ИНФОРМАЦИЯ О КНИГЕ

УДК 340(075.8)

ББК 67.0я73

М30

Марченко М. Н.

В книге рассматривается широкий круг вопросов, касающихся теории и методологии исследования правового государства и гражданского общества, их идентифицирующих признаков и черт, основных путей и форм их взаимосвязи и взаимодействия.

Рассматривая различные теории правового государства и гражданского общества под углом зрения адекватности отражения в них реальной действительности, автор приходит к выводу о том, что это теории не настоящего государственного и общественного образования, а предполагаемого, весьма идеализированного будущего.

В мире никогда не было и нет того, что именуется правовым государством и гражданским обществом, исходя из тех высоких требований, которые предъявляются к данным образованиям идеологами и их последователями. Но есть на каждом этапе развития человеческой цивилизации свои государственно-правовые и общественные идеалы, своего рода «утопии земного рая» (П. И. Новгородцев), которые могут быть «не только безусловной целью прогресса», но и «практической действительностью».

УДК 340(075.8)

ББК 67.0я73

© Марченко М. H., 2014

© ООО «Проспект», 2014

ВВЕДЕНИЕ

Несмотря на то что «правовое государство» и «гражданское общество» довольно длительное время даже по историческим меркам находятся в поле зрения исследователей, интерес к ним из года в год не только не уменьшается, а наоборот, судя по многочисленным публикациям и потоку диссертаций, только возрастает[1].

Больше того, изменяющаяся в современном мире ситуация, связанная с глобализацией и регионализацией, ставит перед исследователями государственно-правовой и сугубо социальной материи все новые проблемы, касающиеся как самого видения правового государства и гражданского общества, так и характера их взаимосвязи и взаимодействия.

Круг вопросов, возникающих в процессе познания правового государства и гражданского общества, весьма широк и разнообразен. Однако наиболее важные из них, ключевые вопросы, в конечном счете сводятся к решению проблем идентичности теории правового государства и гражданского общества, с одной стороны, и реальной действительности, с другой; к адекватности отражения последней в теоретических конструкциях правового государства и гражданского общества.

К настоящему времени в отечественной и зарубежной литературе сложилось довольно много самых различных теорий и представлений о правовом государстве и гражданском обществе, претендующих едва ли не на истину в последней инстанции. При этом западные авторы, как правило, рассматривая проблемы гражданского общества и правового государства, идентифицируют данные образования с существующими — традиционным буржуазным обществом и самым заурядным капиталистическим государством[2]. Речь идет лишь о «реконструкции гражданского общества» и «совершенствовании» соотносящегося с ним государства[3].

В отличие от западных исследователей отечественные авторы в большинстве своем, рассматривая постсоветское государство и общество с демократических позиций, не без оснований исходят из того, что правовое государство и гражданское общество — это не свершившийся факт, это не настоящее, а возможное будущее.

Разница при этом заключается лишь в том, что одни из них апеллируют к внутренним, отечественным ресурсам и возможностям построения такого общества и государства; формирования их на базе отечественных интересов и ценностей. В то время как другие исследователи, исходя из весьма экстравагантного, мягко говоря, тезиса о том, что «духовно-нравственное наследие русского народа становится сильнейшим тормозом на пути развития России к свободной экономике, рыночным отношениям, восприятию институтов демократии»[4], уповают на «общечеловеческие ценности», а также на «бесценный» опыт государственно-правового строительства передовых (Германия — с фашизмом 30—40-х гг.? США — с маккартизмом 50-х гг.? и т. д.), поистине цивилизованных, в отличие от «дикой» России, стран. Весьма оптимистично при этом звучит довольно глубокое умозаключение относительно того, что «в России, во все времена ее истории, еще не было такой власти, которая бы отвечала требованиям времени, практике передовых стран»[5].

Однако несмотря на наличие различных точек зрения и подходов к формированию представления о правовом государстве и гражданском обществе, их объединяет между собой то, что все они, так же как и многие предшествовавшие им теории и доктрины, такие, в частности, как теории «государства всеобщего благоденствия», «социального государства», «общенародного государства» и др., не в меру идеализируют реальную государственно-правовую и иную социальную действительность, уводят от нее исследователя в виртуальный мир, нередко выдают желаемое за действительное.

Смысл же любой научной теории состоит не в том, чтобы уводить от реальности, а в том, чтобы, адекватно отражая мир, способствовать развитию и совершенствованию этой государственно-правовой или иной реальности. Если же теория не отвечает этим требованиям, то это будет не научная, а умозрительная, виртуальная по своему характеру и содержанию теория, нередко сменяющая аналогичную ей, но устаревшую теорию.

Применительно к России в этом плане можно видеть, например, как теория «развитого социалистического общества» при социализме была заменена аналогичной по своему характеру и социальной роли теорией «гражданского общества» при диком капитализме. Соответственно теория «общенародного государства» при социализме была вытеснена и заменена аналогичной по своему духу и социальной направленности теорией «правового государства» — при капитализме.

«Поистине идет вечное движение, — как подмечал Н. М. Карамзин, — в одном кругу; вечное повторение, вечная смена дня с ночью и ночи с днем; вечное смешение истин с заблуждениями и добродетелей с пороками»[6].

Рассматривая теории правового государства и гражданского общества под углом зрения адекватности отражения в них реальной действительности, нельзя не заметить, «будучи в здравом уме и твердой памяти», что это теории не настоящего государственного и общественного образования, а предполагаемого, к тому же весьма идеализированного будущего. В мире никогда не было и нет того, что именуется правовым государством и гражданским обществом, имея в виду те чрезвычайно высокие требования, которые предъявляются к этим образованиям их идеологами и последователями. Но есть, как и на каждом этапе развития человеческой цивилизации, очередной государственно-правовой и общественный идеал, который, как полагали, по выражению П. И. Новгородцева, «утопии земного рая», что «он может быть не только безусловной целью прогресса, но также и практической действительностью»[7].

Однако означает ли отсутствие в настоящее время реально существующих правового государства и гражданского общества, что они не могут и не должны быть очередным объектом исследования со стороны теоретиков государства и права, социологов или философов? Очевидно, нет. Ведь задача науки, как верно подмечает Д. А. Керимов, заключается не только в том, чтобы «описывать, систематизировать, объяснять существующее, но и заглядывать в будущее, прогнозировать возможные варианты перспективного развития»[8]. С этими словами трудно не согласиться.

РАЗДЕЛ I.
ПРАВОВОЕ ГОСУДАРСТВО:
ТЕОРИЯ И РЕАЛЬНОСТЬ

Глава I.
Становление и развитие теории
правового государства

§ 1. Основные предпосылки и факторы,
оказавшие влияние на формирование и развитие
идей правового государства

1. Хрестоматийным, не подлежащим никакому сомнению, является положение, согласно которому любая социально-значимая теория и лежащие в ее основе и содержании идеи возникают не сами по себе, из ничего, а порождаются и развиваются по мере развития общества, в определенной социально-экономической и политической среде, под влиянием определенных социально значимых факторов и сложившихся предпосылок.

В силу этого глубокое и разностороннее изучение любой искомой теории, равно как и отражаемого ею явления, с неизбежностью самой логикой познания предполагает рассмотрение не только ее внутренней структуры, содержания, формы выражения и назначения, но и исследование непосредственно породившей ее среды.

В тех же случаях, когда этого представляется недостаточным, то, как известно, в процессе познания широко используется так называемый «принцип дополнительности», суть которого заключается в том, что если исследуемый объект в виде процесса, явления или его теории «оказывается необъяснимым» в первом, непосредственном окружении, с традиционной точки зрения, то в рамках допустимого теорией познания дополнения расширяется контекст, изменяется угол зрения, применяются нетрадиционные подходы к процессу его изучения[9].

Применительно к теории правового государства, равно как и к самому правовому государству как явлению, если таковое существует в современном мире в виде реальности, а не очередной расхожей виртуальности, представляется не только допустимым, но и весьма желательным использование в процессе их познания, наряду с традиционными методами и подходами, связанными с анализом породившей их среды, также и нетрадиционных приемов, предполагающих, в частности, познание искомой теории не самой по себе и в себе, а в системе других государственно-правовых теорий.

Разумеется, в процессе рассмотрения теории правового государства, равно как и самого правового государства, независимо от его реальности или виртуальности, применяются прежде всего традиционные приемы и подходы к их познанию, направленные на выявление тех жизненно важных условий — предпосылок и факторов, которые способствовали бы появлению и развитию искомых феноменов или, наоборот, препятствовали.

В соответствии со сложившимся в отечественной и зарубежной литературе представлением о теории и практике процесса познания все предпосылки и факторы, оказавшие и оказывающие влияние на формирование и развитие идей правового государства, можно классифицировать на основе самых различных критериев.

Одним из наиболее важных и наиболее распространенных из них не без оснований считается «волевой» критерий, согласно которому все предпосылки и факторы подразделяются на объективные, не зависящие от воли и сознания человека, и субъективные[10], порожденные им или подверженные с его стороны определенному влиянию.

Говоря о классификации предпосылок и факторов на объективные и субъективные, следует заметить, что применительно к теории правового государства, так же как и в отношении других теоретических конструкций, данная классификация является довольно расплывчатой и в известном смысле условной.

Основная причина этой расплывчатости и условности заключается в том, что любая идея и теория, независимо от того, под влиянием каких объективных предпосылок и факторов она возникает и развивается, всегда проходит через волю и сознание субъектов, людей. В этом плане данные предпосылки и факторы точнее было бы именовать не объективными, а объективно-субъективными. Это — с одной стороны. А с другой — исходя из того, что ни одна составная часть экономической, социально-политической и иной среды, оказывающей объективное влияние на процесс формирования и развития идей правового государства, не может существовать и функционировать вне воздействия на нее со стороны общества и его отдельных членов — субъектов; в этом смысле порождаемые последними предпосылки и факторы точнее было бы именовать не субъективными, а субъективно-объективными феноменами.

2. Имея в виду данную оговорку, обратим внимание прежде всего на те объективные (объективно-субъективные) предпосылки и факторы, которые изначально оказали влияние на процесс зарождения и развития идей правового государства.

В общефилософском и социологическом плане они мало чем отличаются, если вообще отличаются, от тех условий, предпосылок и факторов, которые обусловили появление и эволюцию всех иных, когда-либо появлявшихся на разных этапах развития человеческой цивилизации прогрессивных теорий и отдельных идей. Это — социальные условия, предпосылки и факторы, которые возникают в результате поступательного развития общества, экономики, политики, технической и общей культуры человечества и которые служат катализатором самых различных экономических, политических, социологических и других теорий и идей.

В более конкретном виде объективные предпосылки и факторы, обусловившие появление и развитие идей правового государства, коренятся в правовой, а точнее, в государственно-правовой культуре общества и благодаря формирующемуся при этом правовому сознанию общества и его идеологов обнаруживают себя в виде идей, гипотез, а позднее — и сложившейся теории, во вне.

Именно на данном срезе социально-политической и иной среды — на срезе государственно-правовой культуры, выступающей отчасти в виде совокупности сложившихся на том или ином этапе развития общества взглядов и представлений о существующих и функционирующих государственно-правовых институтах и о том, каковы они в идеале должны быть, формируется соответствующая правовая идеология, касающаяся не только собственно самого государства, но и других связанных с ним государственно-правовых явлений, институтов и учреждений.

При этом правосознание как своего рода промежуточное, «посредствующее» звено между теорией государства и средой и как источник государственно-правовых идей, взглядов и представлений неизменно играет ключевую роль.

Неслучайно поэтому в отечественной и зарубежной литературе правосознанию традиционно уделялось и уделяется повышенное внимание. В здоровом правосознании, отмечал И. Ильин, которое «есть нечто более широкое и глубокое, чем “сознание” как таковое, участвуют не только знание и мышление, но и воображение, и воля, и чувство, и вся человеческая душа»[11].

Человек творит государство, подчеркивал автор, «именно сознанием, чувством и волею; не просто внешними поступками, но теми мотивами, которые побуждают его действовать так, а не иначе; не только правовыми нормами или силою принуждения, но длительным, устойчивым и содержательно верным напряжением души и духа». И далее: «Государственный образ мыслей, государственное настроение чувств, государственное воленаправление — все это вместе составляет необходимую и реальную основу всякого живого государства или, вернее — подлинную ткань его жизни. Это как бы тот воздух, которым оно дышит и без которого оно задыхается и гибнет». И в заключение: «Где этого совсем нет, там нет государства, а есть только его пустая видимость, и первые же серьезные затруднения не замедлят обнаружить это»[12].

Данные положения и рассуждения относятся к любому государству как «организованному единению духовно солидарных людей, понимающих мыслью свою духовную солидарность, приемлющих ее патриотическою любовью и поддерживающих ее самоутвержденною волею»[13], — к государству, идея которого была порождена «здоровым правосознанием». Однако в первую очередь это относится к государству, именуемому правовым.

Будучи весьма сложной многомерной целостностью, содержание которой составляют правовые взгляды, идеи, суждения, оценки, настроения, правосознание применительно к правовому государству выступает в качестве одной из форм объективации, внешнего выражения бытия не только права, как это в соответствии со сложившимися юридическими канонами принято считать, но и государства, поскольку оно представляется правовым и поскольку оно, по справедливому замечанию П. И. Новгородцева, «вне права немыслимо, если, конечно, в будущем оно не обратится в нравственное общение, но в таком случае оно перестанет быть и государством»[14].

Продуцируя государственно-правовые идеи, взгляды и представления, правосознание проявляется во вне в виде своего рода универсальной предпосылки и одновременно фактора, оказывающего влияние, а точнее, обусловливающего процесс формирования и развития не только отдельных идей, но и, на более поздних этапах развития общества, теории правового государства в целом.

Говоря об универсальности правосознания как предпосылки возникновения идей правового государства и как фактора, оказывающего влияние на их развитие, следует обратить внимание на следующие обстоятельства.

Во-первых, на то, что правосознание, так же как и порождаемые им идеи, не остается неизменным, а по мере развития общества постоянно эволюционирует и совершенствуется. При этом массовое обыденное (эмпирическое) правосознание, отражающее непосредственно воспринимаемые конкретные государственно-правовые явления и выступающее в виде «правовых» чувств, эмоций и пр., все больше вытесняется его более высоким уровнем — так называемым научным (теоретическим) правосознанием, содержанием которого являются преимущественно правовая идеология и совокупность обобщенных теоретических знаний о государстве и праве. Вместе с эволюцией правосознания развиваются и совершенствуются также и порождаемые им идеи о государственно-правовой организации общества вообще и о правовом государстве в частности.

Констатируя тот непреложный факт, что «ни правопорядок, ни государственный строй не могут быть долговечны, если они не находят себе опоры в общественном правосознании», Б. Кистяковский справедливо замечал по этому поводу еще в начале прошлого столетия, что, «опираясь на народное правосознание и постоянно приспособляясь к нему, оно (правовое государство) изменяется вместе с изменением правосознания»[15].

Во-вторых, на то, что правовое сознание, выступая в качестве универсальной предпосылки возникновения идей правового, а вместе с ним и любого иного государства и права, и фактора, способствующего их последовательному развитию и совершенствованию, отнюдь не всегда продуцирует исключительно прогрессивные идеи, представления и мысли.

На разных этапах развития общества наряду с идеями, способствовавшими созданию образа прогрессивного правового государства и легшими в основу его теории, всегда соседствовали идеи и теории, которые всячески препятствовали формированию этого образа. Причем речь идет не только о ранних стадиях развития общества, государства и права — о рабовладельческой формации или о средневековом периоде — периоде господства в ряде государственно-правовых образований абсолютных монархий, где «правительственная власть имела надзаконный характер», а индивид был полностью бесправен[16]. Имеется в виду гораздо более поздний период развития общества и правосознания, продуцирующего преимущественно регрессивные идеи, а именно период господства фашизма в первой половине ХХ в. в ряде европейских «цивилизованных» стран.

В Германии этого периода, например, несмотря на человеконенавистнический режим, довольно много было также официальных и академических рассуждений и идей по поводу прав человека, народовластия и пр.[17]

На основании того что в фашистском государстве существовало и применялось свое законодательство, действовало свое право, официальные идеологи Третьего рейха — юристы, социологи и философы — именовали его не иначе как правовым государством[18].

В данном случае, как и в ряде других аналогичных случаев, имевших место в некоторых «цивилизованных» странах ХХ в., политическая демагогия и правосознание власть имущих «выдавали на гора», наряду с формально прогрессивными идеями и доктринами в духе правового государства, основную массу драконовских, откровенно реакционных теорий и доктрин. Разумеется, ни те, ни другие не только не способствовали развитию идей и представлений о правовом государстве, а, наоборот, фактически дискредитировали их и тем самым тормозили их развитие.

И в-третьих, на то, что в пределах общего правосознания как универсальной предпосылки и фактора возникновения отдельных идей и формирования доктрины правового государства выделяется и «отпочковывается» профессиональное правосознание юристов — теоретиков государства и права и практиков, вырабатывающее, в отличие от взглядов философов, социологов и представителей других общественных наук, свое сугубо юридическое видение искомого феномена. Субъекты, или носители этой разновидности правового сознания, подходят к рассмотрению продуцируемых ими идей, взглядов и представлений о правовом государстве прежде всего с точки зрения его правовой значимости, ценности в обеспечении и защите прав и свобод граждан, под углом зрения его как некоего государственно-правового образца или идеала.

Рассматривая государство с правовых позиций и констатируя, что «только весь народ, организованный как одно целое, т. е. составляющий государство, обладает подлинною государственной властью», Б. Кистяковский, например, настоятельно проводил мысль о том, что «государство и есть правовая организация народа, обладающая во всей полноте своею собственностью, самостоятельностью и первичною, т. е. ни от кого не заимствованною властью»[19]. Характеризуя правовое государство с правовой точки зрения как «правовую организацию народа» «в самых общих чертах», автор не без оснований признавал, несколько идеализируя объект своего исследования, что «в нем власти положены известные пределы, здесь власть ограничена и подзаконна. Кроме того, в правовом государстве как некоторые органы власти, так и сам правовой порядок организуются при помощи самого народа»[20].

Аналогичные идеи в отношении государства вообще, рассматриваемого с правовых позиций, и правового государства в частности развивались также в работах Г. Еллинека, исходившего из того, что «социальное изучение государства представляется необходимым коррективом юридического» и что «все формально-юридические представления о всемогуществе государства, гипотетически вполне допустимые, исчезают, как только мы из мира юридически-возможного вступаем в мир социальной действительности»[21].

Помимо сказанного профессиональное правовое сознание продуцирует идеи, мысли и представления относительно правового государства не только в плане рассмотрения его как «правовой организации народа», но и с позиций его как некоего социально-правового, а точнее, государственно-правового идеала.

Среди большого разнообразия взглядов и направлений развития политических учений Нового времени ХVI—ХIХ в., писал в связи с этим П. И. Новгородцев, «легко заметить один основной путь, около которого сосредоточивается все остальное. Этот путь намечается историческим развитием новых европейских государств, приводящих все их без исключения, по некоторому непреложному закону к одному и тому же идеалу правового государства»[22].

Несмотря на то, рассуждал автор, что «многовековое предшествующее развитие идеала правового государства выяснило его главные основания», тем не менее «трудно предвидеть», к каким последствиям приведет его непрекращающаяся эволюция.

Исходя из того, что «идеал правового государства возникает и развивается прежде всего в противопоставлении идеалу средневековой теократии», ученый выделяет и одновременно противопоставляет друг другу два вида идеалов государства: старый, средневековый, теократический и новый, светский[23].

Каждый из этих идеалов государства возникает на определенном уровне развития общества и порождается определенным типом правового сознания, имеющим преимущественно религиозный или же исключительно (по крайней мере формально-юридически) светский характер[24].

Причем светскость, светский характер государственного образования, подчеркивает П. И. Новгородцев, это лишь одна сторона нового идеала. «Рядом с нею постепенно раскрывается и другая сторона: новое государство должно быть светским и правовым». А кроме того, в отличие от прежнего, феодального идеала новый идеал государства вообще и правового государства в частности самой логикой его развития с неизбежностью предполагает, во-первых, установление требования «единого и равного права для всех», а во-вторых, установление и усиление «необходимой связи права с нравами и нравственностью»[25].

По мере развития общества и эволюции правового сознания, порождающего те или иные идеалы как правового, так и иного по названию, сути и содержанию государства, естественным образом возникают новые требования, сводящиеся, в частности, к тому, что «новое государство призвано было совершить процесс уравнения общественных элементов и превратить сословное общество с его многочисленными разделениями в общество гражданское, построенное на начале равной правоспособности». Для этого оно должно было, констатировал ученый, «уничтожить между собою и гражданами все посредствующие ступени властвования и подчинить всех единому и общему для всех закону»[26].

Данные и иные идеи — требования, предъявлявшиеся к правовому государству П. И. Новгородцевым и другими теоретиками государства и права, формировали представление о нем как об идеале государственного механизма конца XIX — начала ХХ в. Но они сохранялись, хотя и в весьма видоизмененном виде, и на всех последующих этапах развития общества, а вместе с ним и правосознания как объективной предпосылки возникновения и совершенствования идей правового государства[27]. Разумеется, данные и другие им подобные идеи — требования, «заложенные» изначально в идеал правового государства, со временем не только совершенствовались, но и дополнялись под влиянием новых «вызовов времени» его новыми признаками и чертами.

3. Значительную роль в этом процессе, наряду с объективными предпосылками и факторами, постоянно играли и продолжают играть субъективные (субъективно-объективные) предпосылки и факторы.

Анализируя отечественные[28] и зарубежные источники[29], нетрудно заметить, что они касаются самых различных сторон и аспектов как теории правового государства, так и официально декларируемой практики его построения в постсоветской России и других странах.

Разнообразные, зачастую спорные, противоречащие друг другу взгляды и идеи высказываются исследователями правового государства по таким, например, вопросам, которые касаются времени возникновения и становления исторически первых идей правового государства.

При этом одни авторы, придавая важнейшее значение данному вопросу и справедливо полагая, что по существу речь идет о том, от каких общественно-политических условий необходимо отталкиваться при рассуждении о правовом государстве, исходят из того, что зачатки правового государства появились только в Новое время. С их точки зрения «в новейших отечественных учебниках и иной юридической литературе история возникновения идей правового государства... опирается отнюдь не на глубокие научные исследования»[30]. «Отнести Платона и Аристотеля к числу основоположников идеи о правовом государстве, — возмущается Ф. М. Раянов по адресу тех, кто опирается в искомом вопросе «не на глубокие научные исследования», — это не что иное, как издевательство над историческим прогрессом и развитием государственности»[31].

В противоположность данной точке зрения другие авторы — современники и их предшественники — придерживаются иного мнения, согласно которому ростки прогрессивных идей, заложенных, спустя века, в основу концепции правового государства, появились не тогда, когда «немецкие юристы в первой трети XIX в. дали понятие правового государства»[32], а гораздо раньше, а именно — в античном мире, в работах Сократа, Демокрита, Платона и других философов[33].

При решении вопроса о временных параметрах правового государства принципиально важным в теоретическом и методологическом плане представляется проводить четкое различие между такими феноменами, как: а) исторически первые гуманистические идеи, возникшие на ранних этапах становления и развития государственно-организованного общества и послужившие катализатором возникновения на их основе и в их развитие в более поздний период аналогичных по своему характеру идей; б) сложившаяся в конце XIX — начале ХХ в. на основе гуманистических идей концепция правового государства, которая претерпевает определенные изменения по мере развития общества, а вместе с ним и правовой культуры, которая неизменно предстает, как не без оснований замечают исследователи, в виде своеобразного конституционного принципа, лозунга и руководства к действию[34]; в) реализация идей правового государства, претворение основных положений — требований, содержащихся в теории данного государства, в жизнь.

Проведение четкого различия и разграничения таких явлений и понятий, как идея, концепция (теория) и ее реализация, воплощение в жизнь в виде реального образования под названием «правовое государство», позволяет избежать их смешения и возникновения бессмысленных (в силу очевидности) споров по поводу того, что возникает раньше, а что позднее. Кроме того, это позволяет более определенно ответить на вопрос об идейных истоках правового государства, о времени их появления и становления, а также формировании на их основе целостной концепции искомого государственно-правового образования.

Следуя логике развития государственно-правовой теории, независимо от ее названия и содержания, будь то теория правового или любого иного государства, необходимо исходить из того, что любая научная, социально значимая концепция не возникает из ничего и одномоментно, а имеет, по общему правилу, весьма длительную историю своего возникновения, становления и развития, имеет свои глубокие корни.

Относительно теории правового государства, вполне логично и оправданно рассматриваемой, исходя из ее содержания и назначения в виде современной, прогрессивной и весьма гуманной концепции, можно с уверенностью сказать, что ее глубинные корни лежат не в Новом времени или в более ранних периодах развития общества, как на этом настаивают некоторые исследователи[35]. Они концентрируются в гуманистических идеях Древности и Античности, которые были восприняты и обогащены аналогичными по своему духу и характеру идеями, возникшими на более поздних этапах развития человеческой цивилизации и наполнившими содержание таких современных государственно-правовых теорий, как теория правового государства.

4. Рассматривая субъективные (субъективно-объективные) предпосылки и факторы, оказавшие и оказывающие влияние на различные стороны и аспекты теории правового государства и практики его построения, следует помимо сказанного указать также на то, что разнообразные, не совпадающие друг с другом, а зачастую противоречащие друг другу взгляды и суждения, высказываются исследователями и по другим вопросам[36]. Среди них проблемы, касающиеся: а) сущности, содержания, основных признаков и назначения правового государства как явления и его теории; б) реальности или формальности, реальности или виртуальности правового государства; в) теории правового государства как современного государственно-правового идеала; г) социальных, экономических, политических и идеологических основ правового государства; д) места и роли теории правового государства в системе других политико-правовых теорий; е) соотношения правового государства и гражданского общества, характера их взаимосвязи и взаимодействия; ж) ценностной характеристики и оценки правового государства; з) особенностей власти в пределах правового государства и др.

Наличие различных точек зрения и суждений авторов по данным, равно как и по другим вопросам, касающимся правового государства и его теории, явление вполне естественное, понятное и легко объяснимое. При этом имеется в виду не только сложность, многогранность, а нередко внутренняя противоречивость исследуемого явления — правового государства и его теории, но и особенности субъективного восприятия рассматриваемой проблемы, порожденного мировоззренческими и иными причинами.

Главным в процессе рассмотрения и решения проблем правового государства и его теории, каждая из которых требует к себе, в силу своей значимости, особого внимания, является не то, какой точки зрения придерживается тот или иной автор и какие при этом высказываются мнения, а то, как и насколько убедительно аргументируются данные суждения.

Можно, например, было бы всячески приветствовать высказанную в научной литературе идею о том, что правовое государство является самостоятельным типом государства, появившимся как продукт общественного развития в Новое и Новейшее время и стоящим в одном логическом ряду с другими, ранее существовавшими до него типами, если бы это высказывание сопровождалось соответствующей, не вызывающей сомнения в правоте его автора Ф. М. Раянова аргументацией.

Развивая свою идею о правовом государстве как отдельном типе государства, ученый не без оснований утверждает, что в известном смысле «все типы государства идеальны» и что «тип государства — это результат обобщения характерных черт, присущих многим реальным государствам»[37].

С данным утверждением нельзя не согласиться. Но при этом без ответа остается вопрос о том, какими критериями руководствовался автор, рассматривая в качестве самостоятельного типа правовое государство. Были ли это традиционные — формационный и цивилизационный — критерии или же был выработан и использовался исследователем какой-то новый критерий?

От убедительности ответа на этот вопрос в значительной мере зависит убедительность позиции автора относительно типологии государств и правовых систем вообще и правомерности рассмотрения правового государства в качестве самостоятельного типа государства в частности.

При существующей постановке вопроса, согласно которой «в истории человечества до правового государства были несколько типов: патриархальный, патримониальный, теократический, деспотический, буржуазный, социалистический и т. д.»[38], весьма трудно понять, на основе каких критериев проводилась типизация, поскольку согласно традиционным критериям и сложившимся представлениям о типах государств в данном суждении допускается смешение типа государства (буржуазный, социалистический) с государственным режимом и общественным укладом.

Если же говорить о правовом государстве с точки зрения типологии государств по существу, то оно по своей природе и характеру, судя по замыслу его архитекторов и строителей, а точнее, идеологов, должно воплощать в себе не что иное, как очередной, помимо «государства всеобщего благоденствия» и пр., идеал современного капиталистического государства.

Для тех российских теоретиков «эпохи Ельцина» и последующих «эпох», которые по каким-то причинам избегают называть капитализм капитализмом, а предпочитают говорить вместо этого об «индустриальном», «постиндустриальном» и пр. обществе и государстве, в западных толковых и иных словарях поясняется, что капитализм — это система, при которой «все или большинство средств производства, таких как земля, заводы, фабрики, железные дороги и т. д. и основные средства распределения находятся в руках частных собственников». Для капитализма, подчеркивают западные эксперты в данной области, «в целом характерна тенденция концентрации всего богатства в руках отдельных собственников, а на более поздних этапах его развития характерна тенденция возникновения огромных корпораций»[39].

Не касаясь других сторон и аспектов правового государства и его теории, следует еще раз подчеркнуть, что как теория в целом, так и предшествовавшие ее формированию идеи возникали не сами по себе, а под влиянием определенной, объективно существующей среды и под воздействием ряда субъективных факторов. Под влиянием изменяющихся среды и субъективных факторов они развиваются и совершенствуются.

§ 2. Зарождение и развитие
гуманистических идей, воспринятых теорией
правового государства

1. Зачатки идей, составивших основу и содержание теории правового государства, независимо от того, как оно раньше называлось — государством ли закона, справедливости или же государством законности, несмотря на современный характер данного «проекта», в виде идей гуманизма, широкого или ограниченного притязания господствующего класса на принципы демократизма, установление и сохранение свободы, господства права и закона прослеживаются еще в рассуждениях передовых для своего времени людей, мыслителей-философов, историков, писателей и юристов Древней Греции, Древнего Рима, Древней Индии, Древнего Китая и других стран Древнего и Античного мира.

Так, еще в знаменитых диалогах под названием «Государство», «Законы» и др. древнегреческого философа-идеалиста Платона[40] проводилась мысль о том, что там, где «закон не имеет силы и находится под чьей-либо властью», неизбежна «близкая гибель государства». «Соответственно там, где законы установлены в интересах нескольких человек, речь идет не о государственном устройстве, а только о внутренних распрях».

Тирания, неизбежно приходящая, по мнению Платона, на смену демократии, опьяненной «свободой в неразбавленном виде, когда чрезмерная свобода оборачивается чрезмерным рабством, есть наихудший вид государственного устройства, где царят беззаконие, произвол и насилие». Только там, заключал Платон, «где закон — владыка над правителями, а они — его рабы, я усматриваю спасение государства и все блага, какие только могут даровать государствам боги».

Аналогичные идеи, заложившие основу теории правового государства, развивались также в работах ученика и критика Платона, величайшего мыслителя древности, как назвал его Маркс, Аристотеля[41]. Именно ему, стоявшему на позициях защитника права индивида, частной собственности как проявления в каждом человеке «естественной любви» к самому себе и развивавшего, в противоположность Платону, взгляд на государство как на продукт естественного развития, как на высшую форму человеческого общения, охватывающую все другие его формы (в виде семьи, селения и др.), принадлежат крылатые слова о том, что «Платон мне друг, но больший друг — истина».

Выражая свое отношение к государственной власти, праву и закону, Аристотель проводил мысль о том, что «не может быть делом закона властвование не только по праву, но и вопреки праву; стремление же к насильственному подчинению, конечно, противоречит идее права». Там, где отсутствует власть закона, делал вывод Аристотель, там нет места и (какой-либо) форме государственного строя. Закон должен властвовать над всем».

С идеями передовых мыслителей Древней Греции о праве, свободе, человеческом достоинстве и гуманизме перекликаются гуманистические воззрения и взгляды древнеримских политических и общественных деятелей, писателей, историков, поэтов. Особенно отчетливо это прослеживается в работах знаменитого римского оратора, государственного деятеля и мыслителя Цицерона[42], таких как «О государстве», «О законах», «Об обязанностях», а также в многочисленных произведениях крупнейших римских писателей и философов эпохи Империи.

Что такое государство, чьим достоянием оно является, спрашивал Цицерон. И тут же отвечал: достоянием народа, понимаемым не как «любое соединение людей, собранных вместе каким бы то ни было образом», а как «соединение многих людей, связанных вместе между собою согласием в вопросах права и общностью интересов». Государство, пояснял Цицерон, с точки зрения его соотношения с правом есть не что иное, как «общий правопорядок». В основу же права он неизменно вкладывал присущие человеческой природе, равно как и природе вообще, разум и справедливость.

Будучи глубоко убежденным и последовательным сторонником естественного права, Цицерон исходил из того, что права и свободы человека не даруются и не устанавливаются кем-либо и по чьему бы то ни было желанию или велению, а принадлежат ему по самой природе. Оперируя понятием «истинный закон», Цицерон рассматривал его как «разумное положение, соответствующее природе, распространяющееся на всех людей, постоянное, вечное, которое призывает к исполнению долга, приказывая; запрещая, от преступления отпугивает; оно, однако, ничего, когда это не нужно, не приказывает честным людям и не запрещает им...»

Весьма важным в плане формирования идей, заложивших первые камни и составивших впоследствии основу теории правового государства, явился сформулированный Цицероном правовой принцип, согласно которому «под действие закона должны подпадать все, а не только некоторые, избранные граждане». Важным оказалось выработанное им положение, в соответствии с которым любому закону должно быть свойственно стремление хотя бы «кое в чем убеждать, а не ко всему принуждать силой и угрозами»; выдвигавшиеся им призывы к человеколюбию, «законосообразности», к борьбе за свободу и справедливость, за гуманистическое отношение государственных органов к свободным гражданам и даже рабам.

Гуманистические мотивы, идеи духовной свободы всех людей, независимо от их занятий и положения в обществе, особенно громко и требовательно звучали в многочисленных трактатах Сенеки и других авторов. Среди них выделялись трактаты «О счастливой жизни», «О милосердии», «О спокойствии души», «Нравственные письма к Луцилию», трагедии «Медея», «Агамемнон», «Эдип» и др. Весьма показательны его выступления в защиту «говорящих орудий» — рабов.

Все люди, согласно учению Сенеки, равны между собой в том смысле, что они являются «сотоварищами по рабству», одинаково находясь во власти судьбы. «Я с радостью узнаю от приезжающих из твоих мест, — пишет Сенека своему другу Луцилию, — что ты обходишься со своими рабами как с близкими. Так и подобает при твоем уме и образованности. Они рабы? Нет, люди. Они рабы? Нет, твои соседи по дому. Они рабы? Нет, твои смиренные друзья. Они рабы? Нет, твои товарищи по рабству, если ты вспомнишь, что и над тобой, и над ними одинакова власть фортуны». И дальше: «Глуп тот, кто, покупая коня, смотрит только на узду и попону, еще глупее тот, кто ценит человека по платью или положению, которое тоже лишь облекает нас, как платье. Он раб! Но, может быть, душою он свободный. Он раб! Но чем это ему вредит? Покажи мне, кто не раб. Один в рабстве у похоти, другой — у скупости, третий — у честолюбия и все — у страха... Будь с рабами приветлив, покажи себя высоким без высокомерия: пусть они лучше чтут тебя, чем боятся...»[43]

Подобные человеколюбивые, гуманистические мотивы, трансформировавшиеся немедленно или по истечении определенного времени в соответствующие государственно-правовые взгляды и доктрины, в соответствии с которыми в обществе и государстве должны торжествовать не зло, насилие и произвол, а право и закон, развивались не только в Древней Греции и Древнем Риме, но и в Древней Индии и Китае. Наряду с наивными материалистическими представлениями о мире, умещавшимися в формулах типа «сознание рождается из вещей и умирает тоже в вещах» или «жизнь — это корень смерти, а смерть — корень жизни», в Китае, например, еще в глубокой древности философами и юристами применительно к господствовавшему в стране рабовладельческому строю проводилась мысль о том, что «в государстве должен царить порядок», основанный на законе. Утверждалось, что государь, если он хочет до конца жизни не подвергаться опасности, должен быть справедливым, а «управление страной должно соответствовать спокойствию», быть спокойным. Нельзя силой насаждать порядок в стране, ибо «страна управляется справедливостью».

Конечно, данные и перекликающиеся с ними мысли и воззрения наивно было бы включать напрямую в их первозданном виде в систему принципов и идей, формирующих современную концепцию правового государства. Это тем более невозможно, что им не всегда доставало строгой логичности, определенности и последовательности. А кроме того, некоторые из них хотя и не расходились радикально с идеями и взглядами, положившими историческое начало процессу становления теории «правового государства», но тем не менее непосредственно и не вписывались в них, органически не сочетались с ними.

К таковым можно было бы отнести, в частности, постулаты известного древнекитайского философа Лао Цзы, согласно которым, «когда растут законы и приказы, увеличивается число воров и разбойников»; «когда правительство спокойно, народ становится простодушным. Когда правительство деятельно, народ становится несчастным»; «нужно сделать государство маленьким, а народ — редким» и пр.

Не «вписывались» и не сочетались с гуманистическими идеями — прообразом идей правового государства не только некоторые идеи и размышления китайских или других восточных мудрецов, но и отдельные размышления ряда известных философов и юристов Древнего и Античного мира.

В подтверждение этого можно сослаться на высказывания Демокрита, который называл законы «дурной выдумкой» и говорил о том, что «не следует мудрецу повиноваться законам, но должно жить свободно».

Одним из примеров идей и положений, которые не вписывались и не могли вписаться в разряд положений, идей, ставших со временем прообразом идеологии правового государства, могут служить также высказывания Аристотеля относительно того, что «одни люди по своей природе свободны, другие — рабы, и этим последним быть рабами и полезно, и справедливо» и что «рабом по природе» является тот, «кто может принадлежать другому (потому он и принадлежит другому) и кто причастен к рассудку в такой мере, что способен понимать его приказания, но сам рассудком не обладает»[44].

Рассуждая по поводу отличия свободного человека от «говорящего орудия» — раба, Аристотель писал, что «природа желает», чтобы не только духовная, но «и физическая организация свободных людей отличалась от физической организации рабов: у последних тело мощное, пригодное для выполнения необходимых физических трудов; свободные же люди держатся прямо и не способны к выполнению подобного рода работ, зато они пригодны для политической жизни»[45].

Аналогичные, отнюдь не гуманистического плана положения относительно ничтожного социального статуса и бесправия рабов не только подтверждались, но и законодательно закреплялись в рассматриваемый период римскими юристами в различных правовых актах. Так, в «Институциях» Гая указывалось, в частности, на то, что в римском праве «главное разделение лиц» состоит в том, что: а) «все люди или свободны, или рабы»; б) «из свободных людей одни — свободнорожденные, другие — вольноотпущенники; и в) свободнорожденные суть те, которые родились свободными, а вольноотпущенные» — «это те, которые отпущены на волю из законного рабства».

Наряду с данными и иными откровенно дискриминационными положениями и идеями в рассматриваемый период высказывались также своего рода двойственные по природе и характеру суждения. С одной стороны, это были суждения типа «народ должен сражаться за закон, как за свои стены», или «своеволие следует гасить скорее, чем пожар» (Гераклит), высказанные в рабовладельческую эпоху и полностью воспринятые гуманистической мыслью всех последующих формаций и эпох. А с другой — суждения и положения, оправдывавшие и закреплявшие полное бесправие рабов или же допускавшие, как это делал Гераклит, будучи одновременно автором прогрессивных для его времени идей и суждений, искусственное деление общества на «лучших людей», которые «предпочитают всему одно: вечную славу преходящим вещам», и на толпу, которая «насыщается подобно скоту».

Разумеется, такого рода суждения и умозаключения, в особенности те из них, которые касались бесправного положения значительной части общества — рабов, не могли выйти за пределы рабовладельческой формации и быть воспринятыми всеми последующими формациями.

Тем не менее, несмотря на двойственный, зачастую внутренне противоречивый характер суждений и умозаключений мыслителей — продуктов рассматриваемой эпохи, все же древняя гуманистическая мысль, государственно-правовые взгляды и идеи передовых, прогрессивных мыслителей того времени, несомненно, стали первоосновой всего последующего процесса развития гуманистических взглядов и идей, составивших впоследствии фундамент теории правового государства.

Разумеется, до полного завершения процесса создания данной концепции правового государства было еще очень далеко. Предстояло пройти огромный интеллектуальный путь, измерявшийся даже не столетиями, а тысячелетиями. Но тем не менее начало, причем весьма обнадеживающее, было положено.

Оно заключалось в формировании множественности тех первородных гуманистических идей, которая сложилась в условиях Древнего и Античного мира и которая касалась самых различных сфер как общественной, так и государственной жизни.

Гуманистические идеи и суждения мыслителей рассматриваемого периода высказывались и развивались по самым разным направлениям.

Но особенно активно и четко они проявлялись в отношении таких вопросов, как, во-первых, права и свободы граждан. Причем речь шла не только об их расширении, углублении и обеспечении, как на этом традиционно концентрируется внимание исследователей вплоть до наших дней[46], но и о разумности использования этих прав и свобод.

В связи с этим, исходя из тезиса «все чрезмерное обычно вызывает резкое изменение в противоположную сторону, будь то состояние погоды, растений или тела», Платон в своем «Государстве» особо подчеркивал, что «чрезмерная свобода, по-видимому, и для отдельного человека, и для государства обращается не во что иное, как в чрезмерное рабство» и что «тирания возникает, конечно, не из какого иного строя, как из демократии; иначе говоря, из крайней свободы возникает величайшее и жесточайшее рабство».

Во-вторых, вопросы закона и законности, благодаря соблюдению которых государство, как утверждал Ксенофонт в своих «Воспоминаниях о Сократе», «и в мирное время благоденствует, и на войне неодолимо».

Следует заметить, что данные вопросы наряду с положениями, касающимися других сфер жизни общества и государства, многократно повторялись и развивались в трудах ряда мыслителей рассматриваемого периода — эпохи Древнего и Античного мира.

В их числе можно назвать, например, размышления Демосфена по поводу того, что «благосостояние нашего государства, его демократическое устройство и свобода» основаны прежде всего «не на чем-либо ином, кроме законов»; или высказывания Гиперила о том, что «для благоденствия людей нужно, чтобы силу имел голос закона, а не гнев какого-либо человека, чтобы свободные люди опасались улик, а не обвинения, чтобы безопасность граждан зависела не от тех, кто льстит династам и клевещет на граждан, а от верности законам»; рассуждения Эсхина по поводу того, что «простой человек в демократическом государстве царствует с помощью закона и права голоса» и др.

В-третьих, вопросы демократии и справедливости, которые, будучи неразрывно связанными между собой, рассматривались с самых различных сторон и сравнениях.

Так, по Исократу, даже самая «плохо организованная демократия» по сравнению с недемократией «причиняет все-таки меньше вреда, а хорошо управляемая обладает большими преимуществами — ей присуща большая справедливость, она полезнее для всего общества и поэтому более приятна для граждан, живущих при этом общественном строе».

По природе, согласно воззрениям Платона, «все, что хуже, то и постыднее, безобразнее, например, терпеть несправедливость, но и по установившемуся обычаю безобразнее поступать несправедливо». Если ты доподлинно муж, вещал мыслитель устами своего героя Калликла в работе «Горгий», «то не станешь терпеть страдание, переносить несправедливость — это дело раба, которому лучше умереть, чем жить, который терпит несправедливости и поношения потому, что не в силах защитить ни себя самого, ни того, кто ему дорог».

В-четвертых, вопросы, касающиеся социального расслоения общества вообще и социального статуса бедных и богатых в частности.

Весьма злободневными в этом плане всегда были и остаются поныне для всех стран и народов, в особенности для современной России, положения, высказанные Аристотелем, о том, что «величайшим благополучием для государства является то, чтобы его граждане обладали собственностью средней, но достаточной; а в тех случаях, когда одни владеют слишком многим, другие же ничего не имеют, возникает либо крайняя демократия, либо олигархия в чистом виде, либо тирания, именно под влиянием противоположных крайностей». Ведь тирания, заключал мыслитель, «образуется как из чрезвычайно распущенной демократии, так и из олигархии, значительно реже — из средних видов государственного строя и тех, что сродни им».

Широкое хождение в рассматриваемый период и во все последующие века получили также идеи Демосфена о необходимости и справедливости того, чтобы в законном порядке богатых «заставить исполнять свои обязанности» и «не уклоняться от несения повинностей», а бедных «освободить от притеснений»; мысли и высказывания Солона о том, что «от богатства рождается пресыщение, а от пресыщения наглость»; саркастические высказывания Гераклита типа пожелания своим знатным оппонентам — жителям г. Эфеса: «Да не покинет вас богатство, эфесцы, чтобы вы срамились своей подлостью», и др.

В-пятых, вопросы соотношения государства и общества, государства и его граждан.

Весьма характерными в этом отношении являются размышления Аристотеля о том, что, «очевидно, государство существует по природе и по природе предшествует каждому человеку; поскольку последний, оказавшись в изолированном состоянии, не является существом самодовлеющим, то его отношение к государству такое же, как отношение любой части к своему целому»[47].

Довольно распространенными и востребованными временем оказались также умозаключения философа, исходившего из очевидного тезиса, согласно которому верховная власть в государстве «непременно находится в руках либо одного, либо немногих, либо большинства, о том, что, «когда один ли человек, или немногие, или большинство правят, руководствуясь общественной пользой, естественно, такие виды государственного устройства являются правильными, а те, при которых имеются в виду выгоды либо одного лица, либо немногих, либо большинства, являются отклонениями»[48].

Наряду с такого рода положениями и умозаключениями, касающимися государства, общества и гражданина, рассматриваемых во взаимосвязи и взаимодействии, в странах Древнего и Античного мира зарождались и развивались идеи относительно того, что «государство существует, охраняемое личным участием каждого» (Ликург); что справедливость «бывает свойственна отдельному человеку, но бывает, что и целому государству» (Платон); что государство не может руководствоваться «случайностью», ибо оно «погибнет так же скоро, как погибнет корабль, если у кормила встанет рулевой, назначенный по жребию из числа едущих» (Цицерон) и др.

Разумеется, было бы наивным полагать, что все названные и другие им подобные гуманистические и иные весьма мудрые в большинстве своем идеи и суждения мыслителей Древнего и Античного мира были полностью восприняты на всех последующих этапах развития государства и общества и со временем стали прообразом идей и суждений, послуживших «строительным материалом» в процессе разработки теории правового государства.

Однако не менее, а скорее более наивным было бы считать, что эти идеи и суждения не оказали никакого влияния на развитие государственно-правовой идеологии всех последующих эпох, включая процесс формирования и развития идей правового государства в Средние века и в настоящее время.

§ 3. Развитие идей правового
государства на Западе в Средние века
и в Новое время

1. Общеизвестным является тот факт, что на каждом этапе развития общества и государства возникают свои особенные, обусловленные специфической экономической, социально-политической и иной средой идеи и теории, которые в определенной мере отражая породившую их среду, в то же время значительно воспринимают и адаптируют применительно к изменившимся условиям появившиеся на прежних этапах идеи и теории.

Рассматриваемый период развития идей и положений, составивших основу теории правового государства, не является исключением. Особенность его заключается в том, что зарождающиеся или развивающиеся в его рамках идеи, положения и суждения относительно правового государства: а) охватывают по сравнению с прежними этапами развития общества и государства более широкий круг вопросов и более пространную сферу государственно-правовой жизни; б) более глубоко проникают во все поры государственного механизма и государственной организации общества; в) в большинстве своем непосредственно выступают в качестве «строительного материала» теории правового государства; г) в значительной мере опираются на прежний государственно-правовой идеологический арсенал и устремляются в своем развитии на дальнейшее совершенствование государственных и правовых институтов.

Историю человеческого рода в целом, писал в связи с этим Кант, «можно рассматривать как выполнение тайного плана природы — осуществить внутренне и для этой цели также внешне совершенное государственное устройство как единственное состояние, в котором она может полностью развить все зачатки, вложенные ею в человечество. Это положение вытекает из предыдущего»[49].

Идеи правового государства рассматриваемого, равно как и любого иного периода развития общества, можно классифицировать с целью их более глубокого и разностороннего анализа по самым разным основаниям — критериям.

Одним из таких оснований, очевидно, может служить время (эпоха) возникновения и укоренения в общественном сознании его отдельных положений и идей, сопряженное с теми объективными социально-экономическими, политическими и иными условиями, которые способствовали их появлению и развитию.

На основании этого критерия применительно к идеям правового государства Средних веков и Нового времени можно выделить, с одной стороны, идеи и суждения, привнесенные извне, из Древнего и Античного миров, и адаптированные в новых условиях рассматриваемого периода, а с другой — порожденные эпохой Средневековья и Нового времени.

Следует заметить, что такого рода классификация является в известном смысле довольно условной, имея в виду, в частности, тот факт, что все или по крайней мере значительная часть государственно-правовых идей искомого периода возникли и развивались под влиянием аналогичных по своему гуманистическому духу и характеру идей предыдущих периодов. Однако тем не менее, она позволяет провести определенную грань между ними и более глубоко познать специфику, если таковая имеется, тех и других.

2. Не касаясь всех сторон и аспектов государственно-правовой идеологии Средних веков и Нового времени, поскольку это требует отдельного монографического исследования, обозначим применительно к идеям правового государства данного периода лишь некоторые социально значимые моменты и штрихи.

Вначале обратим внимание на идеи и суждения, касающиеся непосредственно правового государства в целом или его отдельных сторон, которые были привнесены извне и получили дальнейшее развитие в рассматриваемый период.

В соответствии со сложившимся на протяжении многих веков обыкновением в отечественной и зарубежной литературе традиционно принято говорить о рецепции права вообще и римского права, в частности, а точнее, в особенности как о его «вторичном усвоении» в качестве действующего права «в Западной Европе в Средние века и в Новое время»[50].

Три раза Рим «диктовал миру законы, — писал в связи с этим Р. Иеринг в своей широко известной работе «Дух римского права на различных ступенях его развития», — три раза приводил народы к единству: в первый раз, когда римский народ был еще в полной своей силе — к единству государства; во второй раз после того, как этот народ уже исчез — к единству церкви; в третий раз — вследствие усвоения римского права в Средние века — к единству права; в первый раз внешним принуждением — силой оружия, два другие раза — силою духа»[51].

Рассматривая вопрос о рецепции (от receptio — обратное восприятие) как о явлении в более широком и более глубоком смысле и памятуя при этом о неразрывной связи права (позитивного, положительного — у представителей античного права) с государством, представляется вполне логичным и допустимым в процессе изучения гуманистических идей Средневековья и Нового времени говорить не только о рецепции некоторых идей, принципов и положений римского, а шире — древнего и античного права, но и о рецепции гуманистических идей, принципов и положений органически связанного с ним государства. Ведь многие из них не только воспринимаются, но и укореняются на новом этапе развития общества и государства.

О рецепции каких государственно-правовых феноменов в условиях Средних веков и Нового времени может идти речь? Какие гуманистические идеи ранних периодов развития общества и государства были восприняты и трансформировались в соответствующие идеи рассматриваемого периода?

Отвечая кратко и обобщенно на эти и им подобные вопросы, можно сказать, что это были идеи двух видов: непосредственно касающиеся самого государства — его сущности, содержания, форм организации и др., и опосредованно — относящиеся к демократии, праву, правам человека и гражданина и др.

При более подробном рассмотрении каждого из этих видов гуманистических идей, в частности, тех из них, которые непосредственно касаются государства, следует обратить внимание на то, что они в отличие от аналогичных идей прежних этапов развития общества охватывают значительно более широкий круг вопросов, относящихся к государству в целом как к явлению вообще и к различным сторонам организации его внутренней жизни и деятельности, в частности.

При этом следует заметить также, что чисто гуманистические по своему духу и характеру идеи, ставшие со временем прообразом идей правового государства, нередко весьма тесно переплетаются с некоторыми иного рода общетеоретическими положениями и идеями, не имеющими в перспективе шансов войти в арсенал идей искомого государства.

В этом плане следует назвать, например, такие работы, как «Государь» (1513) Н. Макиавелли; «Шесть книг о государстве» (1576) Ж. Бодена; «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского» (1651) Т. Гоббса; «Два трактата о правлении» или в другом переводе «Два трактата об управлении государством» (1893) Дж. Локка; «Происхождение семьи, частной собственности и государства. В связи с исследованиями Льюиса Г. Моргана» (1884) Ф. Энгельса и др.

В этих и многих других им подобных научных сочинениях излагаются весьма важные идеи и умозаключения общетеоретического характера, которые касаются каждого государственно-правового объединения, включая правовое государство и его правовую систему, но отнюдь не исключительно последних, которые в дополнение к общим признакам, свойственным любому государству и праву, имеют свои особые, специфические признаки и черты.

К общетеоретическим положениям, которые разрабатывались применительно к государству вообще в рассматриваемый период на основе прежних идей, следует отнести, в частности, такие как: а) положения, касающиеся понятия и сути государства, под которыми, например, Дж. Локк разумел «не демократию или какую-либо иную форму правления, но любое независимое сообщество (any independent community), которое латиняне обозначали словом civitas. Этому слову, замечал автор, «в нашем языке лучше всего соответствует слово «государство» (commonwealth), оно более точно выражает понятие, обозначающее такое общество людей, а английские слова «община» (community) или «город» (city) его не выражают, ибо в государстве могут быть подчиненные общины, а слово «город» у нас имеет совершенно иное значение, чем «государство»[52]; б) идеи, касающиеся социально-политической роли и назначения государства. При этом в рассматриваемый период, равно как и на других этапах развития общества, высказывались самые различные, порою весьма противоречивые взгляды и суждения по данному вопросу. Так, если, например, И. Фихте в своей работе «Основные черты современной эпохи» развил идеи о том, что «государство уже одним своим существованием делает возможным всеобщее развитие добродетели в человеческом роде, вызывая к жизни внешние добрые нравы и внешнюю нравственность»[53], то Ф. Ницше отзывался о государстве и его назначении совершенно в ином духе. Устами своего героя в работе «Так говорил Заратустра» автор характеризует государство как «холодное чудовище», которое, «привлекая к себе» людей, «их душит, жует и пережевывает». Государством, говорит герой, «называется самое холодное из всех холодных чудовищ. Холодно лжет оно; и эта ложь ползет из уст его: «Я государство, есмь народ»; в) положения, касающиеся форм государства и государственного режима. Характерными в этом отношении являются, в частности, рассуждения И. Фихте по поводу того, что «абсолютное государство по своей форме» есть не что иное, как «искусственное учреждение, задача которого — направить все индивидуальные силы на жизнь рода и растворить их в последней», т. е. дать этой «форме идеи внешнюю реализацию и выражение в индивидуумах»[54]. Характерными для рассматриваемого периода развития общества были также суждения передовых мыслителей того времени о демократии и республиканской форме правления, при которой народ, по словам Ш. Монтескьё, «в некоторых отношениях является государем, а в некоторых отношениях — подданным» и др.

Наряду с названными общетеоретическими идеями и положениями, которые разрабатывались преимущественно на основе и в развитие прежних аналогичных идей, в рассматриваемый период развивались также и иные, им подобные идеи. Речь идет, в частности, о таких идеях и положениях, которые касаются различных форм и методов управления государственными и общественными делами, в том числе решения вопроса о том, находится ли управление ими «в руках меньшинства влиятельных людей, с управлением которых, осознанно или нет, считается большинство» (Г. Моска) или же управление находится в руках большинства.

Имеются в виду также идеи, касающиеся деятельности различных представительных и сословно-представительных органов государства; кризисного состояния нации и как следствие — государства; поддержания сплоченности общества и самосохранения государства, и др.

Небезынтересно при этом вспомнить актуальные и поныне, в том числе и для постсоветской России, рассуждения П. Гольбаха относительно двух моментов: некоторых причин распада государства и нахождения в состоянии распри общества, нации.

Государство распадается, предрекал просветитель, «как только пороки его правителей возрастают в такой степени, что лишают его безопасности, сил и нравственных устоев, необходимых для поддержания общественного целого»[55].

Оно ослабевает, расшатывается и в конечном счете распадается и в том случае, когда общество (нация) находится в состоянии распри. А это происходит тогда, отмечал автор, когда «принципы, которыми руководствуется ее правительство, порочны, а законы плохи и бессильны»; когда «к власти относятся с презрением», когда «анархия охватывает все сословия государства»; когда граждане «обособляют свои интересы от интересов родины и отмежевываются от нее»; когда «с помощью насилия изменяют форму правления в государстве»; когда «иноземные захватчики вторгаются в страну, чтобы расчленить ее и лишить ее независимости», и наконец, когда «пружины государственного механизма ослабевают и роскошь делает все умы равнодушными ко всему, что приносит пользу, внушая безразличие к общественному благу и презрение к добродетели». Тогда, заключал ученый, «у государства нет больше граждан; оно заполнено порочными, оторванными от своей родины существами, которых воодушевляет лишь необузданная страсть к богатству, наслаждениям и легкомысленному образу жизни»[56].

3. Выделяя общетеоретические положения, касающиеся государственно-правового механизма как такового, которые развивались на основе «рецепированных» идей и суждений, вообще следует заметить, что в рассматриваемый период развития человеческой цивилизации формировались и свои собственные, в смысле возникшие и эволюционирующие преимущественно на данном этапе эволюции общества, идеи и положения.

В отличие от прежних аналогичных положений и идей они все в большей мере касались не только общих принципов и черт государства как такового, но и правового государства.

Очень много было сделано для развития теории правового государства мыслителями XVIII—XIX вв. Ряд положений теории правового государства развивались, в частности, усилиями таких носителей передовой общественно-политической мысли, боровшихся против произвола и беззакония, как Локк, Монтескьё — в Западной Европе, в России — Радищев, Герцен и многие другие. Обращаясь к этому периоду борьбы за политические и правовые идеалы, великий русский писатель-сатирик М. Е. Салтыков-Щедрин вспоминал в рассуждениях одного из своих героев: «В конце пятидесятых и в начале шестидесятых годов я просто-напросто ощущал, что подо мною горит земля. Я не жил в то время, а реял и трепетал при звуках: «гласность», «устность», «свобода слова», «вольный труд», «независимость суда» и т. д., которыми был полон тогдашний воздух. В довершение всего я был мировым посредником».

Можно с уверенностью сказать, что именно в этот период И. Кантом были разработаны философские основы теории правового государства и ряд его важнейших принципов, сводившихся в конечном счете к тому, что государство непременно должно опираться на право. При этом государство, по Канту, выступает в качестве объединения множества людей, подчиненных правовым законам, где действует принцип, согласно которому законодатель не может решить относительно народа того, чего народ не может решить относительно самого себя. Если же государство уклоняется от данного принципа, от соблюдения прав и свобод и не обеспечивает охрану законов, то оно рискует потерять уважение и доверие своих граждан, побуждает их к занятию по отношению к себе позиции отчужденности.

Развивая идеи, созвучные с идеями правового государства, Кант вслед за Локком и Монтескьё обращал особое внимание на принцип разделения властей. В каждом государстве, отмечал философ в работе «Учения о праве» (§ 45), «существует три власти, то есть всеобщим образом объединенная воля в трех лицах, а именно: «верховная власть (суверенитет) в лице законодателя, исполнительная власть в лице правителя (правящего согласно закону) и судебная власть (присуждающая каждому свое согласно закону) в лице судьи (potestas legilastoria, rectoria et judiciaria)».

Наряду с данным принципом Кант уделял также значительное внимание таким принципам, идеям и положениям, свойственным теории правового государства, как: а) самодостаточность государства. Характерно при этом положение, содержащееся в работе «К вечному миру», согласно которому «ни одно самостоятельное государство (большое или малое — это безразлично) не должно быть приобретено другим государством ни по наследству, ни в обмен, ни куплей, ни в виде дара»; б) невмешательство одного (правового) государства во внутренние дела других государств. «Ни одно государство не должно насильственно вмешиваться в политическое устройство и правление других государств»; в) открытость в отношениях правового государства с другими государствами. «Ни один мирный договор не должен считаться таковым, если при его заключении тайно сохраняется основание для будущей войны»; г) независимость правового государства в отношениях со всеми иными государствами. Весьма примечательна при этом мысль автора о том, что «идея международного права» с неизбежностью предполагает «раздельное существование независимых государств», и др.[57]

Анализируя данные и иные им подобные мысли, рассуждения и отдельные положения, непосредственно относящиеся к прообразу правового государства, высказанные Кантом, а также другими философами и просветителями своего времени, нельзя не заметить, что по мере развития человеческой цивилизации, и особенно на стадии формирования и становления международного права как относительно самостоятельного института и системы правовых норм, «гуманистический» акцент все чаще ставится не только на вопросах организации внутренней жизни и деятельности правового и «предправового» государства, но и на отношениях между различными государственно-правовыми образованиями.

В переводе с языка теории на язык практики это означает, что при определении характера того или иного государства и идентификации господствующего в стране режима, при классификации государств на правовые и неправовые («противоправные», согласно известной своим примитивизмом концепции «империи зла»), необходимо исходить не только из внутренней формально-юридической модели государства, но и из характера его внешнеполитической и иной деятельности. Правовое государство, если таковое где-либо существует в реальности, а не в виртуальности, должно быть, согласно элементарной логике, правовым во всех отношениях — не только внутри самого себя, но и во вне, в отношениях с другими государствами, межгосударственными образованиями (международными организациями) и другими субъектами международного права.

4. Кроме отмеченных идей, положений и рассуждений, касающихся государства вообще и правового государства в частности, на данном этапе развития общества продуцировались и другие такого же рода феномены.

Это, например, идеи суверенитета, понятие и суть которого еще в XVI в. были впервые сформулированы и обоснованы Бодэном[58].

Изначально, как известно, данный весьма существенный признак государства ограничивался в версии Бодэна лишь Богом и природой. «Суверенитет, — рассуждал автор в своем произведении под названием «Шесть книг о государстве» (1576), — данный государю на каких-то условиях и налагающий на него какие-то обязательства, не является собственно ни суверенитетом, ни абсолютной властью, если только то и другое при установлении власти государя не происходит от закона Бога или природы».

В более поздний период стало признаваться, что суверенитет как верховенство государственной власти внутри страны и независимость государства во вне, в отношениях с другими государствами, может быть ограничен не столько божественными и природными силами, сколько внешним воздействием со стороны других государств или же со стороны межгосударственных и надгосударственных образований.

Применительно к правовому государству как к некоему эталону или идеалу современного государства презюмируется по логике вещей, что, будучи самодостаточным суверенным государством, оно не вынашивает агрессивных планов и не покушается на суверенитет других государств.

Наряду с идеями суверенитета и другими положениями, в той или иной мере касающимися правового государства, в рассматриваемый период выдвигались и иные им подобные по своему характеру и направленности положения и идеи.

Они затрагивали, в частности, такие вопросы организации внутренней жизни и деятельности правового государства или его прообраза, как его форма и содержание, сущность и назначение данного государства, его экономические, политические, социальные и идеологические (либерализм) основы, вопросы соотношения государства и общества и др.

Пытаясь провести грань между государством и обществом, Р. Иеринг писал в своей широко известной работе «Цель в праве» (1881), что по своей сути «государство есть общество, как держава регулированной и дисциплинированной принудительной власти» и что «совокупность основных правил, по которым общество и государство проявляет таким образом свою деятельность, — дисциплина принуждения есть право»[59].

Примерно в то же время, рассматривая данный вопрос о соотношении государства и общества, К. Маркс доказывал в «Критике готской программы» (1875), что «свобода состоит в том, чтобы превратить государство из органа, стоящего над обществом, в орган, этому обществу всецело подчиненный». В наше время, заключал основоположник учения, получившего впоследствии название марксизма, «большая или меньшая свобода государственных форм определяется тем, в какой мере они ограничивают «свободу государства».

Следует заметить, что данные идеи и положения, высказанные и развитые в рассматриваемый период, составили если не квинтэссенцию, ядро теории правового государства, то по крайней мере ее важнейшие составные части. Как и прежние гуманистические идеи и положения, они возникали и развивались не сами по себе, а в тесной связи, а нередко и в развитие ранее высказанных аналогичных положений и идей. В том числе и тех, которые, как это имело место в работе И. Фихте «Замкнутое торговое государство», были направлены на разработку понятия правового государства, выступающего в виде «замкнутой совокупности множества людей, подчиненных одним и тем же законам и одной и той же высшей правительственной власти», а также на введение термина и понятия «замкнутого правового государства».

Разумеется, смысл и содержание разрабатываемой в рассматриваемый период идеи и теории правового государства не были одинаковыми у различных мыслителей, политических и общественных деятелей. Если у одних, например, идея такого государства ассоциировалась в конечном счете с частной собственностью, богатством определенных классов и слоев, с использованием в различных формах чужого труда, то у других все выглядело как раз наоборот.

При частной собственности, заявлял, например, в XVI в. известный гуманист, лорд-канцлер английской монархии и автор первого «коммунистического» произведения «Утопия» Томас Мор, невозможно говорить ни о справедливости, ни о благополучии всего общества, ни о «наилучшем устройстве государства». «При неоднократном и внимательном созерцании ныне процветающих государств, — вещал автор устами своего героя Рафаила Гитлодея, — я могу клятвенно утверждать, что они представляются не чем иным, как неким заговором богачей, ратующих под именем и под вывеской государства о своих личных выгодах». Они измышляют и изобретают всякие способы и хитрости прежде всего для того, чтобы удержать без страха потери то, что «стяжали разными мошенническими хитростями», а затем для того, чтобы откупить себе за возможно дешевую плату «работу и труд всех бедняков и эксплуатировать их как вьючный скот». Раз богачи постановили от имени государства, делал вывод автор из своих наблюдений и размышлений, «значит, также от имени бедных, соблюдать эти ухищрения, они становятся уже законами».

Подобные взгляды и суждения, впрочем, как и противоположные им по своему характеру подходы, многократно встречаются и развиваются и в последующие столетия. Однако не в них сейчас дело, а в простой констатации того непреложного факта, что независимо от представлений о правовом государстве (или как бы оно ни называлось), существование последнего неизменно ассоциировалось с торжеством гуманизма, закона и законности, добра и справедливости. Естественно, понимаемыми и защищаемыми прежде всего с позиций интересов власть имущих, а затем уже остальных слоев и классов общества.

Следует особо заметить, что многие принципы, идеи и положения, касающиеся правового государства, нашли не только свое широкое освещение и развитие в многочисленных работах западных авторов — теоретиков государства и права, философов и социологов, но и получили в настоящее время — во время Новейшей истории — свое правовое закрепление как в текущем законодательстве, так и в конституционных актах ряда западных стран.

Прямое закрепление идеи правового государства нашли, например, в Конституции Испании 1978 г., провозглашающей в п. 1 ст. 1, что Испания — это «социальное, правовое и демократическое государство, высшими ценностями которого являются свобода, справедливость, равенство и политический плюрализм». Они закрепляются также в Основном законе ФРГ 1949 г., в ст. 20 и 28, провозглашающем, что «Федеративная Республика Германия является демократическим и социальным федеративным государством» и что «конституционное устройство земель должно соответствовать основным принципам республиканского, демократического и социально-правового государства в духе настоящего Основного закона». Косвенное закрепление идеи, принципы и отдельные положения правового государства получили в Конституциях Австрии, Греции, Италии, Франции, Швеции, Швейцарии и ряда других высокоразвитых в экономическом и технологическом отношении западных стран.

§ 4. Развитие идей правового
государства в России

1. Идеи правового государства на протяжении длительного времени занимали умы не только зарубежных, но и отечественных ученых-юристов. Об этом свидетельствуют, в частности, фундаментальные исследования С. А. Котляревского «Власть и право. Проблемы правового государства» (1915), «Лекции по общей теории права» Н. М. Коркунова (1898), «Лекции по общему государственного праву» Ф. Кистяковского (1912), «Очерки философии права» И. В. Михайловского (1914), «Общая теория права» Г. Ф. Шершеневича (вып. 1—4), (СПб., 1912—1914), работы многих других авторов. Об этом же говорят и переводы с иностранных языков на русский ряда публикаций, посвященных проблемам правового государства.

Идеи правового государства, нередко именовавшегося «государством законности», «государством правопорядка» и пр., наряду с идеями права, гуманизма и справедливости играли значительную роль в формировании и развитии правового сознания российских граждан, в особенности интеллигенции, на протяжении весьма длительного периода истории, начиная со второй половины XIX в. и вплоть до настоящего времени.

В связи с этим встречающиеся иногда в научной и учебной юридической литературе утверждения о том, что «право в России никогда не имело достаточной ценности и самоценности» и что «гражданам России свойственно было искать высшую справедливость в монархе, верховном правителе и т. д.»[60], являются спорными.

Они слишком общие и прямолинейные. Ведь если строго следовать им, то нужно признать, что декабристы, вынашивавшие идеи уничтожения самодержавия и крепостничества насильственным путем, и революционеры-«бомбометатели», неоднократно покушавшиеся на жизнь государя-императора, и все другие сочувствовавшие им или поддерживающие их слои населения также искали «высшую справедливость в монархе». А это, конечно, противоречит действительности.

Утверждения об отсутствии с России «достаточной ценности и самоценности» права, так же, как и утверждение о том, что гражданам России свойственно было искать «высшую справедливость в монархе», несомненно, навеяны традиционными для многих западных и нетрадиционными для некоторых отечественных авторов представлениями о России как о «тюрьме народов», законченном самодержавии, лишенном каких бы то ни было ростков демократии, как о стране, находящейся на периферии цивилизации.

При этом не играют роли разночтения во взглядах авторов относительно того, что явилось основной причиной «законченной самодержавности» и «нецивилизованности» России, — внутренние причины или же внешние факторы. Некоторые западные авторы склонны считать, что в основе процессов, приведших Россию к «самодержавному централизованному управлению», лежат исключительно внешние факторы, а именно постоянное начиная с XII в. давление Запада на Россию в виде территориальных захватов (Западной Белоруссии и Западной Украины), технических и технологических вызовов и пр., которые каждый раз заставляли Россию собираться, с тем чтобы выстоять и не попасть в зависимость от Запада.

Именно это давление Запада, по мнению некоторых авторов, стало побудительным мотивом для России подчиняться неизбежному игу централизации и самодержавия. Без такого централизованного самодержавного правления Россия, согласно их мнению, не смогла бы противостоять Западу и выжить[61].

Однако какими бы ни были причины многовекового существования в России «централизованного самодержавного правления», неопровержимым остается тот факт, что в стране на протяжении весьма длительного времени широко культивировались не только самодержавные, централизованные политические и правовые идеи, но и постепенно усиливались в сфере государственной и правовой жизни демократические мотивы.

Об этом свидетельствуют не только академические издания, посвященные проблемам демократической организации общества или правового государства, но и некоторые изданные в дореволюционный период нормативно-правовые акты.

Среди них можно, в частности, выделить Указ Александра I от 1 января 1810 г. об учреждении Государственного Совета, состоящего из особ, «доверенностью нашею в сословие сие призываемых». Несмотря на то что Совет по существу был орган совещательный и не подрывал прерогатив самодержавной власти, тем не менее он знаменовал собой определенный сдвиг в сторону ее рассредоточения.

Согласно Указу «все законы, уставы и учреждения в первообразных их начертаниях предлагаются и рассматриваются в Государственном Совете и потом действием державной власти поступают к предназначенному им совершению»[62].

В качестве примера дальнейшего рассредоточения самодержавной власти в России можно сослаться на Основные государственные законы, утвержденные Указом Николая II 23 апреля 1906 г.

В них, несмотря на то что по-прежнему признается «верховность самодержавной власти», принадлежащей «императору всероссийскому», повиноваться которой не только за страх, но и за совесть «сам Бог повелевает», вместе с тем закладываются весьма важные для формирования основ правового государства положения.

В разделе «О законах» устанавливалось, что: а) «Империя Российская управляется на твердых основаниях законов, изданных в установленном порядке»; б) «сила законов равно обязательна для всех без изъятия российских подданных и для иностранцев, в Российском государстве пребывающих»; и в) никакой новый закон «не может последовать без одобрения Государственного Совета и Государственной Думы и восприять силу без утверждения государя императора»[63].

Весьма важное значение с точки зрения формирования и развития идеи правового государства в России в конце XIX — начале ХХ в. имели также закрепленные в законодательных актах положения, касающиеся осуществления законодательной власти государем императором «в единении с представителями народа», порядка выборов в Государственную Думу (Указ от 6 августа 1905 г.), о правах и обязанностях российских подданных, среди которых «право свободно избирать место жительства и занятие», приобретать и отчуждать имущество, «беспрепятственно выезжать за пределы государства» и др.[64]

Разумеется, в условиях самодержавия было бы весьма наивно говорить о становлении правового государства. Ибо основной законодательный массив был направлен не только на сохранение, но и на укрепление самодержавной власти. И тем не менее появление в нормативно-правовых актах таких общих статей и разделов, непременно апеллирующих к закону, как положения о том, что «никто не может быть задержан под стражею иначе, как в случаях, законом определенных», «никто не может подлежать преследованию за преступное деяние иначе, как в порядке, законом определенном»[65], и др., несомненно, свидетельствует о том, что в российской государственно-правовой жизни и идеологии сформировались идеи, созвучные идеям правового государства.

Всю историю формирования и развития идей правового государства в России можно разделить, с известной долей условности, на три периода: первый этап — со второй половины XIX в. и вплоть до Октябрьской революции 1917 г.; второй — с 1917 по 1985 г.; и третий — с 1985 г. и вплоть до настоящего времени. Каждый этап соотносится с определенным периодом развития российского общества и государства и имеет свои особенности.

2. Характерными особенностями первого этапа формирования и развития идей правового государства в России являются следующие. Во-первых, становление и развитие их под сильным воздействием западных демократических идей.

Речь при этом идет не только о традиционном влиянии на российскую политическую мысль, скажем, идей Вольтера, считавшего, что «чем больше законы, созданные по договору между людьми, приближаются к естественному закону, тем более сносна жизнь»[66], или учений Руссо, Дидро, Локка, Гельвеция, Гольбаха или Монтескьё. Большое влияние оказывали также и «рядовые» исследователи государственно-правовой материи, развивавшие идеи правового государства.

Среди западных авторов, разделявших идеи правового государства, в качестве примера можно указать на А. Ленинга, выступавшего против всесилия государства, в котором не может быть свободных граждан, а есть только «несвободные рабы»[67].

Можно сослаться также на К. Штаммлера, развивавшего идеи о том, что право есть такое правило поведения, которое должно соблюдаться не только рядовыми гражданами и их организациями, но и самой властью, его устанавливающей. При этом «данное право действует до тех пор, пока не будет заменено новым правилом». Если же «власть, установившая правило, не считает нужным его соблюдать», а действует по своему усмотрению, то в таком случае право сменяется произволом[68].

Во-вторых, формирование и развитие идей правового государства в России в рассматриваемый период осуществлялось в условиях сохранения сильной самодержавной власти, в противоборстве (явном или скрытом) с идеями просвещенного абсолютизма.

В сознании многих просвещенных людей по-прежнему доминировали автократические идеи о священности и неприкосновенности монархической власти, о единственном пути дальнейшего развития России через ее (этой власти) укрепление и совершенствование.

По-прежнему в обществе были широко распространены и пользовались активной поддержкой, особенно в правящих кругах, идеи, высказанные еще Н. Карамзиным в его известной «Записке о древней и новой России» (1811), адресованной Александру I, в которой он решительно выступал против какого бы то ни было законодательного ограничения самодержавия[69].

Россия, писал он, всегда «основывалась победами и единоначалием, гибла от разновластия, а спасалась мудрым самодержавием». Власть монарха всегда должна быть выше закона.

Монарх может все, по мнению Карамзина, но он не может ограничивать свою власть законом. Даже сама постановка вопроса о подчинении самодержавной власти закону, не говоря уже о принятии конституции, ограничивающей эту власть, «грозит России гибелью».

К тому же принятие конституции в условиях самодержавия — дело бессмысленное. Ибо кто посмеет помешать монарху нарушить ее? А в случае нарушения — кто отважится предъявить ему претензии или объявить его преступником? Никто, заключал историк, и тут же добавлял для убедительности, что «всякое русское сердце содрогнется от сей ужасной мысли».

Идеи просвещенного абсолютизма, в столкновении и противоборстве с которыми в России в рассматриваемый период зарождались и развивались идеи правового государства, доминировали не только в сознании значительной части российских подданных, но и материализовались в основной массе законодательных актов.

Так, по-прежнему продолжало сохраняться «метаюридическое», по определению С. А. Котляревского, «право монарха спасать Россию»[70]. По-прежнему законодательно закреплялось и строго соблюдалось положение о том, что «особа государя священна и неприкосновенна», а сам монарх обладал огромной законодательной и исполнительной властью. В соответствии с теми же упоминавшимися уже ранее «Основными государственными законами» он являлся «державным вождем российской армии и флота», верховным «руководителем всех внешних сношений Российского государства с иностранными державами», имел право объявлять войну и заключать мир, равно как договоры с иностранными государствами, обладал полномочиями на «объявление местности на военном или исключительном положении» и т. д.[71]

Однако вместе с тем и в российском законодательстве, и в научной юридической литературе рассматриваемого периода все большую популярность и значимость стали приобретать либерально-демократические правовые мотивы.

И, в-третьих, формирование и развитие идей правового государства в России на рубеже XIX—XX вв. осуществлялось на фоне и в контексте бурных академических дискуссий о соотношении государства и права не только на этом этапе, но и на самой первой, изначальной стадии их возникновения и развития.

Констатируя данный факт, Г. Шершеневич писал, что в юридической науке сложились два диаметрально противоположных мнения по вопросу о том, что является первичным, а что вторичным: государство или право?[72] Что изначально предшествует чему: государство праву или же наоборот?

Сторонники первой точки зрения, исходящей из того, что государство исторически и генетически предшествует праву, рассуждают следующим образом. Норма права всегда есть не что иное, как требование государства. Государство, являясь источником права, очевидно, само не может быть обусловлено правом. «Государственная власть оказывается над правом, а не под правом. Государство есть явление первичное, право — вторичное». Такова теория первенства государства, на которой строится «определение права по признаку принудительности»[73].

Противоположного мнения придерживаются сторонники теории изначального первенства права над государством. Их кредо состоит в следующем: государственная власть по своей природе носит правовой характер. В основе государственной власти лежит не факт, а право. Государство не может быть источником права, потому что оно само вытекает из права. Над государством находится право, которое изначально его ограничивает и сдерживает[74].

Данные точки зрения и продолжающиеся до сих пор споры о соотношении государства и права имеют далеко не академический характер, как может показаться на первый взгляд. Это не только две противоположные точки зрения на один из спорных в науке вопросов, резонно замечал Г. Ф. Шершеневич, это «два противоположных миросозерцания в области обществоведения»[75].

В зависимости от того, какая в юридической науке и общественном сознании доминирует точка зрения, могут последовать и соответствующие далеко идущие практические выводы.

В том случае, когда в юридическом сообществе и официальных правящих кругах преобладает представление о том, что государство по природе своей первично, а право вторично, то можно с полной уверенностью говорить о возможности наступления таких практических последствий подобного видения государства, которые неизбежно будут связаны с тоталитаризмом и авторитаризмом. Разумеется, в таком случае нужно будет говорить не о правовом, а скорее о противоположном ему по своему характеру государстве.

Совершенно иные практические последствия, вероятнее всего, будут иметь место в другом случае. А именно тогда, когда в теории и на практике возобладает принцип приоритетности права над государством и его отдельными органами. В этом случае со значительной долей уверенности можно будет говорить если не о правовом, то о весьма близко стоящем к нему государстве.

Как отмечает Г. Ф. Шершеневич, именно «на защиту теории первенства права становится все большее число ученых-юристов — теоретиков и практиков»[76].

Конкретное выражение это нашло, например, в переходе ряда авторов — твердых сторонников теории первоначального возникновения и последующего доминирования государства над правом, и соответственно, противников концепции верховенства права над государством на более мягкие, промежуточные позиции.

Весьма удобной и приемлемой в данном случае оказалась идея Г. Еллинека об одновременном возникновении и параллельном развитии государства и права, а также его попытка сблизить между собой два различных воззрения на природу и характер взаимоотношений государства и права.

В своей работе «Общее учение о государстве» Г. Еллинек писал, что постановка вопроса о взаимоотношении государства и права в плане первичности их возникновения «страдает существенной внутренней неясностью». Она предполагает «развитое понятие государства как нечто само собою разумеющееся и затемняет таким образом всю проблему»[77].

Ибо если понимать под государством «политическое общение современных народов», то следует сделать вывод о том, что «право, без сомнения, существовало и до него». Но если мыслить государство динамически и определять его как «высший в данную эпоху, основанный на власти союз», то ответ получится совершенно иной[78].

Одно только стоит вне спора — «право есть исключительно социальная функция и поэтому всегда предполагает человеческое общение». Даже по теории естественного права, «исходившего от изолированного человека», право возникает лишь в человеческом обществе[79]. А существование любого человеческого общества с неизбежностью предполагает как наличие определенной организации, так и существование определенного государственного образования.

При этом имеется в виду не столько современное общество и государство, сколько ранее человеческое сообщество. В нем всегда одновременно с правом возникало и существовало, по мнению Г. Еллинека, «эмбриональное государственное образование» и никогда не отмечалось существование так называемого «догосударственного права»[80].

Признаки перехода все большего числа российских юристов на рубеже XIX—XX вв. на позиции теории «первенства права» перед государством и государственной властью наблюдались и в других отношениях. Например, в отношении оценки характера так называемого чрезвычайно-указного права.

Как справедливо отмечал С. Котляревский, исторически чрезвычайно-указное право в конституционном государстве «есть прямое наследие абсолютной монархии, где волеизъявления главы государства могли иметь силу закона. Мы его находим по преимуществу в государствах с сильной монархической властью»[81]. Чрезвычайно-указное право действовало в тот период в Австрии, Пруссии, Болгарии, Японии и России.

Если на ранних этапах развития общества, с момента введения института чрезвычайно-указного права, по сути означавшего отказ в случае «чрезвычайной необходимости» от принципа верховенства закона, данный институт пользовался довольно широкой поддержкой не только российских правящих, но и не причастных к власти интеллектуальных кругов, то со временем отношение к нему довольно резко изменилось в пользу верховенства закона.

Далее мы можем наблюдать, констатировал С. Котляревский, как по мере изменения отношения к чрезвычайно-указному праву изменялось и оно само, а именно постепенно «суживалась сфера его применения», все более часто подчеркивался его именно «чрезвычайный характер», создавались все более надежные гарантии против злоупотребления им[82].

Отход от идеи незыблемости чрезвычайно-указного права и переход на позиции верховенства закона означали в тот период не что иное, как начало становления и развития в России идей правового государства.

Последнее подтверждалось также тем огромным интересом, который проявился у отечественных ученых-юристов в рассматриваемый период к таким атрибутам правового государства, как принцип разделения властей, народный суверенитет, права человека и гражданина, отвлеченный анализ которых, по словам С. Котляревского, «решительно бессилен объяснить оказанное им могущественное и действенное влияние, подъемы глубокой веры и острого скептицизма, увлечения и враждебности, которые соединялись с ними в вековых и массовых переживаниях»[83].

Следует особо отметить глубокий интерес российских исследователей также к проблемам «правового самоограничения» государственной власти, подсказанный, согласно представлению Г. Ф. Шершеневича, благоразумием и «хорошо осознанным интересом»[84].

Чем отличается государство, образованное насилием («разбойническим» путем), от обычной, хорошо организованной шайки разбойников? «Отличие образованного таким началом государства от шайки» обнаруживается, во-первых, в том, что государственная власть проявляет свою волю в нормах, которые сама устанавливает, сама изменяет, сама же и соблюдает до тех пор, пока они не заменяются новыми. А во-вторых, в том, что государство, в отличие от шайки, пользующейся силой для разрушительных идей, обращает свою силу на созидательные цели[85].

Считаясь с созданным самой государственной властью правом, государство, таким образом, далеко уходит от шайки разбойников, приходит к выводу Г. Ф. Шершеневич. «Но все же не следует забывать, что государство нередко возникало из шайки и что оно снова может подойти к ней, насколько в государстве право сменится произволом»[86].

Наряду со сказанным важное значение для развития идей правового государства в России имела разработка проблем гражданского общества и конституционного государства.

Согласно бытовавшему в отечественной юридической литературе в начале ХХ в. мнению конституционное государство представляло собой не что иное, как «практическое осуществление идеи правового государства». Эта идея, писал Ф. Кистяковский, с давних времен теоретически развивалась в политических учениях, но «только в конституционном государстве она нашла в себе практическое выражение»[87].

Правовое государство при этом определялось как такое государство, которое «в своих отношениях к подданным связано правом, подчиняется праву». Иными словами, это есть такое государство, «члены которого по отношению к нему имеют не только обязанности, но и права; являются не только подданными, но и гражданами»[88].

Одним из важнейших условий нормального функционирования правового государства в этот период считалось не только осуществление на практике принципа разделения властей, но и постоянное поддержание баланса властей.

Особое внимание при этом обращалось на предотвращение наиболее часто встречающихся в политической жизни разных стран попыток узурпации всей государственной власти со стороны исполнительной власти.

Гарантиями против такого захвата власти должно служить, по мнению Ф. Кистяковского и других авторов, следующее. Во-первых, «право народного представительства ежегодно определять бюджет и численность армии», ставящее в зависимость от законодательной власти те «материальные и личные силы государства», которыми распоряжается исполнительная власть.

Во-вторых, ответственность министров перед народным представительством, выражающаяся в праве последнего делать им запросы, выражать свое мнение по поводу действий и передавать их суду за преступления по должности. Это же во многих странах касается и главы государства, который может быть привлечен к ответственности парламентом за преступления.

И, в-третьих, право судебной власти «в конкретных случаях, подлежащих ее рассмотрению, проверять законность правительственных распоряжений и оставлять без исполнения распоряжения, не согласные с законом»[89].

Определенное внимание в плане развития идей правового государства в рассматриваемый период отечественными авторами уделялось вопросам законности и качества права.

Государственная власть, писал в связи с этим И. Михайловский, имеет право, а нередко и обязана применять силу для воздействия на нарушителей правопорядка. Это применение права может принимать «самые резкие формы». Но все такие меры только тогда могут произвести на население «благоприятный психологический эффект», когда власть не будет забывать прекрасной поговорки: «Право должно быть сильным, но для того чтобы быть сильным, оно должно быть правом».

Иными словами, предпринимаемые государством меры «ни на волос не должны выходить из границ строгой законности», должны быть «обставлены всеми надлежащими гарантиями» и, наконец, должны применяться «для охраны юридических норм в настоящем, высоком смысле этого слова»[90].

Кроме названных вопросов, касающихся концепции правового государства, в центре внимания российских ученых-юристов на рубеже XIX—XX вв. стояли и другие вопросы. Рассматриваемый период, вне всякого сомнения, был одним из самых плодотворных для отечественных исследователей периодом в плане разработки идей правового государства.

3. Следующий условно выделяемый нами в целях более глубокого познания исследуемой материи этап развития идей правового государства в России с 1917 по 1985 г. не отличался особой позитивной активностью. Скорее даже наоборот. В практическом отношении, в плане не только теоретической разработки, но и практического внедрения в жизнь идей правового государства данный период в российской государственно-правовой истории был, несомненно, шагом назад с точки зрения сложившегося в рамках прежних формаций, до Октябрьской революции 1917 г., представления о правовом государстве и его теории.

Анализ научных источников и официальных документов этого периода со всей очевидностью свидетельствует о том, что на данном этапе развития нашего общества не было недостатка в научных трудах и решениях государственных и партийных властей, в которых бы в той или иной мере не развивались идеи, созвучные идеям правового государства, появившихся на прежних этапах общественной эволюции.

Это и идеи разделения функций партийных и государственных органов, и идеи все более активного участия широких слоев населения в управлении делами общества и государства, и провозглашение принципа «все во имя человека, все для блага человека», и развитие идей рабоче-крестьянского государства и многое другое.

Более того, в 60—80-е гг. в нашей стране проводились дискуссии о соотношении права и закона, где подвергался сомнению издавна сложившийся тезис о том, что право и закон есть идентичные явления и понятия, что закон как ведущий нормативно-правовой акт, исходящий от государства, всегда имеет правовой характер.

В этот же, советский, период развивались идеи «государства законности» и конституционности, уделялось значительное внимание повышению жизненного уровня трудящихся масс, гарантиям их социально-экономических прав и свобод.

И это была в отношении всего населения страны, имевшего свободный доступ к бесплатной медицине и образованию, не знавшей безработицы и иных неотъемлемых атрибутов прежних общественно-экономических формаций, не только и даже не столько новая теория и новое видение сущности, содержания и назначения государственно-правового образования, именуемого правовым государством, сколько практика реализации в социально-экономической сфере ряда прежних, формально декларировавшихся его принципов, идей и положений[91].

Теории правового государства, сложившейся в рамках прежних и в основном в пределах капиталистической общественно-экономической формации, была противопоставлена вначале веками прокламировавшаяся, но не реализованная социально-экономическая практика, а затем и выработанная на ее основе теория.

Последняя проявилась первоначально в виде теории рабоче-крестьянского государства — государства диктатуры пролетариата, суть которого, согласно неоднократному заявлению В. И. Ленина, отнюдь не в насилии по отношению к «своим классовым врагам» — буржуазии (ныне — олигархическому капиталу), как это нередко звучит в современных «непредвзятых» интерпретациях, и не главным образом в насилии. Главная сущность ее — «в организованности и дисциплинированности передового отряда трудящихся, его авангарда, его единственного руководителя, пролетариата. Его цель — создать социализм, уничтожить деление общества на классы, сделать всех членов общества трудящимися, отнять почву у всякой эксплуатации человека человеком»[92].

После того как согласно марксистской теории в СССР был построен социализм и главная цель государства диктатуры пролетариата была достигнута, на смену его теории пришла новая теория социалистического общенародного государства — своего рода социалистический вариант теории капиталистического правового государства.

Говоря об особенностях рассматриваемого, второго этапа в развитии идей правового государства в России и отмечая в этом отношении некоторые социалистические по своему характеру сдвиги, следует, однако, заметить, что многие теоретические разработки идей, созвучных идеям правового или «околоправового» государства в рассматриваемый период, так и остались не чем иным, как лишь теоретическими разработками. На практике, особенно в 30—40-е гг. — период сталинских репрессий и беззакония в стране, торжествовали совсем иные идеи и принципы.

4. Значительный шаг в развитии идей правового государства в России был сделан за период с 1985 г. по настоящее время, за годы так называемой перестройки и постперестройки.

Именно в этот период были расширены политические права и свободы российских граждан, упразднена политическая цензура, сняты все ограничения с так называемых запретных тем. В Конституции Российской Федерации 1993 г. были зафиксированы такие ассоциирующиеся с теорией правового государства принципы и положения, как принцип плюрализма в политической жизни и идеологии, принцип верховенства закона, принцип разделения и относительной самостоятельности законодательной, исполнительной и судебной властей и др.

Наконец нельзя не упомянуть о том, что в Конституции 1993 г. впервые в российской истории было закреплено положение, согласно которому Российское государство представляется не иначе, как социальное, правовое государство.

Разумеется, такое представление о Российском государстве, где бурно процветают криминал и мздоимство, сочетающиеся с обнищанием и социально-экономическим бесправием трудовых масс, выглядит явным преувеличением. Для Конституции России 1993 г. «правовое государство», не имеющее под собой реальной основы, это такой же политико-идеологический штамп, как никогда не существовавшее «государство диктатуры пролетариата» — для Конституции СССР 1936 г. или «общенародное государство» — для Конституции РСФСР 1978 г.

К тому же следует учитывать тот осознанный еще в дореволюционной России факт, что любое государство, включая Российское, никогда в силу объективных и субъективных причин не может стать правовым до конца.

Как отмечал С. Котляревский, «приходится считаться со слабостью и неотчетливостью правовых запросов, предъявляемых в данном обществе к государственной власти», а также с тем, что здесь действует еще и простой инстинкт политического самосохранения, присущий «всякому жизнеспособному государству при самых различных формах правления».

Дело в том, что «правовой запрос», т. е. необходимость строгого соблюдения действующего законодательства, иногда сталкивается, по мнению автора, с исключительно важными для выживания государства обстоятельствами, когда первое подвергается сомнению и испытанию со стороны второго. Это, конечно, не значит, что в таких обстоятельствах право становится «чем-то второстепенным для государства, чуть ли не предметом роскоши для его сочленов». Это лишь означает, что «в известные исключительные моменты государственной жизни потребность дать возможно полное осуществление господству права встречает преграду в еще более сильной потребности, неустранимой, как объективный мир»[93].

Вопрос о том, может ли государство последовательно соблюдать издаваемые им же самим правовые акты и должно ли оно это делать при любых, даже самых чрезвычайных для его выживания обстоятельствах, иными словами — может ли государство «стать правовым до конца», является весьма спорным в научной литературе. Вполне справедливо и обоснованно, как представляется, доминирует точка зрения, согласно которой государство не может себе позволить в одних случаях соблюдать действующее законодательство, а в других — не соблюдать[94]. Оно должно в любых обстоятельствах строго следовать правовым предписаниям.

Однако тем не менее такая проблема существует, споры вокруг нее ведутся, и это нельзя не учитывать при решении вопроса о том, что такое правовое государство и может ли становящееся на путь демократических преобразований «обычное» государство до конца стать правовым.

Анализируя различные источники, посвященные рассмотрению проблем правового государства, нельзя не заметить, что в отечественной литературе советского периода, особенно на ранних, а отчасти и на более поздних этапах развития советской государственно-правовой теории, наряду со спорами по отдельным вопросам традиционно проявлялось весьма критическое отношение к концепции правового государства в том виде, как она сложилась на современном Западе.

И это было, как представляется, вполне понятным и оправданным, когда имелись в виду лишь ее сущность, социальное содержание и назначение в каждый конкретный исторический период и применительно к каждому конкретному господствующему слою или классу. Ведь не секрет, например, что в отношении к любому современному западному государству и власть имущим данная концепция призвана идеализировать их, показать их связанность действующим правом, представить любое западное государство в виде некоего выразителя и защитника интересов всех без исключения слоев общества, верного стража «всеобщей справедливости, законности и правопорядка», коим оно, как показывает жизнь, далеко не всегда является.

Однако в однозначном критическом подходе к теории правового государства имелись и значительные натяжки. Издержки такого видения заключаются прежде всего в том, что при оценке данной концепции не учитывался факт создания и применения ее не иначе как в виде политического и идеологического средства противопоставления и борьбы с абсолютистскими и иными подобными режимами, единоличной властью и произволом монарха, чрезмерным вмешательством государства в различные сферы жизни общества и деятельности негосударственных объединений. Упускались из поля зрения и некоторые общечеловеческие ценности, сформировавшиеся в процессе тысячелетнего развития гуманистической мысли и нашедшие свое известное, хотя и сугубо формальное отражение в рассматриваемой теории. Речь идет, в частности, о принципах и идеях, касающихся прав и свобод граждан, о приоритете и «торжестве закона» в условиях демократического государственного и общественного строя, о примате прав, о социальной справедливости и незыблемости законности и правопорядка в условиях правового государства.

Речь идет также об идеях суверенности народа как источника власти, гарантированности его прав и свобод, подчинении государства обществу и др.

Всячески поддерживая и развивая идею правового государства, не следует, однако, идеализировать, а тем более копировать утвердившуюся на ранних стадиях развития человеческого общества и на современном Западе модель правового государства. Не следует забывать, в частности, о том, что когда мы говорим о разных вариантах или моделях правового государства, провозглашаемых в Конституциях Испании, ФРГ, Франции или любой другой капиталистической страны, то имеем в виду, естественно, не некое абстрактное в социальном отношении правовое государство, а буржуазное правовое государство. Аналогично, когда говорим о связанности этого государства правом, то имеем в виду связанность его не каким-то другим, а именно буржуазным правом.

Государство и право при этом выступают не как некие безликие в социально-классовом отношении явления, а как вполне определенные, выражающие прежде всего волю и интересы господствующих кругов в условиях капитализма явления, ибо, как известно, внеклассовых, надклассовых или классово-нейтральных, «чистых» в социальном отношении государственно-правовых явлений, институтов и учреждений нет и быть не может. Нельзя в связи с этим не согласиться с В. И. Лениным по поводу его слов о чистой демократии, которые целиком и полностью относятся также к чистым в социальном плане государственно-правовым явлениям, институтам и учреждениям. Он писал, что «если не издеваться над здравым смыслом и над историей, то ясно, что нельзя говорить о «чистой демократии», пока существуют разные классы, а можно говорить только о «классовой демократии». «Чистая демократия» есть лживая фраза либерала, одурачивающего рабочих. История знает буржуазную демократию, которая идет на смену феодализму, и пролетарскую демократию, которая идет на смену буржуазной»[95].

Развивая эту мысль применительно к ставшей в 90-е гг. на капиталистический путь развития России, можно с полной определенностью сказать, что помимо названных типов демократии современная история знает также буржуазно-олигархическую демократию. Это — жизненный факт, с которым в процессе познания правового государства как некоего идеала государственно-правовой модели современности, нельзя не считаться.

Разумеется, в условиях плюрализма мнений и идеологий можно по-разному воспринимать идеи правового государства, так же как и их интерпретацию. Однако одно остается бесспорным: теория правового государства в целом, равно как и ее основные положения, теоретически и формально-юридически всегда отражала некие абстрактно-демократические и общечеловеческие ценности и интересы. Что же касается их интерпретации и применения на практике, то в них неизменно на первый план выступали интересы, взгляды и суждения власть имущих.

§ 5. Теория правового государства
в системе других государственно-правовых
теорий

1. В структуре современной национальной, региональной и глобальной государственно-правовой идеологии теория правового государства занимает весьма важное место. При этом она функционирует не сама по себе, а в тесной связи и во взаимодействии с другими аналогичными ей по природе, характеру, социальной роли и назначению теориями.

Речь при этом идет, в частности, о таких традиционных чисто правовых и государственных теориях, как теории естественного права, с одной стороны, и теории позитивного права — с другой. Это, в частности, феноменологическая теория права, теория экзистенциалистского естественного права, герменевтическая теория естественного права, психологическая теория права, теории нормативизма, солидаризма, социологическая теория права, теории реализма, институционализма, функционализма, неофункционализма и др.

Имеются в виду также новые, а точнее, относительно новые концепции, такие как: на Западе — теория государства всеобщего благоденствия, концепция социального государства, теория конвергенции и др., а на Востоке, в бывшем СССР, — теория общенародного государства, выражавшего, как это констатировалось и закреплялось в Конституции СССР 1977 г. (ст. 1), «волю и интересы рабочих, крестьян и интеллигенции, трудящихся всех наций и народностей страны».

Разумеется, характер и уровень взаимосвязи и взаимного влияния теории правового государства и других теорий друг на друга не всегда очевидны и однозначны. В значительной степени это зависит от ряда обстоятельств, касающихся, в частности, природы и других особенностей рассматриваемых теорий. Можно с полной уверенностью сказать, например, что уровень взаимосвязи и взаимодействия теории правового государства, в основе которой лежит тезис о связанности государства правом, с естественно-правовыми теориями, фокусирующими внимание на «естественных» — «универсальных», «неотчуждаемых» и «фундаментальных» правах[96], будет гораздо выше, нежели уровень ее взаимосвязи и взаимодействия с позитивистскими теориями.

В научной литературе в связи с этим верно констатируется, что значительная близость искомой теории с естественно-правовыми теориями обусловливается, помимо общности их характера и содержания, также тем, что «в Новое время формирование представлений о правовом государстве шло в русле утверждения доктрины естественного права, возникновения и укрепления светского мировоззрения, критики феодального произвола, абсолютистских и полицейских порядков, признания свободы и равенства всех людей»[97].

Отслеживая характер и уровень взаимосвязи и взаимодействия теории правового государства с другими теориями, можно также без особых погрешностей утверждать, что связь искомой теории и лежащих в ее основе идей гораздо в большей степени прослеживается в их отношениях с аналогичными современными идеями и теориями, такими, например, как теория социального государства, теория государства всеобщего благоденствия, общенародное государство и др., нежели с более ранними по времени своего возникновения и становления теориями и идеями.

Однако это вовсе не означает, как иногда утверждается в научной литературе, что зачатки правового государства и его теории появились лишь недавно в историческом соизмерении, а именно в Новое время[98] и что не прослеживается никакой связи с соответствующими идеями, теориями и доктринами прошлого.

Общеизвестно, что никакие теории и доктрины не возникают из ничего, одномоментно, вне исторической связи с другими предшествовавшими им идеями, теориями и доктринами. Возникая на одних этапах развития общества, государства и права, гуманистические идеи и представления об окружающем человека государственно-правовом мире довольно четко прослеживаются в трансформированном и видоизмененном виде на всех последующих этапах, вплоть до современного, когда завершается процесс формирования и формально-юридического закрепления в конституционных и иных актах теории правового государства в том виде, в каком она сложилась и функционирует в настоящее время.

Применительно к теории правового государства, равно как и к другим теориям, речь идет, с одной стороны, о выработке тех или иных гуманистических идей лишь на определенном этапе развития общества, в этом смысле об их определенной идентичности, а с другой — об их дальнейшем развитии и преемственности.

Вполне естественным и закономерным является то обстоятельство, что многие гуманистические феномены в виде идей и теорий, независимо от того, становятся ли они в конечном счете «строительным материалом» в процессе формирования теории правового государства или не становятся, они, будучи «генетически» связанными между собой, играют в этом процессе весьма важную системоформирующую роль. С той лишь разницей, что одни из них оказывают прямое воздействие на данный процесс, а другие — косвенное; одни из них, выступая в виде «строительного материала» в процессе формирования теории правового государства, воздействуют на него непосредственно, в то время как другие, не будучи таковыми, влияют на него опосредованно.

В силу этого теоретически и практически важным представляется при рассмотрении теории правового государства принимать во внимание не только материальную, но и духовную (интеллектуальную) воздействующую на процесс ее формирования и развития, среду. В методологическом плане при этом необходимо учитывать тот факт, что, как заметил В. В. Ильин, материальная — экономическая, социально-политическая и иная среда вместе с «материальными благами» ограничена временем и пространством — рамками общественно-экономической формации или определенной цивилизации, в то время как духовная среда, а вместе с ней духовные блага и ценности «безграничны, всеобщи»[99].

2. Что сближает теорию правового государства с другими сопредельными с ней теориями? В чем состоит их общность и в чем заключается их особенность? Чем обусловливаются эти общность и особенность?

Данные и другие им подобные вопросы неизбежно возникают, с одной стороны, тогда, когда мы пытаемся определить природу и характер искомой теории, а с другой — установить ее место и роль в системе иных, тесно связанных с ней теорий.

Отвечая на них с общетеоретических позиций, следует обратить внимание, как представляется, прежде всего на те материальные и духовные в самом широком смысле условия, в которых эти теории, включая теорию правового государства, порождаются и развиваются. Именно они при этом играют решающую роль, имея в виду, что в сходных объективных и субъективных условиях создаются предпосылки для появления и закрепления общности взаимосвязанных между собой на «генетическом уровне» государственно-правовых теорий и идей, и наоборот[100]. Это — во-первых.

А во-вторых, отвечая на данные и другие им подобные вопросы, касающиеся общности и особенностей теории правового государства с сопредельными с ней государственно-правовыми теориями, такими, в частности, как теория социального государства, теория государства всеобщего благоденствия, теория общенародного государства и др., следует обратить внимание на их формально-юридическую сторону, касающуюся их природы, характера, формально-юридического и философского содержания и назначения.

Ибо при всех кажущихся, на первый взгляд, их, взятых в отдельности, самих по себе, оригинальности и неповторимости данных теорий, у них по ряду параметров больше общего, чем особенного.

Говоря об этом, не следует упускать из поля зрения прежде всего тот определяющий факт, что все рассматриваемые теории являются не чем иным, как общеродовыми и общевидовыми феноменами, а именно теориями, в той или иной степени адекватно отражающими государственно-правовую жизнь, государственно-правовую реальность, но не являющимися сами по себе составной частью этой объективно существующей «материализованной» реальности.

С философской точки зрения они как теории представляют собой, независимо от их особенностей, не что иное, как (в самом широком смысле) «комплекс взглядов, представлений, идей, направленных на истолкование и объяснение какого-либо явления»[101], в данном случае — преимущественно государства и отчасти — права. В «более узком и специальном смысле» каждая теория выступает как «высшая, самая развитая форма организации научного знания, дающая целостное представление о закономерностях и существенных связях определенной области действительности — объекта данной теории»[102], каковыми в рассматриваемом случае являются государство и право.

Будучи порожденными относительно новой в историческом плане государственно-правовой действительностью, теория правового государства вместе с аналогичными ей по духу и назначению теориями выступает в виде некоей ее идеализированной политико-идеологической модели, в виде некоего ее современного государственно-правового образца.

Анализируя тенденции развития теории государства и права последних десятилетий, нельзя не согласиться, хотя и с некоторыми оговорками, с высказанным в литературе мнением о том, что «российское посттравматическое правосознание последнего десятилетия ХХ в. характеризуется завышенными требованиями к правовому государству», «мифологизацией его образа» и что, «выполняя компензаторскую функцию, правовое государство воспринимается при этом как социальный идеал, неведомый и таинственный Китеж-град, отыскание которого решит все социальные проблемы и придаст смысл жизни общественному целому»[103].

При всей справедливости данного утверждения, оговорки касаются, во-первых, «российского посттравматического правосознания»: здесь, очевидно, будучи самокритичным, автор допустил подмену индивидуального посттравматического правосознания российским. Нарушена логика. А во-вторых, они касаются недостаточности утверждения, что поиском Китеж-града занимаются только в современной России, а не во всем «цивилизованном» мире[104], который, частично отказавшись от «государства всеобщего благоденствия», давно взял на вооружение «социальное государство» и «правовое государство».

Явным преувеличением, обусловленным, по-видимому, незаурядным воображением, является также утверждение о том, что «в правоведении с построением правового государства ученые связывают жизнь и смерть российского народа»[105]. Звучит довольно категорично и громко, но как показывает анализ соответствующей литературы, не совсем правдоподобно. Даже те авторы, которые связывают судьбу России только с правовым государством[106], отнюдь не придерживаются таких крайних, апокалиптических взглядов. По крайней мере это не следует из их обнародованных профессиональных выводов и суждений.

Обращая внимание на отмеченные оговорки, следует заметить тем не менее, что не в них сейчас дело, а в самом утверждении относительно мифологизации образа правового государства и его идеализации.

Такой подход к теории правового государства, с одной стороны, сближает ее с сопредельными с ней теориями, поскольку каждая из них, выражая те или иные взгляды на государственно-правовую действительность, как правило, в определенной мере тоже идеализирует ее. А с другой стороны, выделяет теорию правового государства из всей совокупности связанных с ней теорий прежде всего по форме и непосредственному предмету идеализации.

Сопоставляя в этом плане теорию правового государства с другими теориями, нетрудно заметить, что если сама она акцентирует внимание и в известной мере идеализирует прежде всего характер отношений государства и права, то, скажем, теория «государства всеобщего благоденствия» фокусирует внимание и в определенной степени идеализирует характер отношений капиталистического государства с экономикой, материальным производством и жизнеобеспечением граждан[107]. В то же время как «социальное государство» направляет свои усилия и идеализирует социальные отношения государства со своими гражданами и в целом с обществом[108].

3. Не касаясь других сторон и аспектов «приоритетной» идеализации отношений государства с иными социально-экономическими и политическими феноменами, сближающими теорию правового государства с сопредельными теориями и одновременно выделяющими ее среди них, следует обратить внимание также на ряд других аналогичных обстоятельств, которые свидетельствуют, с одной стороны, об общности искомой теории с аналогичными ей по характеру и социальной направленности теориями, а с другой — о ее особенностях.

Они касаются, во-первых, сходного порядка формирования теории правового государства с порядком формирования сопредельных с ней теорий, а также сложности и многоуровневости их внутреннего строения и содержания.

Теория правового государства, как и многие другие теории, проходит весьма длительный исторический и логический путь своего формирования и развития. Этот путь начинается с эмпирической стадии, связанной с зарождением и развитием гуманистических идей и суждений, создающих морально-политическую основу правового государства и его теории на ранних этапах развития общества, и кончается теоретической стадией, ассоциирующейся с формированием собственно теории правового государства на более поздних, вплоть до современного, этапах его эволюции.

Что касается сложности и многоуровневости теории правового государства, рассматриваемого в виде системного идеализируемого объекта[109], то она, как и любая иная аналогичная теория, состоит из такого рода элементов, как исходная эмпирическая база, выступающая в виде совокупности различных гуманистических идей, составляющих основу искомой теории; как совокупность предварительных (промежуточных) выводов, обобщений и суждений; как система различных постулатов, тезисов и допущений; и наконец, как совокупность формирующих собственно теорию правового государства положений.

Во-вторых, отражения в окончательно сложившейся теории правового государства, равно как и в сопредельных с ней теориях, определенного уровня (ХIХ—ХХ вв.) развития правовой культуры и правового сознания общества, а также органического сочетания в ней частных и публичных интересов.

Последовательно проводя мысль о том, что «в основе идеала правового государства» лежит требование «единого и равного права для всех», П. Новгородцев отмечал в связи с этим, что «государство должно объединить все классовые, групповые и личные интересы в целях общей жизни». Сочетая «частные интересы единства общего блага, вводя их в законные границы предписанием единого и общего для всех права, подчеркивал ученый, государство узаконивает их и придает им значение общепризнанных правовых явлений, а вместе с тем создает почву для их совместного проявления и развития»[110].

Отражая идеализированный взгляд на современную государственно-правовую реальность, теория правового государства стремится свести воедино все те многочисленные и весьма разнообразные — частные и публичные — интересы, которые имеют место и проявляются в рамках того или иного отдельно взятого общества.

Это же касается и традиционных — национальных и иных ценностей, которые лежат в основе конкретного общества и создающегося в его пределах правового государства.

Будучи политико-правовой организацией того или иного общества, правовое государство и его теория отражают национальные, в смысле внутригосударственные, или наднациональные, как это частично имеет место, например, в пределах Евросоюза[111], ценности и интересы, которые обладают в настоящее время несомненным приоритетом, о чем свидетельствует мировая общественно-политическая и государственно-правовая практика, по отношению ко всем иным, в том числе глобальным интересам и ценностям[112].

В этом плане весьма спорными представляются высказанные в отечественной юридической литературе суждения относительно того, что современная Россия, провозгласившая себя на конституционном уровне правовым государством, «как и многие другие государства, должна полностью переосмыслить ценности, которые следует положить в основу организации общественной жизни. Во главу угла должны быть положены общечеловеческие ценности, а традиционные учитываться как вторичные». Только тогда, по мнению автора этого умозаключения Ф. М. Раянова, «Россия может вписаться в развивающийся глобальный мир, интегрироваться с цивилизованным человечеством»[113].

Более того, считает исследователь, «если Россия не воспримет общечеловеческие ценности, а будет опираться только на свои традиционные ценности», то ее устремления к сохранению своей целостности и единства, которые обеспечиваются «прежде всего нормами международного права», а не опорой «лишь на собственную силу и традиции», могут лишь ускорить разрушение страны изнутри». «Ведь сегодня, — приходит к выводу автор, — в век Интернета, от самих же россиян все труднее скрывать преимущества тех или иных общечеловеческих ценностей»[114].

Наличие различных, в том числе и весьма спорных, точек зрения по любому рассматриваемому вопросу, в академической среде — явление вполне естественное и желательное, поскольку стимулирует поиск решения спорных вопросов и оживляет мышление. Однако при одном непременном условии — глубокой и всесторонней аргументации высказываемого мнения.

Уязвимость рассматриваемого суждения, как представляется, заключается в: а) поверхностном характере тезиса о том, что, создавая правовое государство, современная Россия должна «переосмыслить» свои традиционные национальные ценности и рассматривать их как «вторичные». Правда, автор адресует данный тезис только тем, кому многое известно о правовом государстве и кто не «зомбирован идеологи ей железобетонной самости, особости России», поскольку всем другим «идеалы правового государства мало чем помогут»[115]. Однако эта эмоциональная сентенция аргументов в пользу выдвинутого тезиса не прибавляет; б) отсутствии четкого представления об общечеловеческих ценностях, которые бы имели приоритет в настоящее время перед национальными ценностями. Национальные ценности и интересы, как показывает опыт Евросоюза и других государств, созданных «цивилизованным человечеством», никогда не оставались на втором плане, отдавая приоритет любым иным — региональным или глобальным интересам и ценностям[116]; в) неубедительности положения о том, что целостность «любого государства» в том числе России, охраняется прежде всего международным правом, а не собственными силами и традициями. В данном случае, очевидно, желаемое выдается за действительное. Печальный опыт подвергшейся вопреки международному праву «гуманитарной бомбардировке» со стороны НАТО, а затем насильственному расчленению Югославии; аналогичный опыт оккупированного США и их союзниками современного Ирака и Афганистана, а также подобный опыт других стран свидетельствует как раз об обратном. А именно о том, что и у этих и у других подвергавшихся когда-либо агрессии государств не хватало не норм или принципов международного права, призванных их «охранять», а своей собственной силы, призванной их защищать.

Разумеется, правовое государство и его теория не могут и не должны хотя бы в малейшей мере игнорировать требования международного права, отражающие и защищающие в том числе и его национальные ценности и интересы. Это — с одной стороны. А с другой — правовое государство с опорой на международное право не может и не должно сводиться к некоему социальному образованию, отдающему приоритет каким бы то ни было общечеловеческим интересам и ценностям по отношению к национальным интересам и ценностям. В теоретическом и особенно в практическом плане это выглядело бы не только идеалистично, но и утопично. По крайней мере в настоящее время в современном мире.

В-третьих, выражения в содержании и сущности теории правового государства, по аналогии с позитивным правом, говоря философским языком, «в гораздо большей мере «должного», нежели «сущего».

Отражая в той или иной степени объективно существующую государственно-правовую реальность и тем самым закрепляя в своей структуре и содержании все то «сущее», реальное, что делает теорию правового государства практически значимой и жизнеспособной, в основе своей и в целевом назначении данная теория, равно как и другие, аналогичные ей теории, акцентирует тем не менее первостепенное внимание на «должном», а не на «сущем». А именно на тех признаках и чертах государственно-правового механизма, которые, как презюмируется, не будучи в полной мере присущи ему в настоящем, должны быть порождены и свойственны ему в будущем.

В зависимости от того, насколько адекватно отражается в теории правового государства государственно-правовая реальность в настоящем или же будет отражаться в обозримом будущем, от того, как соотносятся между собой «заложенные» в нем «сущее» и «должное», в решающей степени зависит характер искомой теории, ее реальность или же формальность и нежизнеспособность.

Преобладание «сущего» в рассматриваемой теории, несомненно, свидетельствует о ее реальности, в смысле научности и жизнеспособности. И наоборот, полное доминирование в теории правового государства «должного» по отношению к «сущему» говорит о ее формальности и надуманности.

В отечественной и зарубежной литературе нет единого мнения по вопросу, касающемуся характера теории правового государства — адекватности отражения в ней современной государственно-правовой среды или же ее формальности.

Так, если одни авторы, рассматривая правовое государство в виде некоего образца или идеала современного и будущего государства, решительно заявляют о том, что «в мире не было, нет и не будет правовых государств в силу того, что любой идеал недостижим»[117], и соответственно по логике вещей относят его теорию к разряду идеализированных, формальных феноменов, то другие исследователи, развивая идеи о правовом государстве как об «идеальном типе государства», на который должны ориентироваться все современные государства, исходят из реальности данного государственно-правового образования и соответственно из адекватности и жизнеспособности его теории[118].

В отличие от своих коллег, придерживающихся взгляда на правовое государство как на идеал — утопию, сторонники данной точки зрения, как это нетрудно заметить, говоря о правовом государстве как об идеале, точнее, об идеальном типе государства, отнюдь не считают его утопичным.

Исходя из тезиса, согласно которому «все типы государства идеальны», последовательно проводится мысль о «реальности правового государства, так же как и государства вообще», и соответственно об адекватности его теории.

Реальность правового государства, отмечает в связи с этим Ф. М. Раянов, «подтверждается различными уровнями познания составляющих правовое государство элементов или принципов», в том числе «через рефлексивно-познавательную деятельность»[119].

Правовое государство — это современное государство, утверждает автор, «формирование которого в некоторых странах только начинается, а в некоторых уже получило вполне реальные черты». И если сегодня, заключает исследователь, «Германия, Испания и некоторые другие страны объявили у себя (подчеркнуто мной. — М. М.), что у них государство является правовым, то какие у нас есть основания этому не верить?»[120]

В самом деле, какие основания у нас есть, например, для того, чтобы не признавать США, которые (вместе с Великобританией, Францией, Канадой, Австрией и «некоторыми другими» государствами) объявившими себя правовыми[121], в качестве таковых? Разве что убийство в 60-е гг. ХХ в. своего президента Кеннеди или грубо поправший Конституцию страны Уотергейт 70-х гг.? Так это было еще на исходе ХХ в., давно. Многочисленные, ставшие достоянием прессы факты несанкционированного прослушивания международных телефонных разговоров американских граждан? Так это все делается «в целях их собственной безопасности». Цинично поправшая международное право агрессия США и их союзников в Ираке и Афганистане? Это опять же «в целях защиты прав и свобод» их собственных граждан, борьбы с терроризмом, установления «подлинной», естественно, американизированной, демократии в этих странах и т. д., и т. п.

Что же касается «объявления у себя» официальными кругами США или любого другого «цивилизованного» государства наличия в своей стране правового, демократического, народного и тому подобного режима, так в этом, как свидетельствует история, недостатка никогда не было и нет.

Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть, например, на развиваемую на Западе, а с 90-х гг. ХХ в. — и в постсоветской России, «самую гуманистическую» — либеральную, а точнее, неолиберальную идеологию; на «самые демократические» социально-политические теории в виде «государства всеобщего благоденствия», современного гражданского общества с центральной ролью в нем национальных и транснациональных корпораций, «исключительности» (exclusiveness) в современном мире Соединенных Штатов; наконец, на многочисленные конституционные декларации прав и свобод граждан и т. д.

Разумеется, всевозможным декларациям, теориям и всякого рода заявлениям представителей официальных кругов западных государств, равно как и современной России, можно было бы доверять, если бы они, включая теорию правового государства, объективно отражали действительность и в основе своей были бы не формальными, идеалистическими, а реалистическими феноменами.

Однако на «практике», в реальной действительности, как показывает общественно-политический опыт современных государств, именующих себя демократическими, правовыми и т. п., зачастую все обстоит далеко не так: нередко постулируемая ими официальная теория и «гуманистическая» идеология, так и остается не чем иным, как не воплощенной в жизнь теорией и идеологией.

4. Означает ли это, что теория правового государства, как и любая иная формализованная в значительной своей части и в этом смысле своего рода чистая теория, не имеет никакого значения в системе других государственно-правовых теорий? Можно ли из этого делать вывод о том, что обстоятельное рассмотрение и совершенствование теории правового государства в силу ее преимущественно формализованного на современном этапе развития общества характера теряет всякий смысл?

Очевидно, нет, и прежде всего потому, что данная теория, судя по географии ее распространения, во многих странах Запада и Востока и по тому повышенному вниманию, которое уделяется ей в различных регионах мира, становится наряду с другими государственно-правовыми теориями одной из ведущих на современном этапе развития общества теоретических конструкций, имеющих весьма важное теоретико-методологическое и политико-идеологическое значение. Разумеется, упускать из поля зрения данное обстоятельство и не участвовать в процессе развития и совершенствования искомой теории, несомненно, было бы ошибочным решением.

Не следует забывать также, что в настоящее время для России, равно как и для многих других капиталистических и полукапиталистических государств, теория правового государства, по справедливому замечанию исследователей, служит своего рода «руководством к действию», своеобразным ориентиром в процессе дальнейшего развития и совершенствования национальной государственности[122]. В этом, помимо всего прочего, проявляется ее не только теоретико-методологическая и идеологическая, но и прикладная, прагматическая роль.

Глава II.
Методология исследования правового
государства и его теории

§ 1. Теоретические аспекты методологии
и методов познания правового государства

При изучении правового государства и разработке его теории непреходящее значение имеет не только наличие разностороннего эмпирического материала, но и использование при этом наиболее эффективных приемов, методов и средств его получения и обобщения. Именно от характера и адекватности последних исследуемой материи в значительной, если не в решающей мере зависит уровень, глубина и всесторонность ее познания.

В связи с этим трудно не согласиться с утверждением известного немецкого государствоведа, одного из теоретиков либерализма, Г. Еллинека о том, что «всякий, приступающий к исследованию основных социальных проблем, не может не почувствовать с первых же шагов отсутствия глубоко продуманной методологии»[123]. Каждое исследование основных явлений государственно-правовой жизни, подчеркивал ученый, должно начинаться «с установления методологических принципов на основе результатов новейших изысканий в области теории познания и логики. Лишь при этом познании мы приобретаем надежное орудие, для плодотворных самостоятельных исследований»[124].

Какой смысл вкладывается в понятие методология познания правового государства и его теории? Что понимается под методом исследования данных явлений? И в чем заключаются особенности методологии и методов их изучения?

Эти и другие им подобные вопросы неизбежно встают перед каждым исследователем, независимо от того, в каком ракурсе изучаются искомые явления: рассматриваются ли они каждый сам по себе или же во взаимосвязи и взаимодействии друг с другом; исследуются ли они как явления в целом или же изучаются только их отдельные стороны и аспекты.

Отвечая на них, следует прежде всего заметить, что в процессе познания правового государства авторы традиционно исходят из общего представления, сложившегося в отечественной и зарубежной литературе, как о понятии и содержании метода изучения того или иного явления, института и учреждения, так и методологии.

Общее понятие метода, разработанное и используемое философами и учеными на протяжении многих столетий, сводится к тому, что это «способ достижения цели, определенным образом упорядоченная деятельность»; это средство познания и «воспроизведения в мышлении изучаемого предмета»; наконец, что это, по словам западных авторов, «манера, стиль и путь» познания исследуемой материи[125].

В современной научной литературе метод в самом широком смысле рассматривается также как система приемов исследования, комплекс различных способов и принципов познания, как приемы и процедуры изучения рассматриваемой материи[126].

В структуре и содержании метода рядом исследователей выделяются различные уровни, или аспекты, обусловливающие двойное его понимание и толкование как «системы конкретных способов и принципов достижения поставленной цели исследования» и как «системы инструментов (средств)»[127].

В процессе исследования правового государства, так же как и в процессе познания любой иной государственно-правовой и неправовой материи, следует проводить различие между методом изучения предмета и методологическим подходом, с одной стороны, а также методом и методологией познания искомой материи — с другой.

По сравнению с методом исследования как способом, средством или приемом познания методологический подход рассматривается в виде некоего направления, исходного начала и вместе с тем общей стратегии и «методологической ориентации» в процессе исследования как государственно-правовых, так и неправовых явлений[128].

Акцентируя внимание на том, что в научном процессе методологический подход «редуцированно (упрощенно) представляет метод в виде принципиальных категорий, устанавливающих предметную ориентацию науки» и что он служит «функциональным элементом метода, транслируемым из других наук», исследователи отмечают, что в отличие от метода методологический подход выделяется тем, что: а) применяется функционально, с учетом целей и задач изучения, а также соответствия средств других наук предмету исследования; б) включает элементы метода других наук (метанаучное знание); в) не оформлен в виде теории, как это свойственно методу[129].

В научной литературе обычно выделяются такие подходы, как структурно-функциональный, антропологический, институциональный, социокультурный, аксиологический, генетический и др.

Что же касается методологии исследования правовых и неправовых явлений, включая правовое государство и его теорию, то согласно сложившемуся среди отечественных и зарубежных авторов представлению, она традиционно понимается в двух смыслах, а именно как совокупность познавательных средств, методов, приемов, используемых в процессе изучений той или иной материи, и как область знания, изучающая методы, средства, предпосылки и принципы организации познавательной и практически-преобразующей деятельности[130].

Иногда методология представляется просто в виде «науки и методах», в виде теории или учения о методах[131]. Также высказывается мнение, и как представляется, не без оснований, о том, что помимо учения о методах методология включает в себя «мировоззренческую позицию самого исследования»[132]. Ведь общеизвестно, что метод как способ, средство познания вырабатывается и определяется, а методология как наука и учение о методах формируется и развивается не сама по себе, а благодаря усилиям исследователя, который, имея свой взгляд на происходящее в мире, осознанно или стихийно целиком переносит его на рассматриваемую материю.

Будучи неразрывно связанными между собой и взаимодополняющими друг друга, метод и методология обусловливаются природой и характером изучаемого предмета. Каковыми являются природа и характер последнего, таковыми в конечном счете с точки зрения адекватности и эффективности познания будут и соответствующие методы, а вместе с ними и изучающая их методология[133]. Иными словами, особенности методов познания предмета и методологии предопределяются особенностями этого предмета. Это объективная сторона вопроса. Что же касается субъективной стороны, то она самой логикой познания неизбежно сводится к мировоззрению исследователя.

2. Применительно к процессу познания правового государства и разработке его теории это означает, что, опираясь на тот фактический (эмпирический) материал и на те теоретические «наработки», которые были сделаны в данной области во все предшествующие периоды, исследователь в силу самой природы и логики мышления руководствуется при этом своим мировоззрением.

Наряду с эмпирической базой последнее, представляющее собой «систему принципов, взглядов, ценностей, идеалов и убеждений, определяющих как отношение к действительности, общее понимание мира, так и жизненные позиции, программы деятельности людей»[134], играет в этом процессе весьма важную роль.

С глубокой древности и вплоть до наших дней именно мировоззрение, сформированное в определенной исторической среде, предопределяло характер восприятия и отношения человека к государству, праву, государственной власти, к правам и свободам, а также ко всему тому, что впоследствии, в период завершающей (в первой половине XIX в.) стадии разработки собственно теории правового государства, рассматривалось в виде неотъемлемых его «атрибутов».

В зависимости от особенностей мировоззрения на разных этапах развития общества по-разному воспринимались и представлялись не только гуманистические идеи, составившие позднее костяк правового государства и его теории, но и само доправовое государство, на базе которого возникает правовое государство. При этом речь идет не только и даже не столько о «резонансном» во все времена религиозном мировоззрении, сколько о светском восприятии данных феноменов.

Так, например, если одними авторами — мыслителями разных времен государство воспринималось в сугубо позитивном, благосклонном к человеку и его окружению виде, то другими оно рассматривалось в несколько ином, а именно в сугубо негативном или полунегативном плане.

Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться, в частности, к мировоззренческой позиции таких мыслителей, как Демокрит, считавший, что «интересы государства должно ставить выше всего прочего, и должно заботиться, чтобы оно хорошо управлялось»; Цицерон, исходивший из того, что «государство есть достояние народа, а народ — не любое соединение людей, собранных вместе не каким бы то ни было образом, а соединение многих людей, связанных между собой согласием в вопросах права и общностью интересов»; Аристотель, развивавший идеи о том, что «государство принадлежит к тому, что существует по природе, и что человек по природе своей есть существо политическое, а тот, кто в силу своей природы, а не вследствие случайных обстоятельств живет вне государства, либо недоразвитое в нравственном смысле существо, либо сверхчеловек»; и др.

Нетрудно заметить, что мировоззренческие позиции названных и многих других мыслителей по отношению к государству, независимо от его формы, типа и других особенностей, сводились в основном, а в ряде случаев исключительно к его позитивной оценке, к восприятию государства не иначе, как весьма важного и совершенно необходимого для последовательного развития и совершенствования общества института.

Напротив, мировоззренческие позиции ряда других мыслителей строились на негативном или полунегативном восприятии государства, рассмотрении его в виде некоего отрицательного явления по отношению к обществу — к процессу его существования и функционирования.

В качестве примера можно сослаться на соответствующую мировоззренческую позицию Ницше, повествующего устами своего героя Заратустры о том, что государство — это «ловушка для многих», что «государство лжет на всех языках о добре и зле», что «все в нем поддельно», «поддельна даже утроба его» и что поскольку в мире «рождается слишком много людей», то «для лишних изобретено государство» и т. д.

Одними из примеров негативного восприятия государства могут служить также мировоззренческие позиции сторонников анархизма. Весьма характерными при этом являются высказывания П. Кропоткина, теоретика анархизма, по поводу того, что «государство, как и частная собственность, деморализует человека и противостоит прогрессу», что «государство — это покровитель крепостного права, покровитель мироедства, заступник хищничества, защитник собственности, основанной на захвате чужой земли и чужого труда», и т. п.[135]

Разноречивые мировоззренческие позиции проявлялись на протяжении всей истории развития человечества не только по отношению к государству, процессу его познания и соответственно к процессу формирования его теории, но и по отношению к другим государственно-правовым феноменам, таким, в частности, как государственная власть, право, государственное управление, права человека и др.

Руководствуясь соответствующими мировоззренческими установками в процессе рассмотрения государственной власти и управления, Цицерон считал, в частности, что несомненным благом государства является то, что его власть «вручена мудрости наилучших людей — тем более что сама природа устроила так, что не только люди, превосходящие других своей доблестью и мужеством, должны главенствовать над более слабыми, но и эти последние охотно повинуются первым».

Древний китайских философ и политический деятель Мо-Цзы в своих суждениях относительно разумной государственной власти и управления страной исходил из презумпции того, что «благородный правитель непременно должен иметь усердных прямодушных слуг. Верхи должны иметь подчиненных, которые говорят правду в глаза». И когда «в продолжительном обсуждении мнения советников и правителя расходятся, то правитель должен почтительно слушать, когда говорят правду в глаза».

Почему, задавался он при этом извечным, дошедшим до наших дней вопросом, «нынешние большие люди», если они действительно хотят, «чтобы в их государствах был порядок, и желают сохранить престол и не утратить поддержку простолюдинов», «не исследуют вопрос о том, что почитание мудрости является основой управления»[136].

Аналогичными в мировоззренческом плане, теоретически и практически важными вопросами в отношении государственной власти и управления в разное время задавались также многие другие авторы — философы и политические деятели[137].

Весьма злободневными и поучительными вплоть до настоящего времени являются, в частности, рассуждения и выводы древнекитайского философа, одного из теоретиков легистской школы права Хань Фэя относительно того, что для государства «главная беда тогда, когда крупные чиновники захватывают слишком большую власть», когда они «морочат государя ради личных выгод» и когда при совершении «тяжкого преступления» чиновником «государь не пресекает его». В этом, заключает автор, состоит «крупная ошибка», и «если позволять, чтобы наверху крупные ошибки допускал государь, внизу тяжкие преступления совершали чиновники, да еще требовать при этом, чтобы государство не погибло, то это недопустимо».

Не менее поучительными в рассматриваемом плане являются мировоззренческие установки другого древнекитайского философа, основателя даосизма Лао-Цзы и его рассуждения относительно лучшего управления государством и «лучшего правителя», в котором «народ знает лишь то, что он существует». «Несколько хуже те правители, — заключал автор, — которые требуют от народа их любить и возвышать. Еще хуже те правители , которых народ боится, и хуже всех те правители, которых народ презирает»[138].

Согласно мировоззрению философа, которое наиболее полно и ярко проявилось в его основном трактате «Дао Дэ Цзин», управление государством должно быть не только профессиональным, но и естественным, олицетворяющим собой «высшую добродетель и естественную справедливость».

Выступая против социально-политического и экономического неравенства людей, Лао-Цзы образно рассматривал «высшую добродетель подобно воде», которая «приносит пользу всем существам и не борется с ними», и считал, защищая народ, что он страдает и голодает «от того, что власти берут слишком много налогов»[139].

Подобно той весьма значительной роли, которую играют мировоззренческие установки в процессе выработки «универсального» представления и познания государства, государственной власти и государственного управления, не менее важное влияние они оказывают также на процесс познания правовой материи и, в частности, прав человека[140].

Именно мировоззренческие установки, обусловленные определенными, весьма разнообразными материальными, духовными и иными ценностями и интересами, на протяжении всей истории развития государства и права играли решающую роль как в процессе выработки многочисленных теорий происхождения и сущности объективного права, так и в процессе формирования «универсальных» представлений о правах человека и в целом о субъективном праве.

В зависимости от мировоззренческих позиций и убеждения в том, что «по природе мы все во всех отношениях равны», поскольку «у всех людей нужды от природы одинаковы»: «мы все одинаково дышим воздухом — через рот и нос и едим мы все одинаково — при помощи рук», софист Антифонт, например, считал, что в тех случаях, когда «мы уважаем и чтим» только «тех, которые происходят от знатных родителей», и «не уважаем и не почитаем тех, которые не из знатного дома», то мы поступаем «по отношению друг к другу как варвары».

В то же время Аристотель, руководствуясь своими мировоззренческими установками, считал, что люди по своей природе далеко не одинаковы, что «одни люди повсюду рабы, другие же нигде таковыми не бывали». Широко известны его сентенции, отражающие его политико-правовые взгляды относительно того, что раб «является некоей частью господина, как бы одушевленной, хотя и отдельной, частью его тела» и что «господином называют не за знания, а за природные свойства»[141].

3. Различные мировоззренческие позиции в отношении государственно-правовых явлений, институтов и учреждений предопределяли процесс их формирования и разностороннего познания не только на ранних, но и на всех последующих, включая современный, этапах развития общества, государства и права.

Будучи порожденными той или иной конкретной окружающей средой и отражающими те или иные ценности и интересы, они неизменно сочетали в себе определенные «государственно-правовые» знания и убеждения. При этом знания всегда выступали и выступают как преимущественно содержательный компонент мировоззрения, а убеждения — в основном как эмоциональное и нравственное отношение лица или сообщества к предмету познания и к накопленным о нем знаниям.

Процесс исследования правового государства, равно как и методология его познания в этом плане не являются исключением. Мировоззрение, выступающее в структуре методологии в виде субъективной стороны, играет в этом процессе, как было отмечено раньше, далеко не второстепенную роль. В нем, как и в любых иных мировоззренческих установках, органически сочетаются элементы знания о правовом государстве, полученные на том или ином этапе развития общества, с компонентами убеждения.

Носителями как тех, так и других являются в основном отдельные индивиды — философы, политические деятели, просветители «разных времен и народов», прямо или косвенно имевшие дело с теорией правового государства или же с идеями, суждениями и положениями, составившими основу данной теории.

Не исключается, что в будущем по мере развития общества, если теория правового государства превратится из сугубо формализованной и в определенной мере искусственно созданной теории в «материализованную», соответствующую жизненным реалиям теорию, круг носителей научных знаний и убеждений, касающихся искомого государства, значительно расширится, охватив собой не только отдельных индивидов, но и различные профессиональные группы и отдельные сообщества.

В переводе с языка теории на язык практики это будет означать прежде всего повышение, наряду с научными знаниями, роли мировоззрения в структуре методологии построения и совершенствования теории правового государства. Это — с одной стороны. А с другой — повышение его значимости в структуре методологии познания искомого государства как государства новой формации или как согласно позиции некоторых авторов «самостоятельного типа государства»[142].

Кроме того, это будет означать также расширение и углубление взаимосвязи и взаимодействия носителей различных типов мировоззрения как в процессе формирования правового государства и разработки его теории, так и в процессе их познания.

Ведь не секрет, что сформированное или формирующееся реальное государство вместе с его теорией привлекает к себе всегда гораздо больше внимания носителей самых различных мировоззрений и идеологий, нежели предполагаемое, виртуальное образование.

Это может произойти и тогда, как показывает российский постсоветский опыт, когда правовое государство, будучи по своей сути в реальности олигархо-бюрократическим феноменом[143], практически не формируется, а лишь официально декларируется и законодательно, в конституционном порядке закрепляется.

Хотя в данном случае речь идет не более чем о фикции правового государства, призванной скрыть настоящие сущность и содержание реально существующего государства, однако даже эта фикция привлекает к себе повышенное внимание носителей самых разных мировоззрений и идеологий.

Анализируя многочисленные публикации, касающиеся современного государства, и разнообразные программы политических партий — носителей различных идеологий и мировоззрения, нетрудно заметить, что все они, используя разную терминологию и зачастую не называя современное государство правовым, говорят об одном и том же. А именно если не о формировании и развитии идеальной модели современного государства, именуемого правовым, то, как правило, — о его аналоге и о не вызывающем сомнений в идентичности с оригиналом, его подобии.

Иное дело, какой смысл вкладывается в используемую терминологию, касающуюся правового государства, права, прав и свобод человека, демократии и пр. Ведь главное, как общеизвестно, заключается не только и даже не столько в терминологии, в названии государства или иного государственно-правового явления, института и учреждения, сколько в их сущности и содержании. В полной мере это касается любого государства— доправового, неправового и самого правового.