Актуальные проблемы международного частного права и международного гражданского процесса

Liber Amicorum
в честь заслуженного деятеля науки Российской Федерации,
доктора юридических наук Н. И. Марышевой

Составители и ответственные редакторы 
доктор юридических наук, профессор 
В. М. Жуйков,
кандидат юридических наук 
А. И. Щукин

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 341.9

ББК 67.412.2

А43

Одобрено секцией частного права ученого совета Института законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве Российской Федерации.

Сборник посвящен юбилею Н. И. Марышевой – выдающегося российского ученого-правоведа, внесшего большой вклад в развитие науки международного частного права и международного гражданского процесса. В книгу включены статьи, отражающие результаты исследований актуальных вопросов права, изучением которого Наталия Ивановна занимается на протяжении всей своей научной и творческой деятельности.

Законодательство приведено по состоянию на 31 октября 2109 г.

Издание предназначено для научных работников, юристов-практиков, преподавателей, аспирантов, магистрантов и студентов юридических вузов и факультетов, всех, кто интересуется данной проблематикой.

УДК 341.9

ББК 67.412.2

© Коллектив авторов, 2020

© ООО «Проспект», 2020

К юбилею Наталии Ивановны Марышевой

Жуйков В. М.,
доктор юридических наук, профессор,
исполняющий обязанности
заведующего отделом международного
частного права ИЗиСП, заслуженный юрист РФ

Щукин А. И.,
кандидат юридических наук, ведущий
научный сотрудник отдела
международного частного права ИЗиСП

To the anniversary of Natalia Ivanovna Marysheva

Zhuikov V. M.,
Doctor of Juridical Sciences, Professor,
Head, Department of Private International Law,
Institute of Legislation and Comparative Law
under the Government of the Russian Federation

Schukin A. I.,
Candidate of Juridical Sciences,
Leading Researcher, Department
of Private International Law,
Institute of Legislation and Comparative
Law under the Government of the Russian Federation

В ноябре 2019 г. юридическая общественность отметила славный юбилей заслуженного деятеля науки Российской Федерации, главного научного сотрудника Института законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве Российской Федерации доктора юридических наук Наталии Ивановны Марышевой.

Н. И. Марышеву по праву можно назвать выдающимся российским ученым-правоведом, одним из крупнейших ведущих специалистов в области международного частного права и международного гражданского процесса. Поразительно широкий спектр научных интересов юбиляра охватывает не только материальное частное право, но и вопросы процессуального права.

Окончив с золотой медалью знаменитую московскую школу № 29 имени А. С. Грибоедова в Хамовническом районе, Н. И. Марышева поступила на юридический факультет Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова, который также завершила с отличием. После окончания университета в 1952 г. Н. И. Марышева как молодой специалист по распределению была направлена в Верховный Суд Союза ССР, где она работала в должности секретаря отдела обобщения судебной практики, консультанта отдела кодификации, старшего консультанта судебной коллегии по гражданским делам. Одновременно с практической деятельностью в высшей судебной инстанции Наталия Ивановна училась в заочной аспирантуре Всесоюзного научно-исследовательского института советского законодательства (ВНИИСЗ).

В 1966 г. Н. И. Марышева под руководством научного наставника, корифея правовой науки, профессора Л. А. Лунца успешно защитила кандидатскую диссертацию на тему «Вопросы гражданского процесса в договорах о правовой помощи, заключенных Советским Союзом с другими социалистическими странами, — в практике судов и органов нотариата». В последующем Н. И. Марышева и Л. А. Лунц подготовят совместное новое издание третьей, завершающей части курса международного частного права (1976 г.), посвященной международному гражданскому процессу, — фундаментальный труд, ставший классикой отечественной юридической науки.

В 1966 г. Н. И. Марышева перешла на научную работу: она была принята в ВНИИСЗ старшим научным сотрудником сектора гражданского законодательства зарубежных стран, которым в то время заведовал профессор И. А. Грингольц (разносторонне талантливая личность). С тех пор судьба Наталии Ивановны неразрывно связана с Институтом законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве Российской Федерации, ставшим правопреемником ВНИИСЗ.

С 1995 по 2004 г. Н. И. Марышева, обладая прекрасными организаторскими способностями, приняла от А. Л. Маковского заведование созданным им в Институте отделом международного частного права. Коллектив отдела был немногочислен, но на тот момент в нем работали высококвалифицированные специалисты в области международного частного права с разносторонними научными интересами: Э. М. Аметистов, В. А. Дозорцев, Н. Г. Доронина, В. П. Звеков, Т. П. Лазарева, А. Л. Маковский, И. О. Хлестова, М. П. Шестакова. Большинство из них продолжают трудиться в отделе по настоящее время. В этот период сотрудники активно участвуют в законопроектной работе: В. П. Звеков, А. Л. Маковский и Н. И. Марышева входят в состав рабочей группы, разрабатывающей третью часть Гражданского кодекса РФ, раздел «Международное частное право»; Н. И. Марышева, В. П. Звеков, А. Л. Маковский, И. О. Хлестова трудятся над проектом закона о юрисдикционном иммунитете государства и его собственности. В тот же период в отделе под редакцией Наталии Ивановны выходит ряд сборников по различным проблемам международного частного права, содержащих труды таких известных юристов, как М. М. Богуславский, В. П. Звеков, О. Н. Садиков, Е. Т. Усенко. В 2004 г. издается Комментарий к разделу VI «Международное частное право» Гражданского кодекса РФ, в авторский коллектив которого вошли Н. Г. Вилкова, Н. Г. Доронина, В. П. Звеков, О. Н. Зименкова, А. С. Комаров, Т. П. Лазарева, А. Л. Маковский, М. Г. Розенберг, И. О. Хлестова. Руководителем авторского коллектива и ответственным редактором комментария к Кодексу выступает Н. И. Марышева. Наталия Ивановна, руководя работой отдела, продолжила традиции школы международного частного права, концепцию которой заложил профессор Л. А. Лунц.

В 1996 г. Н. И. Марышева блестяще защитила докторскую диссертацию на тему «Международная правовая помощь по гражданским и уголовным делам».

Н. И. Марышева — автор многочисленных научных работ, комментариев к законодательным актам, учебников и учебных пособий по международному частному праву, семейному праву и гражданскому процессу. Отличительными чертами ее научных трудов являются точность и четкость, скрупулезный анализ законодательства, фундаментальная юридическая база, высочайшие техника и форма изложения материала. В научных исследованиях Наталия Ивановна демонстрирует межотраслевой подход, основанный на анализе разных областей юридических знаний при непременном обращении к правоприменительной практике. Справедливость выдвигаемых и отстаиваемых ею предложений по совершенствованию законодательства и практики его применения подтверждена временем.

Н. И. Марышева одна из первых в отечественной юриспруденции приступила к исследованию вопросов функционирования и развития системы оказания международной правовой помощи по гражданским, семейным и уголовным делам. Исследования, проведенные ученым, внесли существенный вклад в изучение деятельности учреждений юстиции по оказанию правовой помощи, а также путей повышения эффективности этой разносторонней деятельности и положили начало новому научному направлению, связанному с междисциплинарным системным анализом эффективности деятельности государственных учреждений. Общие закономерности в нормах международной правовой помощи были выявлены Наталией Ивановной применительно к различным отраслям права: гражданскому процессуальному, уголовно-процессуальному, административно-процессуальному — с учетом начал международного публичного права.

В опубликованных Н. И. Марышевой работах исследуется широкий круг проблем, касающихся оказания международной правовой помощи. В частности, в них проанализированы пути регулирования порядка придания иностранным судебным решениям по гражданским делам принудительной силы и обоснована позиция сохранения в российском законодательстве системы выдачи разрешения на исполнение таких актов (экзекватуры), сформулированы основания отказа в признании и исполнении иностранных судебных решений, требующие закрепления в законодательстве. Результаты исследований автора внесли существенный вклад в совершенствование способов взаимодействия правовых систем России и других государств в сфере оказания правовой помощи по гражданским и уголовным делам, в обеспечение объективного и быстрого рассмотрения судебных дел, повышение гарантий прав и законных интересов участвующих в делах лиц.

Еще в 1970 г. Н. И. Марышевой была написана книга «Рассмотрение судами гражданских дел с участием иностранцев», в которой на обширном материале судебной практики рассматриваются такие важные вопросы гражданского судопроизводства, как международная подсудность дел с иностранным элементом, представительство иностранцев в суде, исполнение поручений иностранных судов, порядок применения иностранного права, признание и исполнение иностранных судебных решений. Имея за плечами многолетний научный и практический опыт, Наталия Ивановна участвовала в разработке проекта действующего ГПК РФ 2002 г. (раздела, относящегося к производству по делам с участием иностранных лиц), ею также был подготовлен комментарий к статьям данного раздела1.

Н. И. Марышева внесла значительный вклад в научный анализ правового положения российских граждан за границей и иностранных лиц в России. Наталия Ивановна является автором комментариев к ст. 61, 62, 63 (ч. 2) Конституции РФ, где прописаны гарантии защиты и покровительства интересов российских граждан за пределами Российской Федерации и закреплен основной принцип, определяющий правовой статус иностранных граждан и лиц без гражданства в Российской Федерации (Комментарий к Конституции РФ. М., 2002). В 1993 г. была издана ее книга «Иностранец: правовая защита», в которой определяется правовое положение иностранных граждан и организаций, вступающих в гражданско-правовые, семейные, трудовые отношения, раскрывается специфика выбора судов государства по рассмотрению гражданских дел с иностранным элементом.

Н. И. Марышева снискала большой авторитет исследованием вопросов семейного права. Несмотря на то что браки с иностранцами в наше время стали обыденным явлением, найти серьезную книгу по данной тематике весьма сложно. Исключением является вышедшая в 2007 г. монография Наталии Ивановны «Семейные отношения с участием иностранцев: правовое регулирование в России». В этой работе ученый, учитывая происходящие в мире процессы развития коллизионного права, под новым углом зрения рассматривает понятие семейных отношений с иностранным элементом, источники регулирования, действие коллизионных норм семейного права, правовое положение иностранцев, установление содержания иностранных правовых норм, а также право, подлежащее применению к отдельным видам семейных отношений (брак, отношения родителей и детей, усыновление), и вопросы судопроизводства по семейным делам. Автор монографии подвергает анализу действующее российское законодательство и международные договоры РФ, как и их применение на практике. Востребованность данной книги высока.

Кроме того, Наталия Ивановна участвовала в разработке проекта Семейного кодекса (раздела, относящегося к применению иностранного законодательства), принятого Государственной Думой 8 декабря 1995 г., и в подготовке комментария к уже действующим нормам данного Кодекса2.

Многие годы Н. И. Марышева вела активную, разностороннюю и плодотворную работу в развитии научных связей с учеными и научными организациями зарубежных стран, она участвовала в международных конференциях, семинарах, где обсуждались вопросы о правовой помощи, защите прав детей.

Результаты научных исследований Н. И. Марышевой реализованы в правотворческой практике путем разработки предложений по совершенствованию законодательства и международных договоров РФ. Наталия Ивановна снискала авторитет как ученый-практик: начиная с 1970 г. она непосредственно участвовала в качестве эксперта в разработке практически всех договоров Союза ССР и России о правовой помощи по гражданским, семейным и уголовным делам, по большинству из них — в качестве члена делегации в межгосударственных переговорах. Это касается, в частности, договоров с Алжиром, Болгарией, Венгрией, Грецией, Ираком, Италией, Кипром, Кубой. Все эти договоры действуют и в настоящее время.

Еще одним примером международного сотрудничества является участие Н. И. Марышевой в работе XIV сессии Гаагской конференции по международному частному праву при обсуждении проекта Конвенции о международном доступе к правосудию3. В своих работах Наталия Ивановна представила развернутые предложения о присоединении России к Гаагским конвенциям: о вручении за границей судебных и внесудебных документов по гражданским и торговым делам (1965 г.) и о получении за границей доказательств по гражданским и торговым делам (1970 г.) (в рамках работы в Институте ученым в 1992 г. была подготовлена и направлена в МИД РФ соответствующая записка)4.

В 1987 г. Н. И. Марышева по своей инициативе разработала первоначальный проект Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР о признании и исполнении решений иностранных судов и арбитражей и участвовала в дальнейшей работе над проектом в Министерстве юстиции. Указ был подписан 21 июня 1988 г. и продолжает действовать по сей день.

В составе делегации Министерства юстиции Н. И. Марышева участвовала в разработке проекта Соглашения стран СНГ о порядке разрешения споров, связанных с осуществлением хозяйственной деятельности. Это так называемое Киевское соглашение от 20 марта 1992 г. было подписано правительствами Армении, Беларуси, Казахстана, Кыргызстана, Молдовы, России, Таджикистана, Туркменистана, Узбекистана и Украины. Наталия Ивановна в соавторстве с Н. И. Клейн подготовили комментарий к данному документу в целях оказания помощи юридическим лицам и гражданам-предпринимателям, а также судебным органам государств СНГ при практическом применении приведенного Соглашения5.

В 1991 г. Н. И. Марышева по своей инициативе разработала проект многосторонней конвенции стран СНГ о правой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам (84 статьи), который был опубликован с комментариями в Московском журнале международного права (№ 4, 1992 г.). Институт передал этот проект в Верховный Совет РФ 17 февраля 1992 г., в дальнейшем Совещание руководителей Верховных Советов (парламентов) стран СНГ рекомендовало правительствам СНГ проект в качестве основы для заключения конвенции. Проект получил поддержку заинтересованных ведомств и после доработки экспертами подписан в Минске 22 января 1993 г. всеми странами СНГ (Минская конвенция 1993 г.). Конвенция вступила в силу 27 марта 1994 г., а для России — 10 октября 1994 г.

И Киевское соглашение 1992 г., и Минская конвенция 1993 г. являются основными действующими международными документами в государствах постсоветского пространства в сфере оказания учреждениями юстиции договаривающихся сторон правовой помощи и обес­печения правовой защиты личных и имущественных прав граждан и организаций. Правовые идеи, заложенные Н. И. Марышевой в этих документах, оставили глубокий след в истории развития национального и международного права в области оказания правовой помощи.

Н. И. Марышевой совместно с А. Л. Маковским и О. Н. Садиковым в 1991 г. разработан проект закона о международном частном праве и процессе (60 статей)6. Подготовленный проект охватывал все основные институты международного частного права, а также вопросы международного гражданского процесса. Хотя проект не стал законом, значительное число проработанных в нем норм о коллизионном регулировании гражданских отношений с небольшими изменениями вошло в Основы гражданского законодательства Союза ССР и республик 1991 г. и в акты действующего законодательства и, по сути, послужило базой при разработке проекта раздела VI части третей действующего ГК РФ.

Вместе с такими известными юристами, как И. С. Зыкин, А. Н. Жильцов, В. П. Звеков, А. С. Комаров, А. Л. Маковский, М. Г. Розенберг, Наталия Ивановна входила в состав рабочей группы по подготовке проекта концепции совершенствования раздела VI «Международное частное право» ГК РФ, разрабатываемой в соответствии с Указом Президента от 18 июля 2008 г. № 1108 «О совершенствовании Гражданского кодекса Российской Федерации». Дальнейшее реформирование указанного раздела ГК РФ осуществлялось при активном участии Наталии Ивановны.

Нельзя не отметить и такую сторону практической деятельности Н. И. Марышевой, как участие в разрешении споров в качестве арбитра Международного коммерческого арбитражного суда при Торгово-промышленной палате РФ.

Авторитет Н. И. Марышевой вырос не только благодаря ее научной и законодательной деятельности, но и педагогической: Наталия Ивановна внесла огромный вклад в подготовку профессиональных кадров. На учебниках по международному частному праву (выдержавших не одно издание), где Наталия Ивановна является одним из основных авторов и ответственным редактором, выросло не одно поколение юристов7. Она является автором отдельных глав в учебниках по гражданскому процессуальному праву, вышедших в разные годы под редакцией профессоров М. А. Гурвича, М. С. Шакарян.

Некоторое время Наталия Ивановна преподавала на юридическом факультете Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова.

По отзывам коллег и учеников, Н. И. Марышева уделяет много сил и времени подготовке молодых ученых. Она требовательный и одновременно доброжелательный педагог, который хочет и способен научить своих учеников вести подлинную научно-исследовательскую работу, делясь с ними своими знаниями, умениями, опытом и талантом. Под ее научным руководством были успешно защищены диссертационные исследования (А. И. Щукин, А. А. Костин). Наталия Ивановна является активным членом нескольких диссертационных советов при Институте по защите кандидатских и докторских диссертаций.

Н. И. Марышева известна также своей общественной деятельностью. Она выполняла большую работу как член Научно-консультативного совета при Высшем Арбитражном Суде РФ, состоит в Научно-консультативном совете по вопросам международного права при Министерстве юстиции РФ.

Научные заслуги, долголетняя плодотворная трудовая деятельность Наталии Ивановны отмечены рядом правительственных наград.

Н. И. Марышева продолжает плодотворную научную деятельность в Институте в должности главного научного сотрудника отдела международного частного права. Новые идеи, планы, замыслы у Наталии Ивановны неисчерпаемы, она старается идти в ногу со временем и оставаться в курсе современных тенденций развития права, делясь своим мнением по этим вопросам: в 2016 г. в № 6 «Журнала российского права» опубликована ее статья «Современные тенденции коллизионного регулирования деликтных обязательств: Регламент ЕС 2007 г. “О праве, подлежащем применению к внедоговорным обязательствам” (Рим II) и российское законодательство». В 2018 г. в том же издании (№ 11) появилась небольшая по объему, но чрезвычайно емкая по содержанию статья «Обратная отсылка в международном частном праве: российское законодательство», где Наталия Ивановна глубоко исследует сложнейшие теоретические вопросы международного частного права.

По сей день Н. И. Марышева остается одним из наиболее востребованных правоведов: участвует в подготовке заключений о проектах нормативных правовых актов, международных конвенций, постановлений Пленума Верховного Суда РФ. Недавно Наталия Ивановна по запросу Министерства юстиции РФ давала свои комментарии к проекту подписанной в июле 2019 г. Гаагской конвенции о признании и приведении в исполнение иностранных судебных решений по гражданским и торговым делам.

Наталия Ивановна пользуется огромным уважением среди коллег, друзей, учеников и сотрудников Института. Несмотря на значительный вклад в юридическую науку, обширную законодательную практику, многочисленные заслуги и награды, Наталия Ивановна — удивительно скромный человек. Для всех, кто имеет счастье знать ее, она является образцом порядочности и благожелательности, достойным представителем российской интеллигенции, человеком блестящей эрудиции и энциклопедических знаний.

Юридическая наука и юридическая общественность России вправе гордиться такими именами и должна их знать.

К вопросу о философии международного частного права8

Ануфриева Л. П.,
доктор юридических наук, профессор,
профессор кафедры международного права
Московского государственного юридического
университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА),
Почетный работник высшего образования РФ

Международное частное право (МЧП) — это область права, которое характеризуется наличием широкого спектра идей, школ и концепций в его обоснование. Их возникновение объясняется разной степенью влияния на право философии, этики, религиозных и политических тенденций общественного развития. В ходе выяснения факта отставания отечественной доктрины по отношению к философскому подходу в сфере международного частного права автор анализирует сущность, природу и содержание МЧП, предвидя его эволюцию в сторону все более усложняющегося «исконного» метода регулирования, а именно метода коллизионного права, который исторически был первым для данной отрасли права и, по существу, наиболее адекватным для восприятия философских начал. И как в подтверждение этого фактические процессы, происходящие в международном частном праве, все более наглядно демонстрируют философскую «сущность» рассматриваемого явления: это проникновение «аксиологического» подхода в коллизионное регулирование, интенсивное внедрение «гибких» принципов для целей определения применимого права, поиск «наиболее благоприятного права» или оценка выбора компетентного правопорядка с помощью «консеквенциальных» теорий и др.

Ключевые слова: международное частное право, философская природа, концепции, методология познания МЧП, функции права, основные начала, принципы, особенности, конфликт законов, правопонимание, выбор компетентного правопорядка, консеквенциальная теория, применимое право.

On the philosophy of private international law

Anufrieva L. P.,
Doctor of Juridical Sciences, Professor,
Department of International Law,
Kutafin Moscow State Law University

The Private International Law (PIL) is a specie of law which is characterized by a large spectrum of thoughts, schools and concepts in its substantiation. The emergence of the same is explained by differing extents of influence on law of philosophy, ethics, religious and political trends in social development. In the course of elucidating the backwardness of domestic doctrine in the sphere of philosophical content of PIL, envisaging its evolution towards more and more complication of the «native» method of regulation, namely the conflict of laws method, which historically was the first one for this branch of law and, in fact, the most adequate for the perception of the philosophical basic principles. In the meantime, as if to justify the above, the factual processes occurring in Private International Law make more and more evident philosophical ‘essence‘ of the phenomenon under consideration, namely: penetration of «axiological» approach into conflict of laws regulation, intensive application of «flexible» principles for the purposes of determining the applicable law, and quest for «the most favorable law» or evaluation of the choice of law by way of relying on the «consequentialists’» theories, etc.

Keywords: private international law, ethics, natural law concepts, comparative law, philosophical nature, conceptual approaches, methodology of conceiving the private international law, functions of law, basic guidelines, principles, characteristic features, conflicts of laws, legal understanding, choice-of-law method, consequential theory, applicable law.

В сегодняшней действительности восприятие философии как сугубо академической сферы, далекой от «правды жизни» и непригодной для целей решения каких-либо практических проблем правотворчества и правоприменения, является фактически непоколебимым. Например, в рамках отечественной общей теории права всего лишь за период с 80-х гг. ХХ в. по начало ХХI в. подготовлен и опубликован довольно обширный список работ, посвященных только одному вопросу, — сущности права9. Однако примечательно, что ни в одном из перечисленных трудов анализ сущности права не происходил с учетом существования международного или международного частного права. Между тем чтобы оттенить важность философских сторон международного частного права (МЧП), которые закономерно присутствуют в его сущности и содержании, уместно вспомнить слова О. С. Иоффе, некогда справедливо подметившего, что «многие проблемы права носят философский характер, и потому их разрешение в юриспруденции невозможно без опоры на философию. Например, для ответственности за наступивший результат он должен быть причинен неправомерным поведением, т. е. необходима причинная связь между этим поведением и возникшим результатом. Во многих случаях наличие такой связи очевидно и констатируется легко… Но иногда ситуация настолько осложнена, что без философского осмысления правильно оценить ее невозможно»10.

В свете этого, думается, не будет искажением действительности сказать, что философские аспекты права, предназначенного для регулирования «внутренних», т. е. не выходящих за рамки одного государства, одного правопорядка, одной экономической системы, могут оказаться сложными, но все же разрешимыми с меньшими трудностями, нежели то, что связано с регулированием международных отношений.

Философия права — это часть философской науки вообще, однако философию международного частного права (МЧП) отечественное правоведение не только никогда не рассматривало в качестве необходимой составляющей его надлежащего познания и конструирования, но вообще не ставило подход к нему в такой плоскости. В частности, в советской и российской науке международного права имеет место иное положение дел. Достаточно сказать, что предметно, в специальном порядке к вопросам философии международного права в оте­чественной доктрине прикоснулось несколько авторов (например, С. В. Черниченко в серии очерков по философии и международному праву11), Р. А. Каламкарян12, Э. Л. Кузьмин13 и др. Таким образом, налицо очевидное первенство науки международного права в указанном плане по сравнению с МЧП.

В связи с этим нельзя не подчеркнуть, что западная юриспруденция, отдавая должное философскому подходу, непосредственно внесла свой вклад в философский фундамент науки международного частного права. Сейчас трудно представить себе развитие этой науки без работы В. Гольдшмидта «Система и философия международного частного права» (1949 г., 2-е изд. 1952–1954 гг.)14 и тем более без обстоятельного труда французского классика МЧП А. Батиффоля «Философские аспекты международного частного права», первое издание которого выпущено в свет в 1956 г.15

Но отношение к философии права даже на Западе характеризовалось чередованием позитивного и негативного подходов. Здесь стоит напомнить о востребованности философии — бывали «великие времена», когда, по высказыванию немецкого исследователя философии права конца XIX — первой половины XX в. Густава Радбруха, «философия права была призвана служить жизни в качестве инструмента обоснования или разъяснения целей мощных политических движений»16.

Несмотря на то что и в среде российских исследователей существуют специалисты, задумавшиеся над философскими проблемами, которые так или иначе затрагивают и международное частное право (в их числе, пожалуй, важнейшей является взаимодействие правовых систем17), явный и тем более массированный разворот отечественной науки в сторону философии международного частного права все же не был произведен. К тому же, если говорить о взаимодействии международного частного права с международным правом или отраслями внутригосударственного права, то это, скорее, «внешний контур» философской проблематики применительно к МЧП (т. е. осознание того, как выглядит МЧП извне и вовне), но не отражение внутренней его сущности. Правда, и западные авторы сетуют на то, что философское значение МЧП долгое время, вплоть до середины ХХ в., не становилось предметом комплексного исследования18. Причины, по их мнению, заключались в том, что до середины XIX в. ученые были заняты больше тем, кáк с точки зрения позитивного права квалифицировать разрешение конфликтов законов, нежели конструированием и обоснованием систем и представлений, их объясняющих19.

Однако констатация отсутствия разработок по философии международного частного права «в новое время» не должна восприниматься как игнорирование вообще на всем протяжении МЧП фактов философского постижения сути, главных инструментов последнего и, наконец, попыток решения узловых проблем регулирования. Недооценка философской значимости различных направлений в осмыслении разрешения конфликтов законов в МЧП в позитивно-правовом плане вряд ли принесет пользу. В частности, чтó, как не философское начало, представляют собой поиски соответствующих коллизионных привязок и аргументация найденных решений итальянскими, французскими и голландскими статутариями в средние и позднейшие века? Разве не философский подход лежит в основе зародившихся во французской доктрине теорий автономии воли сторон Дюмулена (Carolus Molinaeus) и разграничения статутов на реальные, личные и смешанные его ученика д’Аржантрэ (Argentraeus)? Едва ли можно отрицать такое же качество и в учении Карла фон Савиньи20, исходной точкой которого служил тезис о том, что для каждого отношения необходимо найти правопорядок, наиболее соответствующий природе данного отношения», определить «оседлость» (Sitz) отношения, подлежащего прикреплению к соответствующему правопорядку, и т. п. Следовательно, и сегодня закономерно ставить задачу дальнейшего продвижения вперед международного частного права в его познании, объяснении и совершенствовании с помощью философии и ее основных категорий с учетом современных требований жизни на основе предшествующих научных достижений.

Непреложность того, что именно философская наука дает прежде всего ответы на вопросы-антитезы о «сущем и должном», «данности и ценности», «материальном и идеальном», о формах бытия, сущности и т. п., очевидна. Философия права в свою очередь закономерно стремилась объяснить его суть, смысл, цель, ценность и саму идею права и правовой действительности. С ее помощью в античности, например, право причислялось к царству ценностей21 или отстаивалось видение в нем субстанциального ядра вещей материального мира22. Благодаря философским воззрениям в отношении бытия право виделось во второй половине XIX в. и на его рубеже с XX в., к примеру, в России, как логическая взаимосвязь естественного и положительного права. При этом в рамках русской философско-правовой теоретической мысли В. С. Соловьевым, Б. Н. Чичериным, П. И. Новгородцевым и др. под сильным влиянием религиозного мировоззрения естественное право рассматривалось как идеальное основание бытия права. «Рациональная сущность права, — писал В. С. Соловьев, — различается от его исторического явления, или права положительного. В этом смысле естественное право есть та общая алгебраическая формула, под которую история подставляет различные действительные величины положительного права. При этом само собой разумеется, что эта формула (как и всякая другая) в своей отдельности есть лишь отвлечение ума, в действительности же существует лишь как общее идеальное условие всех положительных идеальных отношений, в них и через них»23.

П. И. Новгородцев, подчеркивая роль естественно-правового начала в подходах к пониманию права, отмечал, что юриспруденция использует понятие «право» исключительно по отношению к нормам положительным. Идеальные же требования не представляют собой права в строгом смысле слова, а являют собой лишь проекты будущего права. Но это не умаляет их значимости. Естественное право как идеал для положительного, как требование его реформы есть исконное проявление философской мысли, есть сама философия права24.

С позиций гегелевских концепций философии права естественное право есть единство бытия и долженствования. Естественное право, по мысли Гегеля, имеет задачу познать суть положительного права, чтобы найти в нем проявление объективного разума, идеальную основу положительного права. Естественное право не противопоставляется положительному, а составляет его идеальную сущность, вечную основу и вместе с тем фактор всего исторического развития25. В свою очередь, А. Шопенгауэр, наоборот, более близок был идеям и разграничения, и противопоставления «естественного» и «положительного» права — он усматривал, например, в сущности международного права «не что иное, как право естественное, сохранившее здесь, т. е. между одним народом и другим, единственную силу своей практической действенности: только в этой области может оно распоряжаться, потому что его более мощный сын, право положительное, нуждающееся в судье и исполнителе, не может приобрести себе здесь обязательной и реальной силы»26.

Современные оценки в том, что касается значения школы естественного права, настойчиво выделяют в ней основы для формулирования таких его ценностных характеристик, которые важны прежде всего с точки зрения служения и подчиненности права интересам человека. «Естественное право, — указывает С. Л. Ивашевский, — представлялось в виде системы общих юридических норм, вытекающих из человеческого разума и долженствующих служить мерилом и руководством для положительного законодательства»27. При этом уточнялось: сама идея права возможна только при условии признания того, что человек есть носитель безусловной ценности — абсолюта, который ведет, ориентирует его во всех сферах жизни28. В то же время поскольку правовая сфера обладает лишь относительной самостоятельностью по отношению к социальному целому, «искать сущность права вне социума, как и пытаться отгородить его от других социальных явлений, — занятие бессмысленное»29. Таким образом, заострение внимания лишь на одной стороне анализируемого предмета (коими в данном случае являются естественно-правовые концепции) — роли и значимости человека как ценности права, возведения его в абсолют, в принципе способствовало их реанимированию в современную эпоху, особенно в условиях посттоталитарного этапа советского общества, но не могло считаться исчерпанием действительной сути права.

Указание на подобную неполноту, как представляется, содержится и в высказываниях самих некоторых специалистов в области философии права. В частности, характеризуя естественно-правовое учение, Н. Неновски пишет: «Оно обосновало необходимость оценочного подхода к действующему праву и направило внимание на поиски критерия оценки права вне самого права и вне государства как организации, обладающей функциями в области правотворчества и правоприменения»30. В немалой степени такой подход звучал, думается, как некий вызов прошлому, своего рода реакция на бытовавшее в социалистических странах в течение десятилетий тотальное «огосударствление» всего и вся.

Как бы там ни было, но в свете сказанного возникает резонный вопрос: насколько применимо все это к международному частному праву? Наверное, было бы по меньшей мере странным дать утвердительный либо отрицательный ответ, опираясь лишь на тот постулат, что МЧП — это тоже право, следовательно, все, что свойственно праву вообще, должно быть присуще и международному частному праву. Ответ на вопрос о философской сущности и способности естественно-правовых идей наполнять содержанием наряду с прочим и МЧП не лежит ввиду неоднозначности самой природы МЧП на поверхности. Да и нельзя получить его в трудах наших теоретиков права, потому что никто и никогда не задумывался над этим. Тем не менее по результатам анализа тенденций развития коллизионного регулирования и соответствующих норм в предшествующем, равно как и в современном международном частном праве, безусловно следует признать, что отдельные факторы, подтверждающие не просто наличие, но существенное влияние указанных идей, присутствуют и здесь. При этом, думается, для МЧП особенно важен вышеупомянутый тезис об обусловленности права социумом, условиями, действовавшими в нем, и т. п., так как МЧП развивалось в рамках, может быть, не вполне структурированного сообщества государств и народов, но на любых своих этапах имело задачей содействие их общению в торгово-хозяйственных областях.

Нельзя не подчеркнуть, что идеи справедливости, в значительной мере формирующие ядро естественно-правовых теорий, особенно в нынешнюю эпоху «возрожденнного» естественного права31, не должны переоцениваться по сравнению с другими подходами к обоснованию сущности международного частного права. В частности, известно, что важным мерилом в течениях итальянских статутариев служили принципы «справедливости» и «природы вещей», предлагавшиеся в качестве фундамента разрешения коллизий законов32. Однако они не смогли дать ответы на множество насущных вопросов теории и практики МЧП, хотя и выступили, даже по самым скромным оценкам, необходимой платформой для осмысления направления дальнейшей его поступи.

Проявление воздействия естественно-правовых концепций на МЧП разнопланово. Это прежде всего объяснение разрешения конфликтов законов посредством концепции автономии воли сторон33 с малоизвестными, кстати, фактами развития основных ее идей со стороны позднейших французских юристов, таких, как, например, Гюи Кокий (Guy Coquille, 1523–1603 гг.), который утверждал, что если законы имеют в виду непосредственно благо и честь лиц (le bien et l’honneur des personnes), они связывают их волю повсюду (enserrent la volonté)34.

Кроме того, следует указать на расширение применения личного закона за счет включения в сферу его действия не только личных неимущественных, но и личных имущественных отношений, особенно в области наследования, когда постулат римского права о единстве наследства выразился в утверждении соответственно и личного закона наследодателя как единого наследственного статута. Указанное опирается на тезис поддержания и защиты «известного семейного или наследственного порядка», а вовсе не цели «повредить кому-либо, и это главное намерение должно быть осуществлено всюду»35. То обстоятельство, что многие из приведенных идей были присущи, как видно, еще воззрениям римских юристов и позднейших комментаторов римского права, не может само по себе служить препятствием для возможностей обращения к ним и в современных условиях, с требующимися mutatis mutandis изменениями при их воспроизведении.

Наконец, в рамках отхода от жесткого коллизионного регулирования и использования ныне в этих целях гибких коллизионных привязок получает все большее признание и нормативное закрепление выбор права, оперирующий именно аксиологическими оценками, как «право, наиболее благоприятное для потерпевшего», «право страны проживания лица, находящегося под опекой (попечительством), если оно более благоприятно для этого лица» (ст. 1210 Модели гражданского кодекса для стран СНГ), «право, наиболее благоприятное для опекаемого лица» (п. 3 ст. 1199 ГК РФ), или «право, которое имеет тесную связь с отношениями и является более благоприятным». Например, ст. 66 «Права и обязанности родителей и детей» Закона о международном частном праве Украины» 2005 г. указывает: «Права и обязанности родителей и детей определяются личным законом ребенка или правом, которое имеет тесную связь с соответствующими отношениями и если оно является более благоприятным для ребенка». Следуя вышеупомянутой модели, как и ГК РФ, ст. 1124 ГК Республики Казахстан предусматривает в свою очередь: «Правоотношения между опекуном (попечителем) и лицом, находящимся под опекой (попечительством), определяются по праву страны, учреждение которой назначило опекуна (попечителя). Однако если лицо, находящееся под опекой (попечительством), проживает в Республике Казахстан, применяется право Республики Казахстан, если оно более благоприятно для этого лица» (п. 3).

Таким образом, в ходе использования подобного приема на первый план выступает анализ материально-правовых норм правопорядков соответствующих государств, что ведет к так называемой «материализации» коллизионных норм36 и в целом, как это констатируется в литературе, к изменениям содержания коллизионного регулирования37. Следовательно, перечисленное неуклонно свидетельствует о смещении акцентов в правовой регламентации в сторону интересов физического лица — человека — и в сфере международных отношений частноправового характера. Это происходит, как видно, за счет обращения к присущим МЧП специфическим средствам, а в необходимых случаях — их варьирования.

Если, по замечанию Г. Гегеля, «философская наука о праве имеет своим предметом идею права, понятие права и его осуществление»38, то проникновение с ее помощью в суть международного частного права тем более важно, что в доктрине в течение длительного времени не прекращаются дискуссии о его природе, особенностях, отличиях от других нормативных образований и месте в юридической системе. Ввиду того, что в рамках одной статьи невозможно с должной полнотой охватить все существенные грани МЧП с позиций философского подхода — его бытие, цели, ценностные (аксиологические) параметры, «сущее» и «должное», идейное и действительное и т. п., т. е. именно то, что выступает ключевым для подобного рассмотрения любого явления, — представляется необходимым выделить главное: его цели, идейную основу и ценность.

Трудно не согласиться с А. Н. Мандельштамом, который оправданно считал, что если «публичное международное право обезпечиваетъ каждому, самому маленькому государству независимость, т. е. свободу проявлять свою политическую индивидуальность», то «частное международное право обезпечиваетъ законамъ каждой страны сферу влiянiя, требуемую интересами международнаго общенiя»39. Та же мысль проводится и в воззрениях на МЧП Ф. Ф. Мартенса: «Международное общение есть единственно верное и положительное основание, на котором может развиваться международное частное право, и исходя из него, только и могут быть разрешены запутанные и сложные вопросы о применении законов различных государств»40. Здесь подчеркнут принципиальный момент в существовании МЧП. Действительно, МЧП и его объект регулирования невозможно представить себе вне «ареала обитания» — международной жизни, — к тому же за рамками удовлетворения целей разностороннего международного обмена в условиях наличия и функционирования различных национально-правовых систем.

Философы права, пытаясь показать сущность рассматриваемого явления, нередко обращались к материалу реального мира и простым вещам человеческого быта. Г. Радбрух писал: «Право — творение человеческого разума и как любое творение человека может быть понято только из [его] собственной идеи. Попробуем дать определение столу, абстрагируясь от его целевого назначения. Итак, стол — это доска на четырех ножках. Но такое определение тотчас вызовет раздражение. Ведь существуют же столы на трех или одной ножке. И даже откидные столики вообще без ножек. Последнее показывает, что существенно важным для определения сути стола является лишь столешница. Но она также является ничем иным, как любая другая обработанная доска, и отличается от себе подобных изделий лишь целью своего применения. И в результате стол можно было бы определить как приспособление, сделанное для того, чтобы сидящий за ним что-то на него ставил»41.

Еще более образным и дидактически конкретно изложенным является пояснение сути явлений действительности Аристотелем. Прибегая для этого к таким, бесспорно, метафизическим понятиям, как «душа», и задаваясь вопросом: а что такое душа вообще, — он сопоставляет эту категорию с предметами реального мира. Ответ на вопрос о «душе» совпадает с ответом на вопрос о сущности: «Она [душа — Л. А.] есть сущность как форма (logos), а это суть бытия такого-то тела, подобно тому, как если бы естественным телом было бы какое-нибудь орудие, например, топор. А именно: его сущностью было бы бытие топором, и оно было бы его душой. И если ее отделить, то топор уже перестал бы быть топором и был бы таковым лишь по имени… Если бы глаз был живым существом, то его душой было бы зрение. Ведь зрение и есть сущность глаза как его форма (глаз же есть материя зрения); с утратой зрения глаз уже не глаз, разве только по имени, так же, как глаз из камня или нарисованный глаз»42.

Сказанное показывает, что сущность международного частного права с точки зрения как его формы, так и содержания, во многом может быть осознана благодаря целеполаганию, т. е. выделению в нем таких свойств, которые демонстрируют то, для чего оно существует. Целями охватывается многое в суждении о праве, но не все, поскольку, кроме понимания целей, необходимо постижение его ценности. Различные учения, призванные объяснить суть МЧП и разрешение основной его проблемы — конфликтов законов, — в том числе и те, которые сыграли заметную роль в его истории, к примеру, итальянские статутарии (бартолисты), терпели в немалой степени фиаско, потому что, как подмечено еще в дореволюционной российской литературе, они «не возвысились до объективного воззрения на задачи международного частного права»43.

Думается, что не будет искажением истины сказать, что и сегодня отнюдь не всем исследователям удается «возвыситься» до этого. Отражение claris verbis целей и задач, стоящих перед нормативным образованием, — далеко не последнее средство в обеспечении надлежащей регламентации. В реальной действительности формулы целей и задач, закрепленные нормативно, могут сыграть важную роль, особенно когда речь идет о какой-либо пробельности правового регулирования. Недооценка таких факторов по меньшей мере недальновидна. Между тем известно, что целевые установки в подобных ситуациях способны содействовать восполнению отсутствующих предметных (специальных) положений в соответствующем нормативном массиве, не говоря уже об их первостепенном значении при толковании норм. Стоит подчеркнуть, что современные нашей эпохе кодификации норм МЧП, судя по всему, принимают в расчет эти обстоятельства. Так, Кодекс международного частного права 1998 г. Туниса в разделе, посвященном, в частности, проблемам правовой квалификации, предписывает учитывать в процессе квалификации различные международные юридические понятия и особенности международного частного права. Законодатель пристальное внимание уделяет требованиям, предъявляемым к квалификации в рамках международных договоров, и именно необходимости ее осуществления, исходя из конкретных понятий, существующих в международных договорах (ст. 27). Есть и еще одно доказательство осознания как доктриной, так и субъектами нормо­творчества сущности, целей и ценности МЧП, не отделимых от его международной природы. В этом ряду возникновение и все большее укоренение в практике МЧП понятий «международного публичного порядка», «публичного порядка сообществ» и особенно новейшего из них «действительно международного публичного порядка»44. Трудно не распознать во всем этом элементы, рассчитанные на предметную отдачу в той области права, в которой они существуют, и проявляющие тем самым качества «несущих конструкций» МЧП.

В противовес указанному недопонимание во многих случаях при проведении исследований цели в такой правовой материи, как международное частное право, думается, служит объяснением, почему наука так долго не может справиться с выработкой надлежащих терминов, пригодных для идентификации его объекта регулирования — соответствующих общественных отношений, а значит, и для его собственной дефиниции.

Между тем общепризнано, что как причины, так и предпосылки возникновения МЧП, связаны прежде всего с международным общением, необходимо влекущим за собой осознание вытекающих из этого главных его особенностей. Именно потребности международного оборота вызвали к жизни МЧП и на всем его протяжении выступали движущей силой развития. Таким образом, основная ценность МЧП состояла и состоит в способности обеспечивать реализацию международного сотрудничества в части гражданского (в широком смысле слова) и хозяйственного оборота. Достижение этой цели осуществляется, говоря словами М. И. Бруна, путем «признания и защиты субъективных прав на всем земном шаре» участвующих в частноправовых отношениях лиц различной национальной принадлежности «независимо от случайных местных условий притязания на них»45. Насколько же расходится этот тезис с другим взглядом на ценность и сущность международного частного права! «Тот факт, — замечает Г. Радбрух, — что международное частное право… является составной частью национального права, указывает на стремление внутреннего права подчинить своему регулированию все иностранные фактические составы, правда, по большей части в негативном смысле: путем отрицания их последствий в сфере своего действия»46. Ошибочность такого постулата вполне очевидна, однако в нем же содержится и верный вектор для понимания специфики МЧП по отношению к национальному — например, гражданскому — праву. Внутригосударственное право, взятое в его существе, т. е. предназначенности регулировать внутренние отношения, действительно, чуждо признанию последствий, возникших на основе «чужого» правопорядка, в сфере своего действия, в то время как международное частное право устраняет кажущуюся анархию правопорядков различных государств: «Другой правопорядок также действует с точки зрения какого-либо определенного правопорядка лишь потому, что этот последний предоставил место первому. И соответственно, каждый следующий правопорядок притязает на то, чтобы действовать в этом пространстве самостоятельно и уже со своей стороны создать возможность для действия других правопорядков»47. В этом высказывании проложен путь (не исключено, думается, что и безотчетно) к объяснению «алгоритма» взаимодействия национальных правовых систем и способности международного частного права опосредствовать его. Без этого качества у МЧП ab initio не существовало бы возможностей обеспечения международного общения.

Напомним в качестве иллюстрации тезис об «экстерриториальности» личных статутов, длительное время сохранявший свое значение в международном частном праве. В силу этого подхода дееспособность субъекта частноправовых отношений международного характера определялась по его личному закону: недееспособное по личному статуту лицо считалось недееспособным повсюду, и наоборот, — дееспособное в данном отечественном государстве лицо полагалось таковым и за границей. Однако контрагенты иностранных купцов, мореплавателей и вообще участников торговых и иных отношений не располагали сведениями о зарубежном праве и соответственно статусе вступающих в отношения с ними лиц, вследствие чего зачастую иностранные партнеры в любой момент могли сослаться на свою недееспособность в гражданско-правовом плане и отказаться от сделок. Коль скоро это подвергало существенному риску стабильность международного оборота, на смену данному правилу пришли идеи «неэкстерриториальности» недееспособности лица по его личному закону, когда оно действует за границей, и в качестве воплощения этого — lex loci actus (lex loci contractus) как более соответствующий сущности МЧП и потребностям международного сотрудничества. А. Н. Мандельштам весьма категоричен в своем вердикте по этому поводу: «Экстерриториальная сила законов о недееспособности более всего способна нарушить интересы международного оборота»48.

Таким образом, целью МЧП выступает обслуживание интересов международного общения, выражающееся в том, чтобы юридические различия в национально-правовых системах разных государств не становились препятствием для поступательного развития их взаимодействия. С этих позиций особое значение приобретает категория «действительность» права. Действительность в международном частном праве — это соотношение «сущего» и «должного», собственно, типичное для любой правовой сферы, с тем пониманием несовершенства, которое всегда присутствует в праве (равно как и в любом явлении), в виде постоянного стремления к идеалу и одновременной его недостижимости. В этом отношении более глубокая, чем она есть сейчас, разработка вопроса о регулятивных качествах коллизионных норм МЧП способна сыграть значительную роль для установления образцов оптимальной регламентации и создания эффективных инструментов воздействия на международные отношения частноправового характера.

Другое направление в изучении проблемы функций рассматриваемой категории норм МЧП позволяет выйти на крайне важный в современных условиях аспект осмысления сущего и должного в МЧП. Например, исследование такой функции коллизионных предписаний, как опосредствование взаимодействия национальных правовых систем49, нуждается в поддержке и дальнейшем изучении отечественной наукой международного частного права прежде всего с позиций укрепления его философского фундамента. Во французской доктрине МЧП в свое время был поставлен вопрос о способности международного частного права упорядочивать отдельные (внутригосударственные) системы частного права. «Идея, что международное частное право стремится учредить некий порядок систем, — пишет А. Батиффоль, — предусматривает, что в каждом государстве национальное частное право образует систему; проблемы их координации возникают именно в силу такого их характера»50. В условиях, когда это качество частного права различных государств не является очевидным, чрезвычайно важно, по мнению автора, продемонстрировать действительность такой, какой она открывается благодаря международному частному праву51. К сожалению, значимость этого тезиса А. Батиффоля оказалась незамеченной российской доктриной МЧП и, как ни странно, не оцененной и не получившей развития даже самой французской наукой.

Поскольку международное частное право мыслилось им как коллизионное, закономерно, что функцию по координации, с его точки зрения, выполняют коллизионные нормы. В этой связи, уточняя высказанные нами ранее тезисы, относящиеся к международному взаимодействию, следует заметить, что в зависимости от видов взаи­модействия формы его реализации могут обеспечиваться как с помощью коллизионных норм, так и основных начал (точнее, принципов) — МЧП. В силу этого не только коллизионные, но и другие нормы МЧП обладают качеством опосредствовать координацию нацио­нально-правовых систем частного права как форму международного взаимодействия.

В развитие анализа вопроса о соответствующих функциях юридических предписаний, действующих в МЧП, целесообразно отметить, что некогда сформулированный М. И. Бруном взгляд на международное частное право как на такую область, которая по своей сущности не является «частным» правом52, содержит в своей основе некое рациональное ядро. Оно вытекает из рассуждений автора, в которых он касается главных признаков, образующих форму и содержание частного права, а также его ценности. «Хотя международное частное право, — подчеркивает М. И. Брун, — имеет дело только с частными интересами, оно не есть материальное частное право; оно ничего не говорит о том, как приобретаются и утрачиваются субъективные права… Коллизионные же нормы разграничивают сферы господства отдельных правопорядков; они определяют, какой правопорядок применим к обсуждению данного случая… Коллизионные нормы предполагают, что существуют разные правопорядки, и они проводят между ними границы»53. Данный вывод был бы всецело справедлив, если бы международное частное право, во-первых, состояло только лишь из одних коллизионных норм, и если бы коллизионная норма не действовала в сочетании с материально-правовым правилом, к которому произошла отсылка, во-вторых.

Поскольку же в реальности дело обстоит иначе, то и приведенное суждение может быть одобрено только отчасти. Например, процитированные тезисы российского дореволюционного правоведа не учитывают таких положений МЧП, которые представляют собой «цементирующий» элемент в системе его норм, как основные начала — принципы. Специфические качества принципов международного частного права — это отдельный и не простой вопрос в науке МЧП. В данной статье нет возможности подробно остановиться на нем, скажем лишь, что он требует несомненного осмысления в гораздо более глубокой степени, нежели это имело место ранее. Но на один аспект проблемы принципов МЧП, связанный именно с философским подходом к последнему, попробуем все же обратить внимание.

Следуя высказываниям немецкого философа права Г. Радбруха о том, что любое проявление человеческой деятельности нельзя понять без опосредствования его идеей, а «право — это действительность, смысл которой заключается в том, чтобы служить правовой ценности, идее права», причем понятие права нельзя определить иначе, чем «данность», смысл которой заключается в реализации идеи права», можно констатировать: идея международного частного права, его ценность и действительность не могут быть оторваны от международной жизни, диалектики и императивов ее развития. Это очевидным образом отражено в принципиальной основе МЧП: принципах национального режима, наибольшего благоприятствования, взаимности и реторсии, а на заре МЧП — международной вежливости. Нельзя исключать при этом из числа «стержневых» для него и принципа иммунитета государств, и автономию воли сторон.

Указанное составляло и продолжает составлять несомненную «правовую действительность», явно выраженную (claris verbis) в нормах МЧП и обусловленную нуждами международного общения, что, между прочим, нередко игнорируется отечественными авторами в их работах по МЧП, когда ими утверждается якобы «эклектизм» подхода к данным нормам как принципиальным началам МЧП54 и наоборот, — предъявление миру «принципов», нигде не присутствующих, кроме как в субъективистских воззрениях самого ниспровергателя этого подхода к основным началам МЧП. Например, утверждается, что МЧП располагает «принципом защиты национального правопорядка»55. Однако здесь возникает целый ряд сомнений в соответствии этого предположения действительности. Прежде всего, как любой принцип, он должен был бы быть нормативно закреплен. На вопрос «где?» — ответа нет (!). Попутно скажем, что в целом защита правопорядка может быть обеспечена, во-первых, явно зафиксированным в законодательстве недопущением иностранного права в пределы национальной юрисдикции; во-вторых, таким образом сконструированным содержанием коллизионных норм, что отсылка осуществляется исключительно к нормам отечественного права (т. е. с помощью односторонних коллизионных норм). Подобный инструмент, как известно, в больших масштабах имел место ранее, в практике советского коллизионного регулирования. Указанные средства весьма легкодоступны и, с точки зрения достижения поставленных целей подобного толка — оградить национальный правопорядок от внешнего мира, — эффективны. Однако главное назначение МЧП в ином — обеспечивать международное сотрудничество, следовательно, этот якобы «принцип» не может иметь места, поскольку он противоречит целям, сущности и ценности МЧП. С указанных позиций данная идея — «защита отечественного (национального) правопорядка», — свойственная, конечно, внутригосударственному праву как таковому, вряд ли может стать принципом такой особой его подсистемы, как МЧП. Еще более сомнительным с юридической точки зрения выглядит «принцип суверенного равенства национального права государств»56. Здесь, как говорится, комментарии излишни.

В том, что касается продемонстрированного самого факта присутствия в известной мере философского и юридического агностицизма и его последствий для методологии анализа МЧП в целом, равно и отдельных его проблем, у некоторых из современных российских «частников-международников», затрагивавших упомянутые вопросы, то, скорее всего, он не осознается. Представляется, что основным пороком выступает непринятие в расчет неразрывности связи между правом (его понятием) и идеей права, характерное для концепций выведения понятия права без обращения к идее права, как это свойственно было немецкому автору XIX в. Штаммлеру. Собственно, и это вряд ли осознается. Превалирование в целом догматического в противовес философскому взгляду на МЧП, отсутствие признания важности его аксиологической характеристики и прочих главнейших составляющих философского содержания понятия права — цели и идеи — вот, пожалуй, причины, порождающие отставание определенных разработок в отечественной теории международного частного права.

Следует согласиться с Э. Л. Кузьминым в его видении философского инструментария, рассмотренного им, правда, для целей международного публичного права, но столь же явно способного быть примененным к международному частному праву, познание которого так же, как и международного права, «предполагает приведение в действие богатейшего методологического арсенала — законов и категорий диалектики; логического, исторического и системного подходов; движения от явлений к сущности; от простого к сложному; использования сравнительно-правовых и конкретно-социологических исследований, моделирования…; теории игр…»57

Список литературы

1) Batiffol H. Aspects philosophiques du droit international privé. Edition Dalloz. P., 2002.

2) Goldschmidt W. Systema y Filosofia del Derecho internacional Privado con especial consideración del Derecho International Privado Espaňol. Vol. II. Barcelona: Bosch. 1949.

3) Goldschmidt W. Jaсque Maury et les aspects philosophiques de droit international privé // Mélanges offerts à Jaсque Maury. Vol. 1. Paris, 1960.

4) Juenger F. Contract choice of law in the Americas // Amer. J. of Comparative Law. Berkeley. 1997. Vol. 45. № 1.

5) Lainé M. A. Introduction au droit international privé, Paris, 2 volumes, 1888 et 1892.

6) Mondialisation du droit. Travaux CREDIMI. Op. cit. Vol. 19. Dijon. 2000.

7) Rubanov A. A. The Theory of Open Law: Relations in the International Arena // Sudebnik. Ed. by W . E. Butler. 2000. March. Vol. 5. Issue 1.

8) Savigny F.-K. Traité de droit romain. Traduit par Ch. Guénoux. Paris, 1851.

9) Tetley W. A. Canadian Looks at American Conflict of Law Theory and Practice, Especially in the Light of the American Legal and Social Systems (Corrective vs. Distributive Justice) // Columbia Journal of Transnational Law. 1999. 39.

10) Ануфриева Л. П. Соотношение международного публичного и международного частного права: правовые категории.

11) Ануфриева Л. П., Спектор А. А. Принцип национального режима в регулировании международной торговли // Журнал российского права. 2007. № 10.

12) Ануфриева Л. П. Соотношение международного публичного и международного частного права: правовые категории. М., 2002.

13) Аристотель. Метафизика // Сочинения: в 4 т. М., 1976. Т. 1.

14) Байтин М. И. Сущность права (современное нормативное правопонимание на грани двух веков). Саратов, 2001.

15) Гегель Г. Философия права. М., 1990.

16) Дмитриева Г. К. Международное частное право и гражданское право: соотношение и взаимодействие // Argumentum ad Judicium. ВЮЗИ — МЮИ — МГЮА. Труды. М., 2006. Т. II.

17) Жильцов А. Н. Применимое право в международном коммерческом арбитраже (императивные нормы): автореф. дис. … канд. юрид. наук. М.,
1998.

18) Иванов Г. Г., Маковский А. Л. Международное частное морское право. М., 1984.

19) Ивашевский С. Л. Идеальная сущность права: постановка проблемы // Журнал российского права. 2007. № 1.

20) Иоффе О. С. Размышления о праве // Гражданское законодательство. Статьи. Комментарии. Практика. Астана, 2002.

21) История философии права / под ред. Д. А. Керимова. СПб., 1998.

22) Кабатова Е. В. Изменение роли коллизионного метода в международном частном праве // Международное частное право: современная практика: сб. ст. под ред. М. М. Богуславского и А . Г. Светланова. М., 2000.

23) Казанский П. Е. Учебник международного права публичного и гражданского. Одесса, 1904.

24) Каламкарян Р. А. Философия международного права. М., 2006.

25) Кузьмин Э. Л. Международное право на распутье // Международная жизнь. 2007. № 7–8.

26) Лейст О. Э. Сущность права. Проблемы теории и философии права. М., 2002.

27) Мальцев Г. В. Понимание права. Подходы и проблемы. М., 1999.

28) Мандельштам А. Н. Гаагские конференцiии о кодификации международнаго частнаго права. СПб., 1900. Т. I.

29) Мартенс Ф. Ф. Современное международное право цивилизованных народов: в 2 т. М., 1996. Т. 2.

30) Международное частное право. Лекцiи М. И. Бруна, читанныя въ Московскомъ Коммерческомъ институте въ 1908/9 академ. году. Редактированное автором издание студенческой Комиссiи Общества взаимопомощи студентов Коммерческаго института. Лекцiя 1.

31) Неновски Н. Право и ценности / пер. с болг. М., 1987.

32) Нерсесянц В. С. Наш путь к праву: от социализма к цивилизму. М., 1992.

33) Новгородцев П. И. Лекции по истории философии права. Учения Нового времени. XVI–XIX вв. 3-е изд. М., 1914.

34) О понимании советского права (круглый стол) // Советское государство и право. 1979. № 7–8.

35) Право и общество: от конфликта к консенсусу: монография / под общ. ред. В. П. Сальникова, Р. А. Ромашова. СПб., 2004.

36) Проблемы общей теории права и государства / под общей ред. В. С. Нерсесянца. М., 2004.

37) Нерсесянц В. С. Философия права. М., 1997.

38) Радбрух Г. Философия права / пер. с нем. М., 2004.

39) Рубанов А. А. Международное право и сосуществование национальных правовых систем // Советский ежегодник международного права. 1981. М., 1982.

40) Рубанов А. А. Теоретические основы международного взаимодействия национальных правовых систем. М., 1984.

41) Соловьев В. С. Право и нравственность // Власть и право. Из истории русской правовой мысли. Л., 1990.

42) Толстых В. Л. Международное частное право: коллизионное регулирование. СПб., 2004.

43) Черниченко С. В. Обязательность международного права (философский аспект) // Международное публичное и частное право: проблемы и перспективы. Liber Amicorum в честь профессора Л. Н. Галенской / под ред. С. В. Бахина. СПб., 2007.

44) Черниченко С. В. Очерки по философии и международному праву. Очерк первый. Вопросы онтологии. М., 2002; Очерк второй. Вопросы этики и эстетики. М., 2003; Очерк третий. Вопросы гносеологии и аксиологии. М., 2004; Очерк четвертый. Вопросы философии общества, государства и права. М., 2006; Очерк пятый. Философия международного права. М., 2008.

45) Четвернин В. А. Современные концепции естественного права. М., 1988.

46) Шопенгауэр А. Избр. произв. Ростов н/Д, 1997.

47) Явич Л. С. Сущность права. Социально-философское понимание генезиса, развития и функционирования юридической формы общественных отношений. Л., 1985.

Коллизионное регулирование внедоговорных обязательств в российском праве: некоторые проблемы и пути их разрешения

Абросимова Е. А.,
кандидат юридических наук,
доцент кафедры международного
частного и гражданского права
им. С. Н. Лебедева МГИМО МИД России,
ответственный секретарь Информационного центра
Гаагской конференции в Москве

В связи с реформами, которым подвергается раздел 6 ГК РФ, меняется текст некоторых статей, добавляются новые, что, безусловно, способствует развитию международного частного права в России. Некоторые нормы становятся более гибкими, за образец зачастую берется опыт европейского законодателя. Тем не менее в связи с этим процессом возникает ряд коллизий, изменение содержания нормы не всегда приводит к изменению подхода правоприменителя к толкованию ее текста. Кроме того, сохраняется ряд пробелов, не все виды отношений получают коллизионное регулирование, что иногда приводит к не в полной мере удачному разрешению коллизионной проблемы. Целью настоящей статьи является выявление таких коллизий и пробелов и выработка рекомендаций по их сглаживанию.

Ключевые слова: коллизионные нормы, внедоговорные обязательства, предвидимость, автономия воли.

Conflict regulation of non-contractual obligations in Russian law: some problems and ways to resolve them

Abrosimova E. A.,
Candidate of Juridical Sciences,
Associate Professor, Department
of Private International and Civil Law,
MGIMO University, Secretary of the Information center
of the Hague conference in Moscow

With the changes to the section 6 of the Russian Civil Code several articles are modified, some new are introduced, which promotes the development of private international law in Russia. Some articles tend to be more flexible, which is often the result of using the European law as a model. Nevertheless, we face some new collisions, the change of the text doesn’t always lead to the change of its interpretation. Moreover, we still have some gaps, not all types of relations have their own special regulation, which leads to sometimes not desirable result as to the applicable law. The goal of the article is to find such gaps and collisions and to find out how to deal with them.

Keywords: law of conflicts, non-contractual obligations, foreseeability, party autonomy.

Актуальность затрагиваемых в статье проблем объясняется тем, что на фоне продолжающейся реформы гражданского законодательства обнаружение новых устранимых сложностей с регулированием может быть сразу представлено вниманию законодателя. В целом автор настоящей статьи придерживается идеи необходимости создания отдельного закона о международном частном праве по образцу многих зарубежных государств (Венгрия58, Турция59, Албания60, Македония61). Можно надеяться, что это создало бы более стройную систему коллизионного регулирования и позволило бы более эффективно встроить в нее некоторые новые нормы, необходимость в которых назрела достаточно давно. Например, норму о праве, применимом к трудовым отношениям. Но даже при существующей системе возможно эффективное устранение некоторых имеющихся недостатков, что позволило бы сделать ситуацию с определением применимого права более прозрачной и предсказуемой для сторон отношений и более простой для правоприменителя.

В центре внимания данной статьи находятся тем не менее не трудовые отношения, осложненные иностранным элементом, а внедоговорные обязательства аналогичного свойства. В отношении коллизионного регулирования внедоговорных обязательств можно выделить несколько основных сложностей:

– коллизия норм, посвященных автономии воли сторон;

– отсутствие специальных коллизионных норм для отдельных видов внедоговорных обязательств, для которых такие нормы значительно упростили бы проблему определения применимого права;

– неоднозначный подход к предвидимости как основанию для создания или исключению альтернативы при определении применимого права.

Если рассматривать затронутые вопросы по порядку, то первым привлекает к себе внимание вопрос регулирования автономии воли сторон. Следует с очевидностью заключить, что в намерение законодателя не входило рассматривать автономию воли в качестве коллизионного принципа, в противном случае положения о ней были бы включены в гл. 66, содержащую общие положения для регулирования отношений, осложненных иностранным элементом. Однако из содержания норм, устанавливающих возможность для сторон выбрать применимое право, трудно сделать однозначный вывод, какого подхода придерживается законодатель в принципе.

Если для примера рассмотреть формулировки, содержащиеся в Регламенте Рим I62 и Рим II63, а также то, где они расположены относительно текста, можно сделать вывод о генеральном характере автономии воли для коллизионного регулирования договорных и внедоговорных обязательств в ЕС64. С учетом того, что упомянутые акты не носят общего характера, а устанавливают коллизионное регулирование для отдельных видов отношений (договорных и внедоговорных с четко установленной сферой применения и исключениями), нельзя сказать, что европейский законодатель рассматривает автономию воли как принцип МЧП или нечто аналогичное, по крайней мере на уровне регламентов, однако для регулируемых видов отношений устанавливается вполне конкретное указание для прочтения норм: автономия воли допускается во всех случаях, где она прямо не запрещена.

Можно осторожно заключить, что наш законодатель сделал попытку сформулировать аналогичный подход с помощью дополненной ст. 1210. Несколько неожиданно обнаруживать в статье, озаглавленной «Выбор права сторонами договора», указание, что данная статья по большей части распространяется и на договорные обязательства, но, предположительно, такая формулировка генерализует автономию воли для договорных и внедоговорных обязательств. Но она же порождает ряд вопросов. Во-первых, в ст. 1210 не установлен специальный момент выбора применимого права для внедоговорных обязательств, в отношении которого существует определенная специфика (обычно можно выбрать применимое право только после возникновения обязательства65). Момент, установленный для договоров в текущей формулировке, подходит только для таких внедоговорных обязательств, которые тесно связаны с договорными, и целесообразно подчинить их единому статуту. Эта проблема частично нивелируется еще одной статьей более или менее общего характера, касающейся автономии воли, — ст. 1223.1. Там определен момент выбора применимого права, но эта статья относится только к обязательствам из причинения вреда и неосновательного обогащения, каковыми внедоговорные обязательства не исчерпываются. И, сверх того, нет четкого понимания того, как соотносятся положения ст. 1210 и 1223.1 в части отдельных видов обязательств из причинения вреда, и, более того, в части тех внедоговорных обязательств, в отношении которых специальные коллизионные нормы отсутствуют, и это во-вторых. Например, недостаточно ясно, из чего следует исходить при необходимости установить право, применимое к отношениям из ведения чужих дел без поручения, каким из правил следует руководствоваться в отношении выбора права сторонами, можно ли распространить право, выбранное сторонами для договора, если ведение дел без поручения связано с предшествующими договорными отношениями сторон.

Интересно также разрешение вопроса в свете соотношения ст. 1210 и 1186 ГК РФ. Исходя из принципа lex specialis derogat generali и отсутствия специальных предписаний для определения права, применимого к negotiorum gestio, следует сделать вывод о применимости принципа тесной связи, установленного в ст. 1186. Возникает вопрос, обладает ли правило о допустимости автономии воли, установленное ст. 1210 и распространенное последним ее пунктом на внедоговорные обязательства, генеральным эффектом в отношении критерия тесной связи. Нет однозначного понимания в части того, распространяется ли ст. 1210 на все внедоговорные обязательства или только на те из них, которые специально урегулированы положениями гл. 68.

Также нельзя в полной мере согласиться с генеральным характером автономии воли для внедоговорных обязательств, отмеченном Г. К. Дмитриевой66. Основным препятствием является формулировка ст. 1222.1, устанавливающей правило определения права, применимого к преддоговорной ответственности. Согласно данной статье положения, позволяющие сторонам выбрать применимое право, имеют субсидиарный характер и могут использоваться только в случае, если невозможно установить применимое право на основании установленной привязки. Не в полной мере ясна логика законодателя, установившего субсидиарный характер автономии воли для того внедоговорного обязательства, которое стоит ближе всего к договорам. Можно предположить, что в данной статье подразумевается так называемая «косвенная» автономия воли67. То есть речь идет о том, что поскольку к преддоговорной ответственности применяется право, которое применялось бы к договору, если бы договор был заключен (для тех случаев culpa in contrahendo, когда речь идет о недобросовестном прерывании переговорного процесса), то, если стороны пытались согласовать применимое к договору право, то к преддоговорной ответственности может быть применимо такое право. Справедливость такой возможности вызывает ряд сомнений хотя бы потому, что если договор не был заключен, можно ли считать, что стороны согласовали применимое к нему право68.

В целом можно признать такое распыленное закрепление положений об автономии воли в отношении внедоговорных обязательств не очень удачным решением законодателя. Трудно выявить систему, лежащую в основе подхода законодателя к автономии воли, что затрудняет работу правоприменителя, особенно в тех случаях, когда речь идет о внедоговорных обязательствах, для которых не установлены специальные коллизионные привязки. Собственно отсутствие специальных привязок для некоторых видов отношений — это еще одно обстоятельство, на котором следует остановиться.

Если обратиться к тексту регламента Рим II69, можно заметить, что разработчики выделяют большое количество специальных видов договорных обязательств по основанию способа определения применимого права. Наиболее интересным представляется выделение специальной нормы для обязательств, возникающих в результате ДТП, основанное на Гаагской конвенции70 и для ведения чужих дел без поручения. При этом несколько разочаровывает отсутствие специальных привязок для внедоговорных обязательств, возникающих в сети Интернет, которые необходимы в современных условиях и которых также остро не хватает в российском ГК.

Мысль о необходимости установления отдельных привязок для упомянутых видов обязательств ни в коем случае не основана на слепом подражании европейскому законодателю по принципу «у них есть и у нас должно быть», напротив, автор находит, что далеко не весь объем установленного в Регламенте коллизионного регулирования в полной мере удачен. Но именно для ДТП и ведения чужих дел без поручения создание специальных коллизионных норм (собственных или по образцу Регламента или Конвенции) позволило бы устранить имеющуюся на текущий момент неопределенность и упростить работу суда.

В отношении ДТП более или менее очевидно, что в отсутствие специального регулирования будет применяться общая норма об обязательствах из причинения вреда, закрепленная в ст. 1219. Таким образом, использовать можно стандартный набор установленных там привязок в виде lex loci delicti commissi, lex loci damni, общего домицилия сторон и lex voluntatis. Можно отметить, что наш законодатель следует идее применимости права, общего для сторон (концепции генерального иностранного элемента). Однако в ДТП общий домицилий — это не единственное и не самое главное объединяющее стороны право. Более удачным выбором следовало бы считать общее место регистрации автомобилей, особенно с учетом распространения услуги проката транспортных средств. Безусловно, оно может применяться только в случае, если в ДТП задействовано более одного транспортного средства, но для остальных случаев достаточно ст. 1219. Общее место регистрации также упрощает решение вопросов, связанных со страхованием, так как большая часть арендованных и личных автомобилей застрахована по месту регистрации с соответствующим применимым правом. Данный способ определения применимого права был предложен еще в Гаагской конвенции71 и перенесен в неизменном виде в Регламент Рим II, что косвенно подтверждает его эффективность.

Второе обязательство, для которого предположительно требуется специальное регулирование, — это действия в чужом интересе без поручения (ведение чужих дел без поручения, или negotiorum gestio). Содержательно данное обязательство обладает достаточной спецификой, чтобы требовать отдельной коллизионной нормы, главным образом потому, что из текущего коллизионного регулирования явным образом не следует, какое правило следует применять в отсутствие такой нормы. Можно с уверенностью заключить, что п. 6 ст. 1210, говорящей о распространении автономии воли сторон на внедоговорные обязательства, применяется к таким обязательствам, поскольку исходя из положений ч. 2 ГК РФ можно квалифицировать действия в чужом интересе без поручения в качестве внедоговорного обязательства (гл. 50). Но при этом открытым остается вопрос, как следует поступать, если стороны применимое право не выбрали, какой статьей руководствоваться: общими положениями ст. 1186 о наиболее тесной связи или положениями ст. 1223 по аналогии, поскольку несомненно сходство неосновательного обогащения и ведения чужих дел без поручения, ранее относившихся доктринально к общему основанию возникновения (квазиконтрактов72). Следует лишь исключить возможность обращения к ст. 1219, устанавливающей общее правило для обязательств из причинения вреда, поскольку по своей природе negotiorum gestio причинения вреда не предполагает и к такой категории неотносимо73.

Регламент Рим II наряду с безусловной возможностью для сторон выбрать применимое право (исходя из положений Преамбулы), устанавливает четыре возможные привязки: право, применимое к предшествующим договорным отношениям, общий домицилий, место ведения дел, наиболее тесная связь. Содержание ГК РФ в текущем виде не позволяет прийти к выводу о возможности аналогичного подхода. Возможно, толкуя принцип наиболее тесной связи в свете п. 6 постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 9 июля 2019 г. № 2474, где предлагается учитывать территориальную связь правоотношения, гражданство и место жительства сторон, суд и придет к выводу о возможности применения права места обогащения или права общего домицилия сторон, однако в данном случае будут отсутствовать ориентиры для сторон и предсказуемость результата толкования судом принципа наиболее тесной связи, при установлении права на основании которого суд может руководствоваться и иными соображениями с учетом положений упомянутого Постановления или использовать этот критерий как возможность обратиться к применению российского права, что может и не отвечать интересам сторон.

Что касается возможности для суда определить в качестве применимого право, которое примерялось к предшествующим отношениям сторон, это представляется возможным только в том случае, если суд обратится к положениям ст. 1223, а не 1186, применяя ее по аналогии. Это, как уже сказано выше, представляется логичным с учетом близости обязательств, однако в судебной практике такой способ определения применимого права не встречался. Это представляется негативным, потому что в случае, если в споре рассматриваются в совокупности претензии и разногласия, связанные и с договором, и с ведением дел без поручения, или вопросы действительности договора, а после установления факта его недействительности обязательство переквалифицируется в ведение чужих дел без поручения, суд может быть поставлен перед необходимостью применять при этом две различные правовые системы, что, помимо усложнения и удлинения процесса, может привести к необходимости адаптации, соотнесения материальных норм различных правовых систем, возможно, противоречащих друг другу. Кроме того, при различии права, применимого к договору, и права, применимого к ведению дел без поручения возможен конфликт квалификаций, причем тройной, если право страны суда отличается от статута договорного и внедоговорного обязательства. Этого можно избежать, если подчинить оба обязательства единому праву, что говорит о необходимости создания для суда такого очевидного пути, установив отдельную коллизионную норму для ведения чужих дел без поручения и закрепив в ней указанную привязку.

Однако наиболее актуальным представляется пробел в части полного отсутствия специального регулирования для внедоговорных обязательств, возникающих в сети Интернет. В договорных обязательствах, особенно в случае заключения договора с профессиональным участником рынка, стороны чаще всего указывают на применимое право (например, на «Алиэкспресс» ко всем договорам применяется право Гонконга75), или как минимум при заключении договора требуется указать реквизиты, идентифицирующие контрагента, что исключает проблему анонимизации и частично — делокализации.

Во внедоговорных обязательствах мы зачастую знаем только никнейм или иное обозначение, под которым делинквент идентифицирует себя в сети. Но даже если мы выясняем его личность (что, разумеется, нельзя сделать с помощью коллизионной нормы), сама локализация вредоносного деяния зачастую затруднена, особенно в отношениях, не выходящих за рамки сети Интернет76. Например, причинитель вреда нанес ущерб «деловой репутации» профиля в «Инстаграме», который нельзя или затруднительно связать с личностью владельца этого профиля, но при этом профиль используется для коммерческой деятельности, на которой такой ущерб отразился. Или хакер выложил в сеть код доступа пользователя к аккаунту в компьютерной игре, и сторонние лица перенесли в свои профили имевшийся у игрока инвентарь (зачастую стоящий достаточно дорого). В такой ситуации возможные локализующие факторы в виде места нахождения участников отношения или места расположения устройства, с которого причинен вред, не связаны с отношением напрямую. Расположение устройства вообще может оказаться случайным или не совпадать с локализацией по ip-адресу (адрес, с которого пользователь выходит в сеть) в связи с существованием программ, в случайном или продуманном порядке меняющих ip-адрес пользователя. В таких ситуациях можно пойти двумя путями — выработать один жесткий критерий, по возможности учитывающий интересы участников или нейтральный к ним; или отдать проблему на саморегулирование администрации ресурса, с которым связано вредоносное действие, с помощью внутренних правил поведения на таком ресурсе. Второй вариант грозит сложностью с получением реального возмещения ущерба, если делинквент никак не связан с таким ресурсом и администрация не может никаким образом наложить на него взыскание внутренними средствами. В такой ситуации поможет хотя бы, если администрация ресурса введет в содержание правил поведения на ресурсе, которые принимает любой пользователь при обращении к ресурсу, положение о праве, применимом ко всем совершаемым на ресурсе действиям.

Ситуация с выходом правоотношения за пределы сети зачастую упрощается тем, что при таком выходе у суда есть вполне конкретная территория, на которой наступили последствия вредоносного деяния. Но и для таких случаев в российском ГК требуется закрепить специальную коллизионную норму, устанавливающую привязку к праву места наступления вреда. На текущий момент для определения права, применимого к причинению вреда в сети Интернет, будет использоваться общая для таких обязательств норма ст. 1219, предусматривающая в качестве генеральной привязки не место наступления, а место причинения вреда. По уже изложенным выше соображениям, место причинения вреда в сети Интернет установить в разы сложнее, чем место его наступления. Применение права места наступления вреда является допустимым, но ограничено критерием предвидимости. Если делинквенту удастся доказать, что он не предвидел территориальную связь с государством наступления вреда, то процесс определения применимого права будет достаточно затруднен. Суду придется каждый раз задаваться вопросом, подразумевает ли совершение действий в сети Интернет потенциально возможную связь с любой юрисдикцией, следует ли учитывать доступность и релевантность ресурса при поиске, язык, использованный причинителем вреда (если это имеет отношение к делу). И это не говоря о том, что российский суд в принципе не очень эффективно применяет критерий предвидимости, в чем заключается третья затрагиваемая в данной статье проблема. Гораздо эффективней будет установление специальной привязки для обязательств, возникающих из причинения вреда в сети Интернет при условии выхода отношения за пределы сети — право места наступления вреда. А для отношений, не выходящих за рамки сети, — положения, позволяющие суду применять внутренние правила ресурса или устанавливать право на основании указаний в таких правилах.

Уже упомянутая ранее третья проблема — недостаточная определенность закрепления критерия предвидимости в нормах о праве, применимом к внедоговорным обязательствам, — с одной стороны, и недостаточные навыки суда в использовании такого критерия — с другой. Данная проблема подробно исследована автором ранее77, в настоящей статье хотелось бы остановиться на ней лишь для полноты картины и точечно обозначить ее суть.

В нормах раздела 6 критерий предвидимости встречается дважды — в ст. 1219, устанавливающей общую норму для обязательств из причинения вреда, и в ст. 1221 о праве, применимом к ответственности производителя. Статья 1219 закрепляет предвидимости в качестве одного из условий, приводящих к альтернативности нормы. При этом такой критерий необходим для сохранения баланса интересов сторон внедоговорного обязательства. Несмотря на то что причинитель вреда является неисправной стороной и действует противоправно, на него не могут быть возложены последствия таких действий, предусмотренные юрисдикцией, связь с которой он не мог предвидеть. Одна из главных проблем заключается, скорее, не в юридической технике, а в том, что суды по большей части отказываются учитывать альтернативный характер ст. 121978, применяя только первую из двух привязок — место причинения вреда. Причем это не может объясняться тем фактом, что суд применяет такую привязку исторически и по привычке, поскольку в текущей редакции текст существует с принятия третьей части ГК РФ. Возможно, это объясняется тем, что комментарии по большей части указывают, что учет альтернативного характера статьи — право, а не обязанность суда79, а суд предпочитает идти по более легкому пути. Можно предположить, что такая трактовка в некоторой степени ущемляет права истца, которой мог бы выбрать применимое право из двух предлагаемых вариантов, но суд не обязан следовать такому выбору, исходя из комментариев и сложившейся практики.

Последнее как раз объясняется недостаточно полной формулировкой статьи. В ней отсутствует указание на то, кто вправе выбирать применимое право между правом места причинения и места наступления вреда. Расплывчатая формула «может быть применено» на этот вопрос ответа не дает. Кроме того, неясно, как следует распределять бремя доказывания. Статья 1221 прямо возлагает его на производителя — причинителя вреда, чем устанавливает презумпцию предвидимости. Следует ли презюмировать предвидимость и при обращении к ст. 1219? Или, напротив, необходимо исходить из стандартного распределения бремени доказывания, при котором лицо доказывает те обстоятельства, на которые ссылается. Открытым остается вопрос, может ли причинитель вреда ходатайствовать о применении права места наступления вреда, если оно предусматривает более мягкие последствия, а потерпевший подчинен такой юрисдикции в силу гражданства или домицилия. Таким образом, уточнение формулировки в части того, кому принадлежит право ссылаться на альтернативный вариант определения применимого права, и как при этом будет распределяться бремя доказывания, возможно, сделает ситуацию более понятной для правоприменителя и приведет к увеличению числа случаев применения права места наступления вреда или, по крайней мере, к установлению баланса возможностей такого применения.

Подводя итог, следует сказать, что 6 раздел нуждается в новых корректировках, что вполне уместно с учетом того, что с момента последних изменений прошло уже пять лет. Возможно, следует задуматься о создании отдельного закона о МЧП по примеру некоторых зарубежных стран, при разработке можно будет более эффективно заполнить пробелы и устранить коллизии.

Список литературы

1) Абросимова Е. А. Внедоговорные обязательства в МЧП и косвенная автономия воли // Право и экономика. 2016. № 6.

2) Абросимова Е. А. Коллизионный аспект предвидимости при причинении вреда в сети Интернет // Российское право: образование, практика, наука. 2017. № 6.

3) Абросимова Е. А. Понятие обязательств в праве России и зарубежных стран // Евразийский юридический журнал. 2018. № 1.

4) Абросимова Е. А. Материально-правовой и коллизионный аспекты критерия предвидимости в праве России и зарубежных стран: дис. … канд. юрид. наук. М., 2018.

5) Внедоговорные обязательства в международном частном праве: монография / В. Н. Борисов, Н. В. Власова, Т. П. Лазарева и др.; отв. ред. И. О. Хлестова. М., 2017.

6) Дмитриева Г. К. Становление российской концепции правовой регламентации трансграничных внедоговорных обязательств // Вестник Университета имени О . Е. Кутафина. 2016. № 12.

7) Комментарий к Гражданскому кодексу Российской Федерации, части третьей: в 3 т. / под ред. Т. Е. Абовой, М. М. Богуславского, А. Г. Светланова. М., 2005. Т. 3.

8) Комментарий к Гражданскому кодексу Российской Федерации. Часть третья / отв. ред. Л. П. Ануфриева. М., 2004.

9) Покровский И. А. История римского права. Минск, 2002.

Признание решений о возбуждении производства по делу о несостоятельности в соответствии с правом ЕС: универсальное действие решения о возбуждении основного производства по делу о несостоятельности в государствах — членах ЕС

Белоглавек А. Й.,
доктор права, профессор юридического факультета
VSB — Технического университета Остравы (VSB-TUO)
(Чешская Республика), арбитр МКАС при ТПП РФ, адвокат

В международном частном праве ЕС проблематика дел о несостоятельности относится к наиболее сложным как с правовой, так и с политической точки зрения. Регламент (ЕС) № 1346/2000, а также Регламент (ЕС) № 2015/848 построены по принципу универсальности действия решения о возбуждении производства по делу о несостоятельности, вынесенного судом любого из государств — членов ЕС, во всех остальных входящих в состав ЕС государствах (за исключением Дании). Никакого акта признания при этом не требуется (отсутствие экзекватуры). Такое действие особым образом проецируется в том числе на государства, не являющиеся членами ЕС, прежде всего потому, что коллизионной привязкой для определения юрисдикции (международной подсудности) применительно к решениям о возбуждении основного производства по делу о несостоятельности и, следовательно, определения применимого права является не место нахождения, место занятий предпринимательской деятельностью или основное место проживания, а центр основных интересов должника (ЦОИ), который нередко не совпадает с местом нахождения, местом занятий предпринимательской деятельностью или основным местом проживания. Аналогичным образом ЦОИ должника, место нахождения которого расположено за пределами государств — членов ЕС, может находиться в государстве — члене ЕС, причем ЦОИ должника устанавливается исключительно судом, выносящим решение о возбуждении основного производства по делу о несостоятельности.

Ключевые слова: ЦОИ, экзекватура, исполнительное производство, основное производство по делам о несостоятельности, производство по делам о несостоятельности, конкурсный управляющий, сотрудничество по вопросам юстиции, управляемая универсальность, lex fori concursus, Регламент (ЕС) № 1346/2000, Регламент (ЕС) № 2015/848, место деятельности, центр основных интересов должника, суверенитет, действие ipso facto, действие erga omnes, универсальность, непосредственное признание, материально-правовое признание, коллизионное признание, процессуальное признание, признание решения, вторичное производство по делам о несостоятельности, публичный порядок, оговорка о публичном порядке, исполнение решения, возбуждение производства по делам о несостоятельности.

Recognition of decisions to open insolvency proceedings under EU law: the universal effect of the decision to open main insolvency proceedings in EU Member States

Bělohlávek A. J.,
Doctor of Law, Professor, Law Facult
of VSB — Technical University
of Ostrava (VSB-TUO) (Czech Republic),
Arbitrator of The International Commercial
Arbitration Court (Russia), advocate

From both a legal and political point of view, issues relating to insolvency proceedings are some of the most sensitive topics in EU Private International Law. Regulation (EC) 1346/2000 as well as Regulation (EU) 2015/848 are based on the principle that the decision to open insolvency proceedings by a Court in a EU Member State has universal effect in all other Member States (with the exception of Denmark). No recognizing act (exequatur) is required. This universal effect has some applicability even in relation to non-Member States. This is because the deciding factor for determining the competence (international jurisdiction) to open main insolvency proceedings and therefore also for determining the law applicable for the insolvency proceedings is not the registered seat, place of business or ordinary place of residence, but the center of main interests of the debtor (COMI), which is not uncommonly different from the debtor’s registered seat, place of business or ordinary place of residence. Thus, a debtor with a registered seat outside the EU can therefore still have its COMI in an EU Member State. The COMI of the debtor is assessed exclusively by the Court that decides to open main insolvency proceedings.

Keywords: centre of main interests, COMI, controlled universality, direct recognition, enforcement, establishment, exequatur, insolvency administrator, insolvency proceedings, ipso facto effects, legal assistance, lex fori concursus, main insolvency proceedings, opening of insoklvency proceedings, ordre public, procedural recognition, public policy, public policy reservation, recognition of a decision, Regulation (EC) No 1346/2000, Regulation (EU) No 2015/848, rogatory, secondary insolvency proceedings, substantive recognition, sovereignty.

I. Значение нормативно-правового обеспечения трансграничного производства по делам о несостоятельности в Европейском Союзе

В рамках сотрудничества по вопросам юстиции в Европейском союзе проблематика несостоятельности считается одной из наиболее сложных. Об этом в том числе свидетельствует история попыток внедрения европейского регулирования несостоятельности как в форме международного соглашения на базе Европейских сообществ (ЕС) / Европейского Союза (ЕС)80, так и в форме непосредственно применимого законодательства ЕС (регламент, обладающий первоочередностью применения в отношении национального законодательства государств — членов ЕС). Первым успешным начинанием в этом направлении стал Регламент Совета (ЕС) № 1346/2000 от 29 мая 2000 г. о процедурах банкротства (далее по тексту «Регламент № 1346/2000»)81, который применительно к производствам, возбужденным после 26 июня 2017 г.82, был заменен Регламентом Европейского Парламента и Совета (ЕС) № 2015/848 от 20 мая 2015 г. о производстве по делам о несостоятельности (новая редакция) (далее по тексту «Регламент № 2015/848»). При этом оба вышеупомянутых регламента автоматически применяются во всех странах ЕС (за исключением Дании) в отношении всех дел о несостоятельности, рассматриваемых всеми судами ЕС без учета того, был ли в производстве установлен какой-либо международный (трансграничный) элемент83, и обладают первоочередностью применения в отношении любого внутригосударственного регулирования. Регламент № 2015/848 применяется к производству по любым делам о несостоятельности, возбужденным с 26 июня 2019 г. В отношении производств, возбужденных до этой даты, продолжает применяться Регламент № 1346/2000. С учетом длительности рассмотрения дел о несостоятельности (особенно в сложных случаях) можно с уверенностью предположить, что оба регламента будут еще долго применяться параллельно.

Международная подсудность в рамках возбуждения производства по делам о несостоятельности регулируется ст. 3 Регламента № 2015/848. Регламент № 2015/848 так же, как и Регламент № 1346/2000, различает основное и вторичное производство по делам о несостоятельности. Коллизионной привязкой для определения юрисдикции (международной [судебной] подсудности) для возбуждения и ведения основного производства по делам о несостоятельности является так называемый центр основных интересов должника (center of main interest, далее по тексту «ЦОИ»)84. Говоря в общем, ЦОИ является местом, которое должник регулярно использует для управления предметом своих интересов и которое может быть установлено третьими лицами. Если основные интересы должника (ЦОИ) сосредоточены на территории какого-либо из государств — членов ЕС, дело о возбуждении так называемого вторичного производства о несостоятельности подсудно суду другого государства — члена ЕС только в том случае, если место деятельности соответствующего должника находится на территории этого государства-члена85. Действие такого производства распространяется только на имущество, находящееся на территории соответствующего государства-члена. Так же, как и в случае большинства других понятий, использующихся в Регламенте № 2015/848, понятие место деятельности наделено автономным значением, которое следует толковать исключительно в соответствии с Регламентом № 2015/84886. «Местом деятельности», существование которого является одним из условий для возбуждения вторичного производства по делу о несостоятельности в определенном государстве, считается любое место осуществления деятельности, где должник осуществляет свою, не носящую временный характер, хозяйственную деятельность с использованием человеческих ресурсов и имущества или же осуществлял ее в течение трех месяцев, предшествующих подаче ходатайства о возбуждении основного производства по делам о несостоятельности87.

Хотя существует опровержимая презумпция того, что ЦОИ находится в месте нахождения должника, место нахождения представляет собой в принципе лишь вспомогательную коллизионную привязку88. Следовательно, в режиме европейского регулирования несостоятельности место нахождения не играет особой роли. Поэтому нередки случаи, когда в государствах — членах ЕС возбуждается основное производство о несостоятельности в отношении субъектов, место нахождения которых находится за их пределами, — это происходит в тех случаях, когда суд государства — члена ЕС приходит к выводу, что именно в его государстве находится центр основных интересов (ЦОИ) такого должника.

II. Исторический контекст

Признание решений о возбуждении производства по делам о несостоятельности в государствах — членах ЕС (за исключением Дании) основывается прежде всего на ст. 19 Регламента № 2015/84889 (ранее ст. 16 Регламента № 1346/2000)90. Все решения о возбуждении производства по делам о несостоятельности, вынесенные в соответствии со ст. 3 Регламента № 2015/848, признаются всеми государствами — членами ЕС с момента вступления соответствующего решения в силу. В пункте 2 ст. 19 Регламента № 2015/848 предусмотрено, что производства, возбужденные в соответствии с п. 1 ст. 3 Регламента № 2015/848 и п. 2 ст. 3 Регламента № 2015/848, взаимно не исключаются, причем производства в отношении одного должника, возбужденные в хронологической последовательности после возбуждения основного производства о несостоятельности, становятся вторичными производствами91.

В статье 16 Конвенции от 1995 г. содержится такое же положение, как и в ст. 16 Регламента № 1346/2000, а также в положениях ст. 19 Регламента № 2015/848.

При внесении поправок в Регламент № 1346/2000 (Регламент № 2015/848 является по сути новеллой Регламента № 1346/2000) Комиссия ЕС вместе с командой экспертов, которым было поручено провести оценку Регламента № 1346/2000 (далее по тексту — Отчет ГЛВ)92, пришла к выводу, что концепция и нормативно-правовое обеспечение признания решений в соответствии со ст. 16 Регламента № 1346/2000 представляют собой основу соответствующего регулирования ЕС и не подлежат изменению. При этом было подтверждено, что в данном отношении Регламент № 1346/2000 уже представляет собой максимум того, чего можно было достичь, т. е. прямое (автоматическое) признание без какого-либо промежуточного звена (экзекватура). По этой причине режим признания решений о возбуждении производства по делам о несостоятельности даже не был предметом подробного анализа опыта применения Регламента № 1346/200093.

Тем не менее в Отчете ГЛВ этой материи было уделено определенное внимание. В заключении, которое в том числе основывалось на оценке национальных отчетов, авторы констатировали, что с точки зрения признания решений о возбуждении производства по делам о несостоятельности концепция Регламента № 1346/2000 в целом работает без проблем. В этом контексте некоторые национальные докладчики отмечают несоответствие между ст. 1 Регламент № 1346/200094 и подп. a) ст. 2 Регламента № 1346/200095, с одной стороны, и Приложением А к Регламенту № 1346/200096, с другой стороны.

Что касается отдельных национальных отчетов, на основании которых был составлен Отчет ГЛВ, можно отметить, к примеру, следующее:

1) В этом отношении австрийскими судами прежде всего рассматривался вопрос, вправе ли временный управляющий распоряжаться активами должника97.

2) Бельгийские суды прагматично придерживались того, идет ли речь о производствах, указанных в Приложении А к Регламенту № 1346/200098, а также того, был ли должник лишен права распоряжаться своими активами (было ли соответствующее право ограничено).

3) В эстонском отчете было предложено ввести единое свидетельство о назначении ликвидатора и его правомочиях, поскольку установить правомочия управляющего зачастую сложно99.

4) В судебной практике Германии прежде всего (кроме прочего, в отношении Греции) рассматривался вопрос, как оценивать производства, возбужденные в соответствии с новым греческим законодательством, но не отраженные в Приложении А к Регламенту № 1346/2000, хотя это касалось производств, возбужденных по причине чрезмерной задолженности. Суды Германии также заняли позицию, в соответствии с которой у должника надлежит отнять право распоряжаться своим имуществом100. Кроме того, судами Германии рассматривался вопрос совместимости таких производств с положениями ст. 1 Регламента № 1346/2000101. С точки зрения немецкой теории и практики широко обсуждалась главным образом проблема признания назначения временных управляющих102.

5) Латвийским докладчиком были в первую очередь отмечены недостатки в отношении информирования кредиторов зарубежными конкурсными управляющими, главным образом в вопросах их прав. В качестве примера была приведена информация от английских конкурсных управляющих, где часто даже не были указаны фамилия и адрес управляющего103.

6) Польским докладчиком были упомянуты проблемы, касающиеся признания английского winding-up в силу того, что соответствующая процедура не производилась на основании судебного надзора104 или волеизъявления должника. В целом Польша присоединилась к оценке, предложенной Эстонией, и порекомендовала введение единого свидетельства о назначении конкурсного управляющего105. Однако предложение ввести единое свидетельство о назначении конкурсного управляющего при подготовке Регламента № 2015/848 (т. е. новеллизации Регламента № 1346/2000) поддержано не было.

7) В испанском отчете [ESP] также упоминаются проблемы, связанные с признанием английских планов по реорганизации.

Следовательно, различия между делопроизводством о ликвидации и реорганизации, а также квалификацией иностранных производств были обозначены как важная проблема, вызывающая правовую неопределенность. Тем не менее европейские законодательные органы подошли к решению этой проблемы прежде всего путем введения более подробных определений106. К проблемам были также отнесены недостатки, связанные с публикацией зарубежных решений и информации о том, что в другом государстве-члене уже имел место факт возбуждения соответствующего производства107.

III. Автоматическое признание решения о возбуждении производства по делу о несостоятельности — универсальное действие решения о возбуждении производства по делу о несостоятельности

III. 1. Автоматическое признание в соответствии с принципом универсальности

Принцип универсальности наиболее полно отражен и реализован в ст. 19 Регламента № 2015/848108. Принцип универсальности в контексте европейского производства по делам о несостоятельности означает, что любые решения о возбуждении производства по делам о несостоятельности109 обладают автоматическим действием на всей территории, на которую распространяется действие Регламента № 2015/848, т. е. во всех государствах — членах ЕС, за исключением Дании. Таким образом, решения о возбуждении производства по делам о несостоятельности, вынесенные в любом из государств-членов ЕС, обладают автоматическим действием во всех остальных странах, и для того, чтобы такое решение приобрело силу в том числе и на территории другого государства, не требуется никакого производства о признании или особого решения. Следовательно, речь идет об автоматическом действии на всей территории ЕС в рамках территориального действия Регламента № 2015/848, привязанном только лишь к действию такого решения в стране, в которой оно было вынесено. Для ряда стран такой подход не является исключением. Например, особое производство по делам о признании (производство об экзекватурном признании), проходящее отдельно от исполнительного производства в имущественных делах, попало в чешское международное частное право только в связи с рецепцией права ЕС, которое — в случае Чешской Республики — представляло собой возврат к значительно более формальному и негибкому подходу110. Аналогично это касается и некоторых других бывших социалистических стран, отличавшихся очень прогрессивным, неформальным подходом к признанию чужих решений. Тем не менее именно производство по делам о несостоятельности является исключением в контексте современного европейского международного частного права (права ЕС), поскольку в его рамках особый акт признания (экзекватурный акт) исключается и решения признаются автоматически лишь вследствие действия, признанного им правом ЕС (Регламент № 2015/848). Следовательно, никакое формальное признание не проводится.

Нормативно-правовое обеспечение признания решений о возбуждении производства по делам о несостоятельности в ЕС реализовано в одном из принципиально важных положений Регламента № 2015/848, представляющем, судя по всему, самый важный принцип, на котором основывается европейское производство по делам о несостоятельности111, т. е. универсальное и автоматическое действие решения о возбуждении основного производства по делам о несостоятельности112.

Решение о возбуждении производства по делу о несостоятельности, принятое судом по делам о несостоятельности одного государства-члена, действует ipso facto и erga omnes. Следовательно, в рамках территориального действия соответствующего регулирования во всех государствах-членах оно непосредственно порождает субъективные права и субъективные обязанности всех лиц в отношении производства по делам о несостоятельности, т. е. прежде всего в отношении конкурсной массы имущества должника без учета того, в каком государстве-члене она находится. Однако у этого действия есть не только субъективная, но и объективная сторона. Оно автоматически распространяется на всё имущество должника, которое находится на территории государств — членов ЕС и входит в конкурсную массу в соответствии с правом, применимым в отношении производства по делам о несостоятельности, т. е. в соответствии с нормой legis fori concursus (см. ст. 7 Регламента № 2015/848)113. Вместе с тем оно распространяется и на массу, находящуюся за пределами государств-членов, причем обеспечение доступа к имуществу, находящемуся в государствах за пределами ЕС, особенно тех, которые бы не признали производство о возбуждении производства по делам о несостоятельности, – это отдельный вопрос. Тем не менее последняя из указанных проблем не влияет на универсальность массы с точки зрения права ЕС.

Следовательно, автоматическое признание в соответствии с Регламентом № 2015/848 является качественно более высокой степенью признания решений в ЕС, чем, например, признание, предусмотренное Регламентом Брюссель I bis114 или другими актами права ЕС115. Таким образом, за решениями о возбуждении производства по делам о несостоятельности, вынесенными судами государств-членов, признается автоматическое действие, по сути как будто соответствующее решение было принято национальным судом или же другим органом любого государства-члена. Причем именно благодаря Регламенту № 2015/848, его юридической силе в рамках иерархии актов ЕС в отношении к национальным системам права, в которые он входит, а также благодаря его универсальному действию это сравнение не является простой метафорой, поскольку в сущности речь идет о своего рода quasi наделении судебными правомочиями для того, чтобы суд другого государства-члена вынес такое решение, которое бы автоматически действовало во всех остальных государствах — членах ЕС. С этой точки зрения Регламент № 1346/2000, концепция которого в этом вопросе была полностью отражена в Регламенте № 2015/848, уже представлял собой качественный перелом в процессе формирования пространства ЕС в сфере юстиции. Как минимум что касается сотрудничества в вопросах юстиции, никакими другими актами права ЕС такое действие не предусмотрено. С этой точки зрения даже ничего не меняет необходимость выполнения некоторых условий для обеспечения защиты интересов субъектов, находящихся в государствах — членах ЕС116, к примеру, обязанностей, вмененных в соответствии со ст. 28 и 29 Регламента № 2018/848117 или другими положениями Регламента № 2015/848, (не) выполнение которых само по себе не влияет на действие решения о возбуждении производства по делам о несостоятельности, а только приостанавливает, к примеру, возможность осуществления юрисдикции управляющего на территории другого государства-члена, в котором должны быть выполнены эти формальные условия. Таким образом, в подобных единичных случаях речь идет не о формальных условиях, которые должны быть выполнены для того, чтобы решение о возбуждении производства по делам о несостоятельности можно было признать и принять к исполнению в другом государстве-члене, а лишь о временном приостановлении некоторых проявлений действия данного решения.

Каждый орган другого государства, столкнувшийся с иностранным решением о возбуждении производства по делам о несостоятельности, должен решить для себя вопрос обязательности такого решения (или вынести соответствующее преюдициальное решение), т. е. определить, выполнены ли условия для признания, предусмотренные ст. 19 Регламента № 2015/848, а также другими положениями этого нормативно-правового акта ЕС, однако для этого он не производит никакой особой процедуры. Если соответствующий орган приходит к выводу, что установленные условия выполнены и речь идет о решении о возбуждении производства по делу о несостоятельности в соответствии с Регламентом № 2015/848, и исключает при этом применение оговорки о публичном порядке в соответствии со ст. 33 Регламента № 2015/848118, данное решение автоматически наделяется на территории его государства таким же действием, какое оно имеет в государстве, где было вынесено соответствующее решение.

Тот факт, что отечественным органом не выносится никакого особого решения о признании (решение об экзекватуре), не означает, что, например, в связи с действием в отношении текущего производства отечественный орган не может и даже не должен (если его к этому обязывает lex fori) вынести решение, которым формально констатируется, к примеру, приостановление, завершение или другая временная остановка текущего или возбужденного производства119. С учетом автоматического действия иностранного решения в деле о несостоятельности в другом государстве-члене в соответствии с Регламентом № 2015/848 такое решение национального органа в отношении принятого в производство дела носит исключительно декларативный характер. Не исключено, что в будущем некоторыми государствами-членами будет введен особый вид необязательного производства о признании, целью которого будет просто констатировать, т. е. чисто декларативно подтвердить вынесение и содержание иностранного решения по делу о несостоятельности для определенного государства таким образом, чтобы за счет этого прежде всего упростить сделки, заключаемые зарубежным управляющим на своей территории, и реализовать иностранное решение по делу о несостоятельности на своей территории возможно только в том случае, если управляющий или другое лицо, обладающее соответствующей активной легитимацией, ходатайствовали о вынесении такого решения. Тем не менее с учетом концепции автоматического признания зарубежных решений по делам о несостоятельности в соответствии с Регламентом № 2015/848 решение в таком производстве, если оно будет внедрено каким-либо государством, будет обладать не более чем вспомогательной функцией120.

Для признания действия решения о возбуждении производства о несостоятельности, вынесенного в другом государстве — члене ЕС, взаимность не просто не требуется, а для вопроса взаимности в режиме Регламента № 2015/848 и в целом права ЕС вообще нет места.

Таким образом, в случае признания положением п. 1 ст. 19 Регламента № 2015/848 предусмотрено нечто качественно совершенно иное, чем то, что регулируется и подразумевается, например, в ст. 36 и послед. Регламента Брюссель I bis, причем иногда речь идет о т. н. непосредственном признании. Здесь налицо автоматическое признание без какого-либо формального акта или процедуры121.

III. 2. Условия распространения действия решения на территории другого государства

III. 2.1. Существование решения о возбуждении производства по делу о несостоятельности

Основным условием для распространения действия, предусмотренного в положении п. 1 ст. 19 Регламента № 2015/848, является (i) наличие решения о возбуждении производства по делу о несостоятельности, вынесенного судом или другим органом122. Следовательно, понятие суд следует толковать в его широком значении, в том числе и как другой субъект, к юрисдикции которого отнесено возбуждение производств по делам о несостоятельности, поскольку в некоторых входящих в состав ЕС государствах сам акт, которым открывается производство по делу о несостоятельности, делегируется на другие, не судебные органы, а также субъекты частного права, которым законом вверено осуществление определенных публично-правовых функций. Следовательно, речь необязательно идет о проявлении осуществления публичной власти123, всегда следует исходить из того, какой субъект наделен правом вынесения соответствующего решения (осуществления соответствующего акта) в государстве, в котором находится ЦОИ должника (п. 1 ст. 3 Регламента № 2015/848), в соответствии с законодательством этого государства как правилами legis fori concursus primarii (ст. 7 Регламента № 2015/848).

Однако примеры, когда речь не идет о решении, вынесенном органом, который представляет судебную власть или ее осуществляет (или же в исключительных случаях власть административную), являются достаточно редкими.

Действие, предусмотренное в ст. 19 Регламента № 2015/848, наступает только применительно к решению, вынесенному в соответствии с территориальным действием и юрисдикцией Регламента № 2015/848. Следовательно, действие не наступает прежде всего в том случае, когда соответствующее решение было не решением, предусмотренным в ст. 3 Регламента № 2015/848, а решением, вынесенным исключительно на основании национального законодательства, которым регулируется производство по делам о несостоятельности. Как правило, это касается дел, по которым было возбуждено производство, не включенное в перечень видов производств из Приложения А к Регламенту № 2015/848. В таком случае Регламент № 2015/848 вообще не применяется. Существование такого производства, т. е. производства, возбужденного за рамками действия Регламента № 2015/848, не препятствует тому, чтобы в другом государстве было возбуждено основное производство по делу о несостоятельности, если в соответствующем другом государстве находится ЦОИ должника, или же местное производство в соответствии с п. 4 ст. 3 Регламента № 2015/848.

При этом необходимо подчеркнуть, что если выполнены условия для применения Регламента № 2015/848, т. е. речь идет о производстве по делу о несостоятельности в соответствии со ст. 1 и 2 Регламента № 2015/848, включая Приложение А124 к Регламенту № 2015/848, допустимо вынесение решения исключительно в соответствии с Регламентом № 2015/848 и в режиме, предусмотренном этим регламентом

...