С. Б. Россинский, А. В. Калачева

Органы дознания в уголовном судопроизводстве России

Монография

Под редакцией
доктора юридических наук,
профессора С. Б. Россинского

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.1

ББК 67.410.2

Р76

Авторы:

Россинский С. Б., доктор юридических наук, профессор;

Калачева А. В., кандидат юридических наук.

Рецензенты:

Мичурина О. В., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры уголовного процесса Московского университета МВД России имени В. Я. Кикотя;

Качалов В. И., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры уголовно- процессуального права имени Н. В. Радутной Российского государственного университета правосудия.

Настоящая монография освещает ход и результаты комплексного исследования феномена органов дознания как участников досудебного производства по уголовному делу, проведенного в целях формирования совокупности доктринальных положений, обусловливающих возможность дальнейшего развития законодательства и оптимизации правоприменительной практики, в частности дознавательской практики органов внутренних дел.

В работе распознаются исторические причины, предопределившие возникновение и развитие доктринальных и законодательных представлений об органах дознания. Раскрываются приемлемые для использования в уголовно-процессуальной доктрине и правоприменительной практике подходы к пониманию данных органов. Конструируется система органов дознания, раскрываются их основные направления деятельности и полномочия. Рассматривается сущность дознания как одного из таких направлений. Выявляется правовая роль начальника органа дознания, которая соотносится с ролью начальника подразделения дознания. Определяется правовое положение дознавателя в составе органа дознания.

Законодательство приведено по состоянию на апрель 2025 г.

Монография будет полезна научным и практическим работникам, преподавателям, аспирантам (адъюнктам), студентам, а также всем, кто интересуется проблемами уголовно-процессуального права в целом и деятельности органов дознания в частности.

УДК 343.1

ББК 67.410.2

© Россинский С. Б., Калачева А. В., 2025

© ООО «Проспект», 2025

ОТ АВТОРОВ

Реалии существования и развития Российской Федерации, пред­определенные стремлением к построению подлинно правового и социально ориентированного государства, соблюдению и защите прав и свобод личности, созданию надлежащих условий для экономического роста, укреплению национального суверенитета, повышению уровня гарантий безопасности населения, обеспечению иных общественных (в первую очередь — конституционных) ценностей, требуют постоянных усилий, направленных на борьбу с преступностью и повышение эффективности уголовной юстиции. Успешное решение этих задач напрямую зависит от профессиональной и слаженной работы правоохранительных органов, в частности органов внутренних дел, совершенствования уголовного, уголовно-процессуального, ряда других отраслей федерального законодательства и оптимизации правоприменительной практики.

Одно из направлений развития «антикриминальной» доктрины неразрывно связано с деятельностью органов дознания как полноценных субъектов уголовно-процессуальных правоотношений, наделенных достаточно широким спектром государственно-властных полномочий, в том числе способных формировать изначально пригодные к использованию доказательства, давать юридическую оценку установленным обстоятельствам и принимать некоторые правоприменительные решения, в связи с чем играющих значительную роль в ходе досудебных стадий уголовного судопроизводства.

Вместе с тем правовое положение органов дознания в уголовном судопроизводстве еще не располагает надлежащей доктринальной основой: существующие теоретические воззрения, с одной стороны, достаточно противоречивы, не характеризуются должной степенью единообразия, тогда как с другой — не предполагают требуемой научной полноты, завершенности, а имеют множество лакун и пробелов. В частности, на сегодняшний день не определена сущность органов дознания, не выявлены четкие критерии для отграничения их уголовно-процессуального статуса от правового положения соответствующих органов исполнительной власти как субъектов оперативно-разыскной и административной деятельности. Не наблюдается какой-либо ясности и в вопросах соотношения собственной компетенции органа дознания с компетенцией входящих в его состав должностных лиц: начальника органа дознания, начальника подразделения дознания, дознавателя и т. д., не существует единообразных подходов к пониманию роли каждого из них в осуществлении тех или иных уголовно-процессуальных полномочий и т. д.

Указанные доктринальные пробелы и противоречия оказывают негативное влияние на качество нормативного регулирования деятельности органов дознания, обусловливают несовершенство, неопределенность, предрасположенность к вариативному толкованию целого ряда положений уголовно-процессуального закона, что, в свою очередь, неизбежно приводит к серьезным затруднениям и ошибкам в правоприменительной практике, пагубно сказывается на правах подозреваемого, потерпевшего, других невластных участников уголовного судопроизводства.

Вопросы, связанные с уголовно-процессуальным положением органов дознания, затрагивались в работах А. И. Бастрыкина, Б. Я. Гаврилова, С. И. Гирько, А. С. Есиной, В. В. Кальницкого, В. И. Качалова, Н. С. Мановой, О. В. Мичуриной, К. В. Муравьева, И. А. Насоновой, Т. Г. Николаевой, А. В. Победкина, А. Б. Судницына, А. А. Чувилева, Н. Г. Шурухнова, других известных ученых-процессуалистов. Этой же проблематике в той или иной степени был посвящен целый ряд кандидатских диссертаций. Результаты данных научных изысканий позволили сделать важные шаги, направленные на формирование теоретической основы и создание эффективной нормативно-правовой базы для реализации полномочий органов дознания. Вместе с тем уважаемые авторы преимущественно уделяли внимание различным аспектам ординарных и сокращенных дознаний как форм предварительного расследования, правовому положению входящих в состав органа дознания должностных лиц (начальника органа дознания, начальника подразделения дознания, дознавателя) либо исследовали вопросы деятельности отдельных органов исполнительной власти, реализующих полномочия органа дознания: органов внутренних дел, органов и учреждений уголовно-исполнительной системы и т. д., тогда как проблемы, связанные с собственным статусом органа дознания как субъекта уголовно-процессуальных правоотношений, как правило, затрагивались лишь фрагментарно.

Таким образом, в настоящее время ощущается потребность в проведении научных исследований, нацеленных на комплексное изучение феномена органа дознания как участника досудебного производства по уголовному делу, а также в формировании доктринальных положений о его сущности, составе, процессуальном статусе, направлениях деятельности и компетенции, которые могут поспособствовать совершенствованию уголовно-процессуального законодательства и оптимизации правоприменительной практики, в том числе практики органов внутренних дел. Все эти обстоятельства и предопределили необходимость подготовки настоящей монографии.

Авторы выражают признательность профессору кафедры уголовного процесса Московского университета МВД России имени В. Я. Кикотя доктору юридических наук, профессору Оксане Валерьевне Мичуриной и профессору кафедры уголовно-процессуального права имени Н. В. Радутной Российского государственного университета правосудия доктору юридических наук, профессору Виктору Ивановичу Качалову за положительную оценку монографии, данную при ее рецензировании.

И, наконец, — слова признательности всем ученым и практическим работникам, оказавшим содействие и помощь авторам в их научных изысканиях.

Глава I. СУЩНОСТЬ ОРГАНОВ ДОЗНАНИЯ В СИСТЕМЕ УГОЛОВНОЙ ЮСТИЦИИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

§ 1. Генезис доктринальных и законодательных подходов к органам дознания

На общем фоне всего множества доктринальных, нормативно-правовых и практических проблем, присущих национальной системе уголовной юстиции, особый интерес всегда вызывали и продолжают вызывать вопросы, связанные со статусом и пределами юридической компетенции властных участников уголовного судопроизводства, наделенных государством соответствующими распорядительными полномочиями и обладающих способностью проведения различных процессуальных действий и принятия обязательных для исполнения правоприменительных решений. Подобные вопросы имеются и в отношении органов дознания — специальных государственных органов, уполномоченных на осуществление полноценного предварительного расследования и выполнение некоторых других задач, возникающих в ходе досудебного производства по уголовному делу. Многие из этих вопросов, оставаясь до конца неразрешенными, являются предметом целого ряда научных дискуссий, что, в свою очередь, приводит к неопределенности, вариативности толкования соответствующих положений Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации (далее — УПК РФ)1 и в конечном счете негативно сказывается на повседневной практической деятельности.

Некоторые проблемы, присущие правовому положению органов дознания, вообще представляют актуальность лишь для национальной парадигмы досудебного производства, тогда как подавляющему большинству зарубежных стран они просто неизвестны. Ведь только в Российской Федерации и других постсоветских государствах органы дознания в силу ряда исторических факторов в свое время приобрели юрисдикционную правосубъектность, были наделены квазисудебными полномочиями, позволяющими формировать полноценные, изначально пригодные к использованию в судебных заседаниях доказательства и издавать правоприменительные акты, влекущие юридически значимые последствия. Именно рассмотрение и надлежащее осмысление данных факторов позволит выявить подлинную роль органов дознания в уголовном процессе России, определить их место в системе уголовно-процессуального регулирования, на основании чего наметить общие подходы и сформулировать конкретные предложения, направленные на устранение существующих доктринальных проблем, внесение соответствующих изменений в законодательство и оптимизацию правоприменительной практики.

Итак, несколько забегая вперед: необходимо обратить внимание, что органы дознания в современном понимании, подразумевающем их наделение государственно-властными полномочиями юрисдикционного характера, сходными с полномочиями следователя, — это продукты советской правовой доктрины и советского уголовно-процессуального права. Ранее нормативно определенной категории «орган дознания» просто не существовало, а само дознание толковалось как деятельность полицейского типа, направленная на выявление и раскрытие преступлений, установление и розыск предполагаемых преступников, выполнение иных подобных задач2, в настоящее время разрешаемых посредством правоохранительных мероприятий, относящихся к сфере оперативно-разыскного и административно-правового регулирования.

Кстати, в указанном как бы полицейском значении термин «дознание» тоже начал использоваться сравнительно недавно — чуть более 300 лет назад. Его введение в оборот нормативной лексики и правоприменительной практики было связано с известными петровскими реформами российской государственности, тогда как в допетровские времена такие мероприятия обобщенно назывались розыском или сыском3.

Вообще подобные функции полицейского характера свойственны любым публичным правопорядкам, любым формам организации социума начиная с древних времен. Отрывочные упоминания о разыскной деятельности можно усмотреть и в эдиктах римского права, и в средневековых правилах работы инквизиционных трибуналов, и в положениях, регламентирующих деятельность российского Сыскного приказа, и т. д. А в Новое время европейские государства, включая Российскую империю, стали постепенно обзаводиться формируемыми на профессиональной основе специализированными подразделениями криминальной (уголовной) полиции4.

Правда, древнерусской системе «уголовной юстиции» все же были присущи некоторые особенности судопроизводства и сыскного дела, возникшие в результате обусловленных восточнославянскими племенными традициями и духовными ценностями5 специфических тенденций развития институтов публичной власти. Некоторые отголоски этих традиций и ценностей можно обнаружить в целом ряде архаичных правовых документов Киевской Руси и Московского государства. В первую очередь они были свойственны положениям известных феодальных сводов законов: Русской Правды, Судебника Ивана Великого 1497 г., Судебника Ивана Грозного 1550 г., Соборного уложения Алексея Михайловича Романова 1649 г. Например, не существовало четкого разделения судебных и исполнительно-распорядительных органов, поэтому расследования преступлений и судебные процессы проводились самими князьями, боярами, а также представителями общин и должностными лицами княжеской администрации: вирниками, метельниками, мечниками и др.6 Однако в целом древнерусский уголовный процесс развивался на основании общих закономерностей, характерных для подавляющего числа европейских государств. Более ранние механизмы уголовного судопроизводства соответствовали частно-исковому типу, тогда как позднее постепенно возобладала инквизиционная модель процесса, в том числе появились упомянутый розыск (сыск) и особая — сыскная — категория уголовных дел7. Сыск проводился лишь в отношении заведомо «лихих людей» и только при основательности улик, подтверждающих совершение тяжкого преступления (убийства, разбоя, поджога и т. п.); в отличие от судебного разбирательства сыскные доказательства сводились к собственным признаниям обвиняемыми своей вины, как правило, получаемыми посредством пыток, а также к результатам обысков и т. п.8

Несмотря на всю архаичность и абсолютную неприемлемость для правового государства, именно эти сыскные механизмы по прошествии времени в соответствии с универсальным философским законом эволюционного развития постепенно преобразовались в дознание в дореволюционном, а затем и в современном понимании данного феномена; они же предопределили формирование в Российской империи корпуса профессиональной сыскной (уголовной) полиции — предтечи сегодняшних органов дознания как полноценных участников уголовно-процессуальных правоотношений. Рассуждая о действии названного закона применительно к уголовному судопроизводству, В. К. Случевский полностью отрицал возможность существования какого-либо процессуального института, не сохранившего следов своего происхождения, в частности правотворческой борьбы с прежними порядками и предопределившими их традициями9. Деятельность современных органов дознания, будучи востребованной лишь по уголовным делам публичного (частно-публичного) обвинения, носит ярко выраженный публичный характер. Именно в этом и проявляются следы той самой сыскной формы, того самого разыскного (инквизиционного) типа уголовного процесса, предполагавших абсолютную доминацию государства над личностью, абсолютное преобладание общественных интересов над частными интересами конкретного человека.

Итак, термин «дознание» (от устар. «дознать» — выяснить, выведать, разузнать и т. п.) вошел в оборот нормативной лексики и правоприменительной практики в начале XVIII в., в ходе кардинальных реформ государственного управления, проведенных Петром I. В частности, в 1715 г. была создана Полицмейстерская канцелярия; несколько позднее, в 1718 г., был издан императорский указ об учреждении должности ее руководителя — Санкт-Петербургского генерал-полицмейстера, в обязанности которого, помимо прочего, вменялось производство дознаний по уголовным делам10. Таким образом, буквально с первых дней использования термин «дознание» приобрел ярко выраженный полицейский характер и стал употребляться не иначе как в связи с осуществлением правоохранительных функций полицейского типа. Кстати, в подобном значении — как некое предварительное административное, в первую очередь полицейское, расследование — он обычно толкуется и в словарях русского языка11. Поэтому именно возникшую чуть более 300 лет назад российскую полицию и следует считать первым официально признанным органом дознания — прообразом современных органов дознания как полноценных субъектов уголовного судопроизводства, наделенных государственно-властными полномочиями юрисдикционного характера.

Вместе с тем учрежденные Петром I полицейские части выполняли совершенно иную роль — продолжали осуществлять сыскную деятельность и собирать сыскные доказательства. Как отмечается в публикациях по истории правоохранительных органов, полиция оказывала активное содействие уголовному судопроизводству посредством розысков, негласных наблюдений, словесных расспросов и т. п. при возникновении сомнений в наличии состава преступления12.

И в этой связи закономерно возникает вопрос: была ли эта деятельность процессуальной или состояла в комплексе непроцессуальных мероприятий, по своей правовой природе схожих с современными мероприятиями правоохранительных органов, относящимися к сфере оперативно-разыскного и административно-правового регулирования? Ответ на данный вопрос представляется достаточно сложным и неоднозначным. С одной стороны, полицейская деятельность в первые десятилетия существования Российской империи носила вспомогательный характер и имела факультативное предназначение: была востребована лишь в особо сложных ситуациях, связанных с трудностями юридической квалификации содеянного и поэтому вызывающих необходимость более глубокого познания обстоятельств произошедшего посредством тех самых расспросов, наблюдений, розысков и пр. С другой стороны, в указанный период наблюдалось усиление инквизиционности российского уголовного процесса, предполагающей интеграцию (слияние) судебных и следственно-разыскных функций, часто сопровождаемую их возложением на исполнительно-распорядительные органы, на бюрократический аппарат государства. Вновь образованные судебные органы по-прежнему не были отделены от государственной администрации. Например, функции военной юстиции возлагались на строевых командиров, решения которых утверждались и пересматривались во «второй инстанции» вышестоящими начальниками. Системе уголовной юстиции не было свойственно разграничение судов и органов предварительного расследования, равно как и само уголовное производство еще не делилось на досудебные и судебные стадии: весь уголовный процесс сводился к единому комплексу познавательно-удостоверительных действий, обеспечивающих расследование, рассмотрение и разрешение уголовных дел. Таким образом, вспомогательная деятельность полиции (органов дознания) была сильно интегрирована в судебно-следственную работу, смешана со следствием13, осуществлялась как бы одновременно и совместно с ним, то есть в определенной степени носила уголовно-процессуальный характер.

В течение последующих полутора столетий предпринимались неоднократные попытки создания самостоятельной судебной власти, функционально отделенной от исполнительно-распорядительных органов, с возложением на суды полномочий по рассмотрению и разрешению уголовных дел, а на полицию — полномочий по раскрытию и расследованию преступлений. В частности, в 1775 г. были опубликованы Учреждения для управления губерний Всероссийской империи — важнейший правовой акт екатерининской эпохи в сфере государственного администрирования. Данный документ содержал ряд положений, определяющих полномочия судебных органов и полиции. К вéдению последней было отнесено предварительное (досудебное) производство по уголовным делам, ей же предписывалось проявлять расторопность и способности к раскрытию преступлений14.

В первой половине XIX в. по инициативе М. М. Сперанского была предпринята весьма удачная попытка систематизации разрозненного российского законодательства. В результате многолетней работы группа опытных юристов и государственных деятелей к 1832 г. подготовила 16-томный Свод законов Российской империи (далее — Свод законов), который был высочайше утвержден императором Николаем I, введен в действие с 1 января 1835 г. и в течение последующих трех десятилетий, с учетом ряда дополнений, использовался в качестве основного унифицированного источника национального права. Том XV Свода законов, будучи специально посвящен вопросам уголовной юстиции, состоит из двух базовых частей (двух книг). Первая книга «О преступлениях и наказаниях вообще» — систематизированное изложение норм материального уголовного права, то есть своеобразный прообраз уголовного кодекса. Вторая книга «О судопроизводстве по преступлениям» содержит положения формального уголовного (уголовно-процессуального) права. Она определяла порядок уголовного судопроизводства, в связи с чем представляет собой некое подобие уголовно-процессуального кодекса.

В документе впервые обращалось внимание на стадийный характер уголовного процесса, предполагающий достаточно четкую дифференциацию правоотношений, находящихся в вéдении суда и полиции — предусматривалось существование трех автономных этапов: а) следствия либо изыскания всех обстоятельств дела или преступного происшествия, направленного на собирание доказательств для установления и изобличения виновного; б) суда, состоящего в проверке результатов следствия, оценке доказательств и улик на предмет их юридической силы и достаточности для признания лица виновным, а также в постановлении законного приговора; в) исполнения приговора (ст. 766 т. XV Свода законов). При этом полномочия по проведению предварительного следствия, в том числе всех обеспечительных мер, а также по исполнению приговора прямо возлагались на полицию (ст. 767, 769 т. XV Свода законов) — по общему правилу, именно ей поручалось проведение различных поисково-познавательных приемов (в современной терминологии — следственных действий): осмотров, обысков, допросов, очных ставок и др., принятие текущих процессуальных решений, включая решение о направлении оконченного предварительного следствия в суд и т. д. Иными словами, полицейское сопровождение уголовного судопроизводства фактически осуществлялось посредством двух достаточно автономных правовых режимов: непроцессуального дознания и процессуального предварительного следствия.

Таким образом, в Своде законов, по сути, был заложен фундамент всех последующих порядков уголовного судопроизводства, основанных на четком разграничении досудебного и судебного производств15. В частности, предусмотренный Сводом законов порядок полицейского следствия достаточно сильно напоминал современные формы работы органов дознания как субъектов уголовно-процессуальных отношений — предполагал два различных процессуальных механизма: 1) предварительное следствие, проводимое по факту обнаружения признаков преступления (in rem16) и завершаемое появлением обвиняемого, то есть явно схожее с нынешним производством органом дознания неотложных следственных действий (ст. 157 УПК РФ); 2) формальное следствие, осуществляемое в отношении конкретного лица (in personam17) и направленное на максимально полное установление обстоятельств случившегося, то есть напоминающее нынешние процедуры окончания предварительного расследования. Кстати, именно этот нюанс впоследствии был оценен реформаторами 1860-х гг. как сохранившийся фрагмент смешения исполнительной и судебной власти, в связи с чем признан одним из основных недостатков упраздняемого Свода законов18.

Вместе с тем, несмотря на выявленные параллели, полномочия дореформенной полиции все-таки отличались от уголовно-процессуальных полномочий современных органов дознания: полицейские чины середины XIX в. не были наделены юрисдикционной правосубъектностью и не являлись полноценными участниками доказывания. В соответствии со ст. 927 тома XV Свода законов им предписывалось лишь собирать доказательства, не признавая их таковыми в том смысле, в котором это предусматривалось для производства в суде. Другими словами, в данной части режим работы полиции достаточно отчетливо напоминал прокурорско-полицейскую модель предварительного расследования, распространенную в ряде современных государств Европы, в первую очередь в Германии, и предполагающую возможность собирания так называемых «свободных» доказательств, имеющих меньшую правовую ценность по сравнению с полученными в судебном заседании «жесткими» доказательствами19. Тогда как полномочия по оценке юридической пригодности (силы) каждого доказательства и их совокупной достаточности для признания лица виновным в совершении инкриминируемого преступления находились в исключительном вéдении суда. Именно ему, а не полиции, были адресованы все соответствующие дозволения, предписания и запреты (ст. 1023–1061 тома XV Свода законов).

Резкое изменение характера полицейских полномочий по уголовным делам было обусловлено известной судебной реформой императора Александра II и принятием в 1864 г. Устава уголовного судопроизводства (далее — УУС)20 — первого подлинно кодифицированного отечественного законодательного акта уголовно-процессуальной направленности, просуществовавшего более 50 лет и заложившего институциональный фундамент для последующих кодексов, включая УПК РФ. Хотя сами преобразования досудебной уголовной юстиции начались несколько ранее. Они были связаны с учреждением в 1860 г. новой государственно-правовой институции — корпуса судебных следователей, на которых впредь стало возлагаться производство следствия по всем категориям уголовных дел, относящимся к вéдению судов21. Превентивность и поспешность такого нововведения, отмечает С. Ф. Шумилин, были вызваны крайне неудовлетворительной работой полицейских чиновников, уполномоченных на проведение предварительного следствия, а также давно назревшей потребностью в разграничении органов исполнительной и судебной власти22.

Установленный УУС порядок характеризовался высокой степенью преемственности по отношению к классической романо-германской концепции предварительного расследования, разработанной на рубеже XVIII—XIX вв. группой буржуазных юристов-реформаторов под руководством графа Ж. — Б. Трейяра, впервые нормативно воплощенной в Кодексе уголовного следствия Французской империи 1808 г. (так называемом «Наполеоновском» кодексе) и в силу понятных причин очень сильно повлиявшей на формирование и последующее развитие континентально-европейского процессуального законодательства23. Иными словами, в дореволюционной России наряду со многими другими странами континентальной Европы тоже стала использоваться французская типовая модель досудебного производства по уголовному делу, основанная на разграничении полицейского дознания и находящегося в вéдении представителей судейского корпуса предварительного следствия24. Причем именно оно (предварительное следствие), сводящееся к деятельности судебных следователей, осуществляемой под наблюдением прокуроров и их товарищей (ст. 249 УУС), и признавалось основной формой расследования, тогда как полиции в этом механизме отводилась менее значимая роль, состоящая в оказании содействия судебным следователям и мировым судьям25.

Так, во-первых, полиции поручалось проводить дознание в случаях изначальной сомнительности признаков преступления или отсутствия на месте судебного следователя либо прокурора (ст. 252–253 УУС). В частности, предписывалось посредством розысков, словесных расспросов и негласных наблюдений устанавливать признаки преступлений, принимать меры к сохранению предрасположенных к утрате либо повреждению следов, задерживать (пресекать попытки уклонения от следствия) подозреваемых (ст. 254, 256, 257 УУС). В безотлагательных ситуациях полицейским чиновникам дозволялось временно заменять судебных следователей: производить осмотры, освидетельствования, обыски, другие следственные действия, а при угрозе наступления скорой смерти свидетеля или обвиняемого — даже проводить формальные допросы указанных лиц (ст. 258 УУС). Кроме того, по смыслу закона полиция обязывалась выполнять особые поручения судебных следователей (ст. 260 УУС)26. Другими словами, на полицию возлагались вспомогательные полномочия, сходные с полномочиями современных органов дознания по возбуждению уголовных дел, производству неотложных следственных действий и выполнению поручений следователя. Кстати, по всей вероятности, именно в этой связи в национальной доктрине постепенно начало формироваться понимание органов дознания как исполнительно-распорядительных органов полицейского типа, обеспечивающих безотлагательное решение задач, присущих первоначальному этапу уголовного судопроизводства.

Во-вторых, полиции могло поручаться предварительное установление обстоятельств малозначительных деяний, отнесенных к вéдению мировых судей, например в случаях неизвестности личности потенциального обвиняемого, отсутствия у заявителя достаточного для подтверждения поданной жалобы доказательственного материала, направления подобного обращения непосредственно в местную полицию (ст. 47, 48, 251 УУС), то есть осуществление полномочий, с одной стороны, напоминающих ныне упраздненную протокольную форму досудебной подготовки материалов, а с другой — деятельность современных органов дознания по официальному расследованию уголовных дел частного обвинения в случаях, предусмотренных ч. 4 ст. 20 УПК РФ.

Известные политические потрясения 1917 г., приведшие к ликвидации Российской империи и установлению на большей части ее территории советской власти, неизбежно привели к потребности достаточно существенных преобразований системы и полномочий органов дознания. Правда, ввиду общей нестабильности механизмов государственного управления и наблюдавшегося после революции организационно-правового хаоса эти реформы изначально носили весьма беспорядочный и импульсивный характер. Как неоднократно писал один из авторов настоящей монографии — С. Б. Россинский, — они определялись не столько расчетом на долгосрочную перспективу, сколько намерением скорейшего упразднения прежних и экстренного формирования как бы временных судебных и правоохранительных органов, способных более или менее сносно решать насущные задачи в сложных условиях построения новой государственности27.

Так, еще в марте 1917 г., то есть практически сразу после упразднения монархии Временное правительство ликвидировало полицию и жандармерию. Вместо них сначала возникло временное управление по делам общественной полиции и обеспечению имущественной безопасности граждан, а в апреле 1917 г. был учрежден новый правоохранительный орган — милиция28, вскоре (после установления советской власти) преобразованная в рабочую милицию29. В декабре 1917 г. появилось еще одно ведомство полицейского типа — Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК)30, впоследствии преобразованная в Государственное политическое управление (далее — ГПУ) при Народном комиссариате внутренних дел (далее — НКВД).

Полномочия указанных органов в части производства дознания по уголовным делам изначально не предполагали какой-либо определенности и постоянства. Они вытекали из достаточно кратких, бессистемных и нередко изменяемых положений целого ряда «судебных» декретов и инструктивных документов советской власти. Например, в изданной в декабре 1917 г. Инструкции Народного комиссариата юстиции РСФСР (Наркомюста), устанавливающей порядок работы революционных трибуналов31, милиция указывалась в качестве органа власти, призванного исполнять распоряжения следственных комиссий, созданных при данных трибуналах. Схожее по смыслу положение предусматривалось и принятым в марте 1918 г. Декретом о суде № 232. А появившаяся несколькими месяцами позднее Инструкция Наркомюста об организации и действии местных народных судов33 разрешала судьям формулировать обвинение лишь на основании протоколов дознания. В изданной в октябре 1918 г. специальной ведомственной Инструкции об организации советской рабоче-крестьянской милиции34 ей (милиции) предписывалось по указаниям и под руководством народных судей и следственных комиссий (в особых, связанных с потребностью пресечения сокрытия следов преступления случаях и по собственной инициативе) проводить дознания и розыски, задерживать и доставлять подозреваемых и обвиняемых, производить осмотры, обыски, выемки. Тогда как в принятом в ноябре 1918 г. Положении о народном суде РСФСР35 были воспроизведены дореволюционные идеи о дифференциации полицейского дознания: по одним уголовным делам (о более тяжких преступлениях) предусматривалось обязательное участие следственных комиссий, осуществлявших свои полномочия при содействии милиции, тогда как по другим допускалось ограничиваться лишь материалами дознания, подлежащими направлению непосредственно в суд.

К началу 1920-х гг. установленные «судебными» декретами и инструктивными документами правила расследования и судебного разбирательства уголовных дел уже перестали соответствовать потребностям начинающего постепенно выходить из постреволюционного кризиса советского социума; возникли условиях для возвращения к присущим цивилизованному обществу канонам уголовной юстиции, воссоздании большинства традиционных норм и институтов уголовно-процессуального права36. Указанные причины предопределили необходимость формирования полноценной кодифицированной системы уголовно-процессуального законодательства.

В 1922 г. был принят первый Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР (далее — УПК РСФСР 1922 г.)37, просуществовавший менее года и в 1923 г. замененный новым (а точнее, обновленным) Уголовно-процессуальным кодексом РСФСР (далее — УПК РСФСР 1923 г.)38. Кстати, причины, побудившие раннесоветского законодателя к столь быстрой «перекодификации» уголовно-процессуального права, доподлинно неизвестны. К сожалению, ответ на данный вопрос нельзя получить ни из одного доступного на сегодняшний день источника, а ученые-процессуалисты всегда старались аккуратно обойти этот нюанс, не заострять на нем излишнего внимания. В этой связи остается довольствоваться лишь двумя более или менее приемлемыми гипотезами. Во-первых, подобный правотворческий шаг мог быть обусловлен банальным отсутствием у советского законодателя правотворческого опыта и (или) правотворческой культуры: ответственные за уголовно-процессуальную политику должностные лица могли просто не осознавать возможности внесения в кодифицированный нормативно-правовой акт каких-либо текущих поправок или, что вероятнее, не представлять порядок проведения соответствующей процедуры. Во-вторых, нельзя игнорировать и факт образования 30 декабря 1922 г. нового государства — Союза советских социалистических республик (СССР). И если УПК РСФСР 1922 г. предполагался к использованию в полностью суверенном государстве, то УПК РСФСР 1923 г. уже принимался как законодательный акт союзной республики в составе общей федерации. Верна ли хотя бы одна из указанных версий или обе являются ошибочными, в сущности, не так уж и важно. Гораздо важнее другое: различия между УПК РСФСР 1922 г. и УПК РСФСР 1923 г. сводятся всего лишь к нескольким «штрихам», связанным с продолжавшимися реформами судоустройства; введение в действие УПК РСФСР 1923 г. не вызвало кардинальных преобразований возникших несколькими месяцами ранее механизмов досудебного и судебного производства по уголовным делам. Поэтому в доктринальных источниках оба документа уже давно перестали представляться как два самостоятельных кодекса; в настоящее время они воспринимаются как некий единый феномен, расцениваются как две редакции одного и того же законодательного акта, определяющего форму российского уголовного судопроизводства с 1922 по 1960 г.

Установленные первыми советскими уголовно-процессуальными кодексами механизмы предварительного расследования достаточно сильно напоминали дореволюционные процедуры. Причем подобная преемственность была вполне закономерной и ожидаемой. Ведь предпринимаемые правотворческие шаги были обусловлены стремлением к максимальному сохранению традиционных, хорошо апробированных и вполне приемлемых для советской власти прежних подходов к досудебной уголовной юстиции. По справедливому замечанию С. А. Шейфера, советский законодатель постарался не отказываться от тщательно выверенных и прогрессивных для своего времени позиций, заложенных в основу Устава уголовного судопроизводства Российской империи39. Тем более что в силу понятных причин формирование раннесоветских механизмов уголовного судопроизводства вообще было поручено специалистам с дореволюционным прошлым (Д. И. Курскому, Н. В. Крыленко, П. И. Стучке, Н. А. Черлюнчакевичу и др.), буквально впитавшим романо-германскую концепцию предварительного расследования «с молоком матери», воспринимавшим ее как нечто само собой разумеющееся. И в этой связи неудивительно, что предлагаемые ими инициативы преимущественно базировались на прежних, «царских» подходах, основанных на разграничении полицейского дознания и находящегося в вéдении представителей судейского корпуса предварительного следствия. Иными словами, разработчики раннесоветской системы досудебной уголовной юстиции постарались, сменив «вывески», изменив наименования соответствующих органов власти на более революционные, в целом сохранить их функциональное предназначение и порядок реализации ими своих полномочий.

В частности, за предварительным следствием сохранился статус основной формы досудебного производства (ст. 108–109 УПК РСФСР 1923 г.), тогда как дознанию по-прежнему была отведена менее значимая роль, свойственная правоохранительным органам полицейского типа (гл. VIII УПК РСФСР 1923 г.). Оно (дознание) могло проводиться: а) в качестве первоначального, предваряющего деятельность следователя этапа досудебного производства — так называемое дознание в неполном объеме, осуществляемое до момента прелиминарного изобличения человека в совершении преступления и завершаемое посредством передачи всех материалов уголовного дела для дальнейшего проведения предварительного следствия; б) в качестве полноценной формы предварительного расследования по несложным уголовным делам, в первую очередь по делам о менее тяжких преступлениях, — так называемое дознание в полном объеме, подлежащее завершению направлением уголовного дела прокурору для формулирования позиции обвинения и передачи в суд или его прекращения, а в части преступлений, предполагающих наказание, не превышающее одного года лишения свободы, — непосредственным направлением материалов дела в суд.

Тогда же законодатель впервые прибегнул к легальному использованию категории «органы дознания». По смыслу закона под ними надлежало понимать государственные органы, уполномоченные на производство дознания и в полном, и в неполном объеме. Изначально таковыми признавались: а) советская милиция; б) уголовный розыск; в) органы ГПУ — по отнесенным к их компетенции уголовным делам; г) органы податной, продовольственной, санитарной, технической, торговой, трудовой и рабоче-крестьянской инспекций — по отнесенным к их компетенции уголовным делам; д) правительственные учреждения и должностные лица — по уголовным делам в отношении подведомственных служащих (ст. 97 УПК РСФСР 1923 г.). Однако в дальнейшем этот перечень претерпел существенные изменения: в 1929 г. полномочиями органа дознания по уголовным делам, отнесенным к сфере военной юстиции, были наделены командиры и комиссары воинских частей, иные военачальники, руководители подразделений охраны путей сообщений, военизированной охраны особо значимых предприятий и сооружений40; в 1932 г. статус самостоятельного органа дознания утратил уголовный розыск41; в 1935 г. ввиду упразднения ГПУ органами дознания стали признаваться подразделения Главного управления государственной безопасности и Главного управления пожарной охраны НКВД СССР; одновременно из перечня органов дознания были исключены податная, продовольственная, рабоче-крестьянская инспекции и добавлена финансовая инспекция42.

Органы дознания наделялись двумя группами полномочий. Первую группу составляли прелиминарные полномочия полицейского характера, в ходе реализации которых дозволялось опрашивать свидетелей и подозреваемых, проводить фактические задержания (пресекать возможности подозреваемых скрыться), обеспечивать сохранность следов преступления и т. п. Тогда как вторая группа включала квазиследственные полномочия, связанные с производством безотлагательных осмотров, освидетельствований, обысков, выемок, то есть процессуальных действий, предполагающих возможность формирования полноценных доказательств. Иными словами, изначально заложенные в раннесоветское уголовно-процессуальное законодательство подходы к деятельности органов дознания тоже основывались на постулатах классической романо-германской (континентальной) доктрины — их предназначение сводилось к решению безотлагательных задач, обусловленных обнаружением признаков преступления и (или) совершившего его лица, либо к полноценному установлению обстоятельств произошедшего, но не в следственном, а в полуадминистративном, как бы полицейском, порядке.

Вместе с тем в условиях становления и развития советской государственности эти подходы оказались недолговечными и в скором времени стали изменяться. Существующие границы между дознанием и предварительным следствием начали размываться43. В 1920-е гг. наметились устойчивые правотворческие тенденции, выраженные в инкрементальной процессуализации органов дознания, сближении их полномочий с полномочиями органов предварительного следствия, то есть в постепенной интеграции правоохранительных и судебно-следственных функций (в смешении функций «полиции» и «юстиции»)44. Формальным поводом к возникновению указанных тенденций стало пленарное выступление А. Я. Вышинского на прошедшем в марте 1924 г. V Всероссийском съезде деятелей советской юстиции. Докладчик предлагал стереть границы между органами дознания и предварительного следствия, взамен создав единый следственно-разыскной аппарат45. А первые преобразования в данном сегменте уголовно-процессуального регулирования произошли уже в октябре того же года: органам дознания были предоставлены полномочия допрашивать подозреваемых и свидетелей, избирать меры пресечения и т. д. по всем без исключения уголовным делам, в том числе предполагающим обязательность предварительного следствия46.

Однако ни из содержания доклада А. Я. Вышинского, ни из других доступных на сегодняшний день источников не усматриваются причины, повлиявшие на изменение законодательных подходов к деятельности органов дознания. В этой связи можно выдвинуть сразу три историко-правовые гипотезы, объясняющие подобные правотворческие шаги: а) стремлением советской власти к административизации досудебного производства; б) политическими (в первую очередь — идеологическими) мотивами; в) наблюдавшимся в начале 1920-х гг. кадровым голодом47. Причем каждая из таких гипотез представляется вполне логичной и правдоподобной.

Так, предположение о стремлении к административизации досудебного производства полностью соответствует общим тенденциям формирования раннесоветской юстиции в целом и уголовно-процессуальной деятельности в частности. Как отмечают отдельные авторы, раннесоветское уголовное судопроизводство вообще развивалось в условиях приоритета исполнительной власти, целенаправленно наполняясь административными формами и методами48.

Достаточно убедительной видится и другая версия, связывающая изменение законодательных подходов к деятельности органов дознания с идеологическими мотивами, а именно — с намерением советской власти внедрить собственные механизмы предварительного расследования, направленные «на защиту интересов трудящихся» и существенно отличающиеся от «обслуживающих эксплуататорский класс» зарубежных аналогов. Например, М. С. Строгович писал о непроцессуальном характере дознания как о проявлении свойственной для государств с буржуазными, в том числе фашистскими, режимами антинародной доктрины, приводящей к обесцениванию юридической формы, беззаконию и ущемлению прав личности, в особенности по уголовным делам о политических преступлениях49.

Нельзя оставить без внимания и третью гипотезу, объясняющую стремление к процессуализации дознания, к его превращению в полноценную форму досудебного производства отсутствием в 1920-е гг. достаточного количества следственных кадров, особенно в условиях послереволюционного роста преступности. В частности, В. И. Громов, принимая во внимание малочисленность следственного аппарата, расценивал усиление процессуальной роли органов дознания как вполне разумную и обоснованную меру50.

В принципе, идеи о наделении органов дознания уголовно-процессуальными полномочиями следственного характера вполне могли быть обусловлены и каждой из указанных причин в отдельности, и их совокупностью. Однако по прошествии столь длительного времени подтвердить или опровергнуть приведенные гипотезы достаточно сложно. К тому же ответ на этот вопрос вообще не имеет решающего значения. Гораздо бо́льшая важность усматривается в самом факте проводившихся в 1920-е гг. преобразований предварительного расследования, предопределивших возникновение устойчивой тенденции, связанной с постепенной процессуализацией дознания, его инкрементальным проникновением в предмет уголовно-процессуального регулирования и сближением с предварительным следствием. Ведь независимо от причин, повлиявших на изменение

...