контекстов, содержащих определенные дескрипции), de re и de dicto интерпретация.

Целью использования данных методов является разграничение референциального (обозначающего предмет) и нереференциального вхождения сингулярного термина, с тем чтобы избежать парадоксов смысла при интерпретации. Уточнение условий референциальности сингулярных терминов означает поиск критериев адекватности интерпретации и понимания смысла и значения (референции, отнесенности к объекту) как отдельных терминов, так и контекста в целом. Следовательно, это связано с референциальностью самого контекста и с возможностью его прозрачной (указывающей на объект) интерпретации. Для достижения прозрачности понимания непрозрачных контекстов необходим также учет прагматических требований к интерпретации, выражающихся в предложенном разграничении ролей субъекта пропозициональной установки и интерпретатора. В этом случае, как показано, достигается как контекстуальная, так и внеконтекстуальная соотнесенность языковых выражений, смысл релятивизируется относительно субъектов высказывания, интерпретатора, ситуации передачи высказывания (речевого акта), возможного мира.

Вывод, следующий из предложенного анализа пропозициональных установок, состоит в том, что чем выше сложность и неоднозначность контекста, тем более при его анализе возрастает роль подходов и методов, связанных с интенсиональными, смысловыми сторонами языка, а также с учетом прагматических факторов, указывающих на роль субъекта высказывания, фонда его знания, его установок, функции интерпретатора и интерпретации. Здесь уже обозначен переход к функционально-инструменталистским концепциям смысла, рассматривающим смысл как способ его употребления в языке.

Эта тема возникает еще в логике схоластов, в различении ими модуса и диктума. Она находит продолжение у Р. Декарта12, который считал, что одни мысли представляют собой образы вещей, другие же включают и нечто кроме этого. Это некоторые сопутствующие образам вещей мысли, которые возникают, когда человек что-то утверждает или отрицает, желает, чувствует (это чувства или представления, которые Р. Декарт называет модусами мышления)13. Таким образом, в представление о модусе Р. Декарт вводит не только ментальные категории, но и сферу чувств — «пропозициональные страсти», как назвал их З. Вендлер14.

Проблема модуса как способа высказывания разрабатывается также Э. Гуссерлем, когда он различает в интенциональном акте помимо его предметной направленности (референции) и смысла еще и качество или модус, способ данности.

Понятие качества, выделенное Э. Гуссерлем, представляется весьма интересным и плодотворным в перспективе исследований как естественного языка и способов его функционирования, так и логико-гносеологического анализа его познавательных функций. Например, в качестве различных модусов познавательных актов рассматриваются акты воображения, фантазии или же простые восприятия, акты (и соответствующие выражения), в которых отражаются воля, желания, суждения, уверенность или неуверенность и прочие человеческие субъективные состояния15.

Таким образом, в учениях о модусах и качествах как способах речи (ибо здесь мы действительно обращаемся уже не к абстрактной структуре языка, а к его живому функционированию), о пропозициональных установках и косвенных контекстах намечается одна из основных линий прагматических исследований смысла. Заметим, что с философской позиции это наиболее интересная линия, так как при этом поднимаются важные гносеологические вопросы природы знания, мнения, убеждения, их выражения и «сообщаемости» другим.

Предложения с эпистемическими операторами («знает», «верит» и т. п.) являются частными случаями пропозициональных установок, т. е. отношений человека к положению дел. Постепенно анализ центральных понятий эпистемологии смыкается с исследованиями естественного языка — ранее всего это нашло отражение в работах Дж. Э. Мура, Л. Витгенштейна, Н. Малкольма16. Категории знания, мнения не только относятся к познанию внешнего мира, но и характеризуют вхождение окружающей реальности в субъективный мир человека, поэтому система пропозициональных установок может быть дополнена установками «субъективного знания», характеризующимися разнообразием логико-семантических типов с различным эпистемическим статусом, — это оценки, предположения, гипотезы, убеждения, взгляды и т. п. Прагматическая «надстройка» становится необходимым завершающим элементом сложного процесса познавательного конструирования.

При таком подходе мы не можем в познании отвлечься от субъективного фактора, т. е. от роли субъекта познания, интерпретатора — «человека понимающего». Интерпретация же не может быть процессом «сингулярным», она неизбежно выводит нас в сферу языка со всеми его предпосылками и конвенциями, но не только языка, а даже в большей степени языкового общения, речи, а соответственно, и в сферу коммуникации. Именно здесь мы находим новые моменты, стороны, обогащающие понятие смысла, позволяющие рассматривать смысл в более широком контексте — контексте человеческой деятельности.

«Квантификация», «интенсиональные операторы», «собственные имена» — каждое из данных понятий представляет собой целый класс проблем, и это проблемы такого рода, к которым обращались в своих исследованиях Г. Фреге и Р. Карнап, Р. Смальян, Я. Хинтикка и др. Причем не вполне ясно, содержатся ли эти проблемы в квантификации, интенсиональных операторах, собственных именах самих по себе или же возникают от их соединения (или и то и другое вместе).

Так или иначе, все поставленные проблемы связаны с именем Г. Фреге. Его выдающейся заслугой является построение не только аксиоматики логики высказываний, но и исчисления предикатов, в которое исчисление высказывания входит как часть. К его исследованиям восходят распространенные в современной логике истолкования понятий переменной, функции, предиката (как логической функции) и, что является важным для нашей проблематики, квантора. Так, Г. Фреге трактует экзистенциальный и универсальный кванторы как свойства понятий, т. е. как второпорядковые одноместные предикаты («существование есть свойство понятий»). Утверждение с квантором существования означает, что экстенсионал (область, на которой определяются переменные, универсум) соответствующего предиката не пуст; утверждение с квантором всеобщности — что этот экстенсионал совпадает с универсумом.

Обращаясь к проблеме собственных имен, Г. Фреге строит семантику имени, вводя понятия смысла и значения (отталкиваясь при этом от анализа утверждений тождества, что опять-таки связано с проблемой взаимозаменимости).

Г. Фреге, анализируя выражения естественного языка, выделяет неэкстенсиональные, в частности косвенные, контексты — то, что впоследствии становится предметом логики пропозициональных установок. Таким образом, у Г. Фреге формулируются основные понятия, нуждающиеся в дальнейшем рассмотрении.

Более того, введенные Г. Фреге в логический дискурс предметы кванторной логики, неэкстенсиональных контекстов, теории значения порождают проблемы, именно соединяясь вместе, что убедительно показал У. Куайн в своей критике модальной логики.

Заслуга У. Куайна заключается в том, что его работы доказали невозможность дать интерпретацию для квантифицированной модальной логики на базе традиционной теории именования. В качестве интерпретации он принимает объектную (или референциальную) интерпретацию, только в этом случае имеет силу принимаемый им онтологический критерий: «существовать — это быть значением квантифицированной переменной». Конечно, критерий У. Куайна ничего не говорит о существовании в действительном мире, он лишь призван ответить на вопрос, существует ли, согласно данной научной теории, референт некоторого понятия. Позицию, которую занимают квантифицированные переменные в правильно построенном выражении, он называет «позицией для собственного имени». И в самом деле, когда речь идет об экстенсиональных выражениях, например о стандартном исчислении, то именно так и интерпретируются кванторы — и это не ведет к парадоксам. Например, в учебниках по математической логике квантор всеобщности интерпретируется как связка, используемая при переводе утверждений «А верно при любом значении х». Утверждение ∀хАх истинно тогда и только тогда, когда истинно А(с), где с – конкретный предмет из универсума нашей теории, т. е. при любом фиксированном значении х. Утверждение с квантором существования $хАх истинно, если в нашем универсуме найдется хотя бы одно значение с, при котором А(с) истинно.

С точки зрения У. Куайна, квантификация в модальных (и вообще интенсиональных) контекстах ведет к антиномиям потому, что квантификация связана с референциальным аспектом языка, с его «онтологией», а модальные, интенсиональные операторы предполагают интенсиональный аспект языка.

Аналогия в рассмотрении У. Куайном собственных имен и квантифицированных переменных заключается в следующем:

1) имена являются именами внелингвистических объектов; соответственно, областью значения квантифицированной переменной будут объекты предметной области;

2) имена там, где они используются, а не упоминаются, просто указывают на обозначаемый ими предмет; использование имен является чисто обозначающим; такое использование невозможно, если сингулярный термин не называет никакого объекта.

Коренным пороком модальной логики, по мнению У. Куайна, является смешение языка и метаязыка, прямых и косвенных контекстов, употребления и упоминания имен. Происходит это из-за того, что применение модального оператора к предложениям логики дает нам предложение, говорящее уже не о «чистых референтах», а о референтах, некоторым образом охарактеризованных. Это уже не имена, а автонимно употребляемые имена имен. Для удобства вместо них можно ввести особые закавыченные имена, и тогда будет совершенно ясно, что в модальных предложениях мы фактически переходим на уровень метаязыка.

На основе данного анализа можно предположить, что квантификация в модальных контекстах указывает на принятие особой «интенсиональной онтологии», введение в качестве значения квантифицированных переменных особых «интенсиональных объектов» вместо индивидов, например индивидных концептов. Такая онтология для У. Куайна неприемлема (исходя хотя бы из принципа «не умножать числа сущностей сверх необходимого» и антиэссенциалистской установки).

Итак, мы стоим перед дилеммой: вводить интенсиональные сущности (и тем самым возвращаться к той или иной форме эссенциализма) или пересматривать (уточнять) дедуктивные методы анализа логической структуры интенсиональных контекстов? Последняя из указанных альтернатив разрабатывается в работах Е. Д. Смирновой17. При этом подходе разрабатывается семантика интенсиональной первопорядковой логики, в которой выделяются два типа предикатных и операторных знаков и разрабатывается идея двух семантически различных способов приложения функторов к аргументам. При наличии операторов абстракции кванторы рассматриваются как одноместные второпорядковые предикаты (при этом предикаты будут экстенсиональными). Такая трактовка кванторов не ведет к принятию «интенсиональной онтологии» в смысле У. Куайна. Принцип же замены равного равным в случае интенсионального вхождения индивидных терминов становится недоказуемым.

Таким образом, анализ существенно интенсиональных контекстов, к которым относятся контексты пропозициональных установок, имеет значительную теоретическую и методологическую значимость как для логики, так и для лингвистики. Поиск адекватной формы предложений пропозициональной установки связан с проблемой установления критериев взаимозаменимости в такого рода предложениях, возможностью или невозможностью получения тех или иных следствий из них, что неотделимо от вопросов квантификации, особенно в свете критиче

...