Г.И. Загорский, В.В. Хатуаева

Актуальные проблемы теории и практики уголовного процесса

Курс лекций

Общая часть

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.1(075.8)

ББК 67.411я73

З-14

Авторы:

Загорский Г. И. — доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист РСФСР, заслуженный деятель науки Российской Федерации, действительный член Российской академии естественных наук, член Научно-консультативного совета при Верховном Суде РФ, профессор кафедры уголовно-процессуального права имени Н. В. Радутной Российского государственного университета правосудия и кафедры уголовного процесса Военного университета Министерства обороны РФ;

Хатуаева В. В.— доктор юридических наук, доцент, заведующая кафедрой уголовно-процессуального права Центрального филиала (г. Воронеж) Российского государственного университета правосудия.

Рецензенты:

Орлова А. А. — доктор юридических наук, доцент, главный научный сотрудник ВНИИ МВД РФ;

Мельников Ю. В. — доктор юридических наук, профессор кафедры уголовного процесса и криминалистики Ростовского института-филиала ВГУЮА РПА Минюста России.

Учебное издание включает в себя лекции по общей части курса «Актуальные проблемы теории и практики уголовного процесса», входящего в программу подготовки магистров по направлению 40.04.01 «Юриспруденция», магистерская программа «Юрист в сфере уголовного судопроизводства».

Законодательство приведено по состоянию на 1 марта 2018 г.

УДК 343.1(075.8)

ББК 67.411я73

© Загорский Г. И., 2018

© Хатуаева В. В., 2018

© ООО «Проспект», 2018

Введение

Учебная дисциплина «Актуальные проблемы теории и практики уголовного процесса» является основой системы подготовки магистров в рамках программы «Юрист в сфере уголовного судопроизводства». Она базируется на общих положениях доктрины уголовного процесса, формирует у студентов научный подход к современным проблемам применения уголовно-процессуального законодательства в деятельности следственно-судебных органов.

Основная цель преподавания дисциплины состоит в подготовке для правоохранительных органов специалистов, способных применять уголовно-процессуальное законодательство в дальнейшей практической деятельности. Ее изучение создает основу для освоения магистрами иных дисциплин уголовно-процессуального блока, а также написания магистерской диссертации. При написании курса лекций авторы исходили из посылки о том, что магистры — это во многом исследователи, а магистерская диссертация — определенный вид научно-исследовательской работы, результатом которой является получение первой научной степени.

В настоящей работе материал по наиболее актуальным проблемам доктрины уголовного процесса, a также практики применения уголовно-процессуального законодательства представлен в простой и доступной форме, акцентируется внимание на наиболее дискуссионных и сложных вопросах теории уголовного процесса, сублимируются существующие на сегодняшний день подходы к их решению, что не исключает творческого поиска и научной адаптации динамически развивающегося законодательства к правовым реалиям сегодняшнего дня.

В процессе освоения дисциплины «Актуальные проблемы теории и практики уголовного процесса» c помощью данного курса лекций студенты могут систематизировать свои знания, получить подробные ответы на учебные вопросы, подготовиться к семинарским занятиям и восстановить в памяти содержание прослушанных лекций.

В работе использован УПК РФ со всеми изменениями и дополнениями по состоянию на 1 марта 2018 г.

Тема 1.
Общие проблемы доктрины российского уголовного процесса

1.1. Понятие и назначение уголовного судопроизводства

Вопрос о сущности уголовного судопроизводства — один из основных и наиболее дискуссионных в науке уголовного процесса. С учетом некоторых особенностей в характеристике его признаков, подавляющее большинство специалистов рассматривают его как деятельность органов предварительного расследования и суда, заключающуюся в расследовании и разрешении уголовных дел, в раскрытии преступлений, изобличении лиц, виновных в их совершении, в предупреждении преступлений1.

Как любой вид государственной деятельности производство по уголовному делу характеризуется наличием определенной совокупности сущностных признаков.

Во-первых, наличие субъектов, наделяемых властными полномочиями (органов дознания, дознавателя, следователя, руководителя следственного органа, прокурора и суда), которые осуществляют функции расследования и разрешения уголовных дел, судебного и ведомственного контроля, прокурорского надзора. В уголовно-процессуальные отношения вступают и иные лица, обладающие процессуальным статусом, но не наделяемые властными полномочиями (потерпевший, обвиняемый, подозреваемый, свидетель и т. д.).

Во-вторых, деятельность, осуществляемая в рамках производства по уголовному делу, имеет строго регламентированную законом форму, соблюдение которой является с одной стороны — реализацией общеправового принципа законности, а с другой — необходимым условием, обеспечивающим юридический результат судопроизводства2. В этой связи хотелось бы отметить, что одним из принципов правосудия является недопустимость использования доказательств, полученных с нарушением уголовно-процессуальной формы (ч. 2 ст. 50 Конституции РФ).

В-третьих, совокупность задач уголовно-процессуальной деятельности, которые в действующем законодательстве обозначены как «назначение уголовного судопроизводства» закреплены в ст. 6 УПК РФ.

В юридической литературе предпринимались попытки обосновать различное содержание понятий цели и задачи. Так, например, Л. Д. Кокорев считал, что цель — понятие более общее, нежели задачи уголовного процесса3. Аналогичной позиции придерживался и М. С. Строгович, указывая, что цель уголовного процесса — установление истины по уголовному делу, в соответствии с ней и определяются задачи процесса4. В. Т. Томин придерживался противоположной точки зрения, указывая, что цель — выражает направленность производства по конкретному уголовному делу, в то время как задачи — направленность производства по всем уголовным делам как отрасли государственной деятельности5. В настоящее время наблюдается тенденция к отрицанию двух систем категорий — целей и задач уголовного процесса. Так, В. Н. Григорьев указывает на то, что законодатель не разграничивает эти понятия. Действительно, закон «О судоустройстве РСФСР» от 8 июля 1981 г. № 976 (не утративший силу в соответствующей части и в настоящее время) предусматривает в ст. 3, в качестве задач деятельности суда направленность этой деятельности на укрепление законности и правопорядка, предупреждение преступлений и иных правонарушений, охрану от посягательств общественного строя, прав и свобод граждан и законных интересов юридических лиц.

В соответствии со ст. 6 УПК РФ непосредственными задачами (назначением) уголовного судопроизводства являются: 1) защита прав и законных интересов лиц, пострадавших от преступлений; 2) защита личности от незаконного и необоснованного обвинения, осуждения, ограничения ее прав и свобод. Указанная формулировка назначения уголовного судопроизводства в точности соответствует ст. 2 Конституции РФ, предусматривающей, что права и свободы человека являются высшей ценностью.

Вместе с тем, необходимо отметить, что задачи уголовного процесса, содержавшиеся в ст. 2 УПК РСФСР 1961 года: 1) быстрое и полное раскрытие преступлений; 2) изобличение виновных; 3) обеспечение правильного применения закона не утратили свою актуальность. Эффективная защита прав и свобод граждан возможна лишь при условии, что момент назначения наказания за совершенное преступление максимально приближен к моменту его совершения, а следовательно, быстрое и полное раскрытие преступлений так же важно, как и прежде.

1.2. Уголовно-процессуальная форма

Традиционно уголовно-процессуальная наука обнаруживает интерес к фундаментальным категориям, составляющим основу ее доктрины, к числу которых относится и понятие «уголовно-процессуальная форма». Рассмотрение сущности и содержания названной дефиниции актуализируется в связи с появлением в теории права концепции общего юрисдикционного процесса, в соответствии с которой юридическая процессуальная форма является «инструментом научного поиска, способствующим высокой эффективности исследования различных форм деятельности аппарата правового государства»6. Приведенный тезис представляется нам справедливым ввиду того, что процессуальная форма опосредует реализацию общеправового принципа законности, содержание которого составляет, в числе прочего, и требование соблюдения установленного законом порядка деятельности органов правосудия и должностных лиц, что в свою очередь является гарантией восстановления нарушенного права.

Универсальность категории «юридическая процессуальная форма» послужила причиной появления в науке утверждений о невозможности ее исследования с учетом широкой сферы реализации. С этих позиций наиболее показательным является утверждение В. Н. Протасова о том, что все попытки познать содержание процессуальной формы бесполезны и нет необходимости выходить за пределы ее простого определения, служащего для выражения общего назначения процесса7. Позволим себе не согласиться с данной позицией. Вопрос о сущности процессуальной формы является важнейшим, поскольку через нее раскрывается ряд существенных черт любого вида правовой деятельности. Именно поэтому в отечественной науке уголовного процесса вопросы процессуальной формы неразрывно связывались с изучением сущности уголовно-процессуального закона, а ее содержанием иллюстрировались эволюционные и революционные изменения уголовного судопроизводства в его исторической ретроспективе.

Анализируя обширную библиографию вопроса, попытаемся систематизировать имеющиеся точки зрения относительно детерминации категории «уголовно-процессуальная форма». Необходимо отметить наличие нескольких полярных позиций. Во-первых, подавляющее большинство ученых-процессуалистов с разной степенью детализации трактуют процессуальную форму как условия или порядок производства по уголовному делу. Так, еще М. С. Строгович указывал, что форма — это совокупность условий, установленных процессуальным законом для совершения органами уголовной юстиции тех действий, которые составляют содержание их процессуальных функций, а также совершения гражданами, участвующими в производстве по уголовному делу, тех действий, которыми они выполняют свои обязанности и осуществляют права8. Аналогичной позиции придерживались М. А. Чельцов и П. А. Лупинская9. Несколько дополняет приведенное определение М. Л. Якуб, указывая, что помимо условий и порядка, содержание категории уголовно-процессуальная форма составляет и последовательность производства отдельных процессуальных действий и принятия решений, т. е. все формы судопроизводства в их совокупности, в их системе как единое целое10. На наш взгляд, при всей схожести приведенных позиций, они имеют некоторое принципиальное отличие. Так, в первом случае процессуальная форма — это установленные законом правила производства по уголовному делу, совокупность которых закреплена в уголовно-процессуальном законе. Во втором — это еще и последовательность действий, т. е. процедура уголовно-процессуальной деятельности.

Во-вторых, уголовно-процессуальная форма трактуется более широко и отождествляется с уголовно-процессуальным правом. В частности Р. Д. Рахунов полагает, что это «регламентированный правом порядок, принципы и система уголовно-процессуальной деятельности, установленные в целях достижения задач уголовного судопроизводства и обеспечения прав и законных интересов его участников»11. Схожее по содержанию определение предлагает С. Б. Россинский, указывая на то, что правила, составляющие суть формы процесса, устанавливают всеобщий порядок производства по уголовным делам, а также порядок реализации отдельных уголовно-процессуальных отношений12. С приведенной позицией согласуется и детерминация процессуальных форм как самостоятельной отрасли в системе права, предусматривающей строго определенный порядок деятельности следователя, дознавателя, прокурора и суда при производстве по уголовному делу с учетом единообразного применения норм материального права.

Полностью отождествляет уголовно-процессуальную форму и уголовно-процессуальные отношения Х. У. Рустамов, определяя первую категорию через систему отношений, возникающих в процессе деятельности субъектов процесса в определенной последовательности, урегулированной уголовно-процессуальным законом13. Как представляется, указанное авторское определение несколько не логично, поскольку, не процессуальная форма является системой правоотношений, а последние протекают в определенной законом форме.

Дилемма выбора конструктивной основы процессуальной формы: либо как принадлежности процессуального права, либо как характеристики порядка самого процесса, ставит вопрос о ее соотношении с методом правового регулирования. В некоторых специальных исследованиях процессуальная форма рассматривается как свойство метода правового регулирования, т. е. занимает место в системе самого права и может, как уже было отмечено выше, рассматриваться как отрасль. В других — как результат правового регулирования, т. е. не отождествляется с процессуальным правом, а связывается с содержанием процесса.

Как взаимосвязь философских категорий формы и содержания рассматривает исследуемое определение Т. Д. Дудоров, указывая на то, что процессуальная форма должна иметь свою внутреннюю и внешнюю стороны, находящиеся во взаимосвязи и единстве, и приходя к выводу, что уголовно-процессуальная форма является элементом механизма правового регулирования уголовно-процессуальных отношений, характеризующим внутреннюю структуру системы уголовного процесса, а также организацию деятельности его участников14.

Как следует из приведенных выше точек зрения относительно сущности категории «уголовно-процессуальная форма», она рассматривается применительно к двум различным сферам уголовного процесса: деятельности его субъектов и совокупности норм, регулирующих эту деятельность. Обе эти сферы могут выступать как объект исследования и рассматриваться с точки зрения формы, поскольку, следуя логике Т. Д. Дудорова, философская категория «форма» универсальная и применима как к целому объекту, так и к его части, однако ее уголовно-процессуальный смысл будет при этом различен. В этой связи, устоявшиеся в нашей доктрине уголовного процесса трактовки уголовно-процессуальной формы как порядка, процедуры, регламента производства верны, при условии обозначения конкретного объекта, к которому прилагается категория «форма». Позволим себе утверждать, что категория «форма» в подавляющем большинстве случаев используется исключительно применительно к деятельности субъектов уголовного процесса и характеризует ее структуру и организацию сообразно стадиям и иным элементам системы уголовного судопроизводства. В названной узкой трактовке, определяющей только внутреннюю составляющую, уголовно-процессуальная форма тесно взаимосвязана с ключевым элементом системы — стадией уголовного процесса, которая, согласно общепринятому определению, представляет собой этап уголовного судопроизводства, характеризующийся непосредственными задачами, субъектами, средствами и итоговым процессуальным решением15. Процессуальная форма в этом случае определяет организацию порядка совершения процессуальных действий на каждом этапе производства по уголовному делу и может, на наш взгляд, детерминироваться как самостоятельный элемент стадии уголовного процесса.

С учетом внутреннего содержания термина «уголовно-процессуальная форма», считаем целесообразным, выделить некоторые его сущностные признаки. Во-первых, если процессуальная форма является конструктивной основой, позволяющей моделировать этапы уголовно-процессуальной деятельности, упорядочивая возникающие отношения между субъектами, то она обладает свойством системности. Во-вторых, требования уголовно-процессуальной формы закреплены в уголовно-процессуальном законе применительно к каждой стадии судопроизводства, что позволяет говорить о наличии свойства нормативности. В-третьих, процессуальный режим, в котором протекает вся уголовно-процессуальная деятельность, является одинаковым с точки зрения реализации назначения уголовного судопроизводства (ст. 6 УПК РФ), распределения уголовно-процессуальных функций и гарантий реализации прав и законных интересов лиц, вовлеченных в орбиту уголовного процесса. Это позволяет утверждать, что процессуальная форма носит универсальный характер и не зависит от категории уголовного дела, его объема и сложности. Однако свойство универсальности является бинарным и ограничивается целесообразностью и эффективностью реализации тех или иных положений уголовно-процессуального закона в определенных случаях. Динамичность уголовно-процессуальной формы является предпосылкой дифференциации процедуры рассмотрения и разрешения уголовного дела, что позволяет, на наш взгляд, говорить о специализации уголовно-процессуальной деятельности, которая способствует созданию оптимальных условий для реальной защиты прав и законных интересов участников процесса.

Таким образом, с учетом вышеизложенного предлагаем детерминировать уголовно-процессуальную форму как совокупность установленных уголовно-процессуальным законом требований к деятельности участников уголовного процесса на определенном его этапе, которая наиболее эффективно и оптимально обеспечивает реализацию ими своих процессуальных функций в условиях состязательности, а также достижение задач уголовного судопроизводства.

1.3. Понятие «уголовно-процессуальная функция» в доктрине уголовного процесса

Проблема понятия и содержания уголовно-процессуальных функций является одной из наиболее разработанных и, тем не менее, одной из самых дискуссионных проблем в науке уголовного процесса. Несмотря на то, что исследования в этой области продолжаются уже не одно десятилетие, в доктрине уголовно-процессуального права нет единого подхода к пониманию сущности, субъектного состава и содержания уголовно-процессуальной функции.

Анализ совокупности теоретических разработок в рассматриваемой области позволяет выделить несколько основных способов толкования термина «функция», который рассматривается как: 1) отдельный вид (сторона) или направление уголовно-процессуальной деятельности16; 2) роль и назначение участников уголовного процесса независимо от того, в каких именно стадиях и в какой последовательности они находят свое осуществление17; 3) основная часть уголовно-процессуальной деятельности, круг деятельности одного или нескольких участников процесса, зависящий от его (их) процессуального статуса18; 4) направление деятельности, рассматриваемое законодателем как обязанность соответствующего органа или лица19.

Множественность подходов к определению сущности уголовно-процессуальных функций предопределила наличие широкого спектра мнений относительно их количества. Научная дискуссия разворачивается вокруг концепции трех основных процессуальных функций: уголовного преследования (обвинения), защиты и разрешения дела. Выделение этих трех функций в известной мере традиционно и характерно для состязательной конструкции процесса. В качестве основного недостатка названной концепции называют тот факт, что приведенная градация основных направлений уголовно-процессуальной деятельности не охватывает всего спектра правоотношений, возникающих между участниками уголовного судопроизводства, а следовательно, не включает в свою орбиту всех субъектов соответствующей деятельности и распространяется не на все стадии процесса20.

Существует мнение, что не только одна и та же функция может выполняться различными участниками процесса, но и один участник процесса может быть одновременно носителем нескольких различных функций. В частности, Ф. Н. Фаткуллин допускает не только совмещение нескольких процессуальных функций должностным лицом, ведущим производство по уголовному делу, но и выбор самим участником процесса с учетом конкретных обстоятельств дела той функции, которую он будет осуществлять в ходе уголовного судопроизводства21.

Вместе с тем императивный запрет на выполнение одним и тем же участником уголовного процесса нескольких процессуальных функций не исключает возможности совершения теми или иными участниками процесса действий, внешне не совпадающих с их целевым назначением. Так, например, обвиняемый может признать себя виновным в совершении преступления, что не исключает выполнения им функции защиты. Более того, прокурор, осуществляющий от имени государства функцию уголовного преследования, не только вправе, но и обязан отказаться от поддержания обвинения в случае обнаружения его безосновательности. В таком положении нет отступления от принципа состязательности, поскольку «этот принцип отнюдь не предполагает обязанности органов уголовного преследования поддерживать обвинение во что бы то ни стало, вопреки имеющимся доказательствам»22. Думается что, если мы понимаем уголовно-процессуальную функцию именно как основное направление деятельности участников уголовного процесса, то наметившаяся в юридической литературе тенденция отождествлять каждое полномочие того или иного участника судопроизводства с выполнением определенной процессуальной функции по существу сводит саму проблему к характеристике классификации уголовно-процессуальной деятельности, т. е. к подмене термина «деятельность» термином «функция».

Тема 2.
Система принципов российского уголовного процесса и проблемы ее совершенствования

2.1. Дефиниция «принцип уголовного процесса», ее содержание

Изучение проблем совершенствования системы принципов уголовного процесса предполагает последовательное рассмотрение вопросов о понятии и признаках принципа уголовного процесса, а также их объединении в систему. Важность анализа понятийного аппарата в данном случае обусловлена тем фактом, что принципы являются основой построения любой правовой системы, поскольку на них базируются нормы, отдельные институты и вся отрасль в целом.

Ни в действующем законодательстве, ни в науке уголовного процесса нет единого, ясного и точного определения понятия «принцип». Более того, как справедливо отмечает Р. Р. Сахапов, в различных отраслях юриспруденции присутствуют собственные сущностные, типовые, родовые, иерархические и функциональные характеристики основных начал23. При этом мотивируется искусственное, на наш взгляд, разделение понятий «правовой принцип» и «принцип права»24, акцентируется внимание на морально-этической составляющей основных начал25, которая с точки зрения правовой регламентации общественных отношений, смысловой нагрузки не несет.

Прежде чем обратиться к доктринальному толкованию принципа уголовного процесса, проанализируем этимологический смысл исследуемого понятия. Принцип (от латинского principium — основа, начало) семантически толкуется как общее концептуальное положение какой-либо науки, отрасли знания и т. д.26 В свою очередь, слово «начала» традиционно используется именно для обозначения системы принципов27, т. е. как аналог соответствующего определения. С учетом приведенного толкования обеих дефиниций можно, на наш взгляд, утверждать, что принцип (начало) является руководящим положением, имеющим значение для толкования сущности и содержания всех норм той или иной отрасли права.

Применительно к уголовному судопроизводству можно констатировать наличие двух принципиально разных позиций относительно сущности категории «принцип». В основе первого подхода лежат существенные свойства уголовного судопроизводства, которые позволяют детерминировать его принципы как «закрепленные в законе исходные положения, определяющие основные начала деятельности органов, ведущих борьбу с преступностью, права и обязанности участников всего уголовного судопроизводства и выражающие его наиболее существенные свойства, и черты»28. Второй подход основан на наличии взаимосвязи норм-принципов с другими процессуальными нормами, что позволяет определять принцип как общую норму, получающую конкретизацию и детализацию в более частных процессуальных нормах29. Следует отметить, что сторонники, как первого, так и второго подходов зачастую рассматривают понятия «начала» и «принципы» как общее и частное30, что, на наш взгляд, не вполне соответствует приведенному выше этимологическому толкованию этих слов, которые в данном контексте являются синонимами.

Анализируя действующее законодательство, мы приходим к выводу, что термины «принцип» и «основное начало» используются настолько часто в различных контекстах, что размывается их основное содержание. В частности, при наличии в УПК РФ главы 2 «Принципы уголовного судопроизводства», ряд нормативных актов обозначает этим термином совершенно иные объекты. Например, ст. 4 Федерального закона «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений»31 называется «Принципы содержания под стражей», при этом в ее содержании, наряду с законностью, гуманизмом и равенством граждан, содержится только запрет на совершение действий, имеющих целью причинение морального вреда подозреваемым и обвиняемым в совершении преступлений, что вполне вписывается в содержание принципа, закрепленного в ст. 9 УПК РФ, однако, прямо в соответствующей форме законодателем не обозначается, равно как и иные принципы конституционного и отраслевого уровней. Достаточно спорным является перечень принципов деятельности полиции, который приводится в гл. 2 соответствующей федерального закона32. Так, в числе основных начал, наряду с традиционными принципами уголовного права и процесса (например, законность, равенство граждан перед законом и судом), приводятся положения, характеризующие деятельность полиции, трудно относимые к принципиальным (взаимодействие и сотрудничество (ст. 10); использование достижений науки, техники, современных технологий и информационных систем (ст. 11). Справедливую критику в научном сообществе вызывает тот факт, что не только термин «принцип», но и перечень положений, образующих их систему, находит отражение уже не в федеральном, а в законодательстве субъектов Федерации. В качестве иллюстрации В. Т. Томин, например, приводит Закон Республики Башкортостан «О государственной защите потерпевших, свидетелей и других лиц, содействующих уголовному судопроизводству», в котором, наряду с принципами, содержащимися в гл. 2 УПК РФ, закреплены: конспирация; государственное финансирование; экономическое стимулирование защищаемых лиц33.

В специальной литературе также наблюдается тенденция использования термина «принцип» для обозначения правовых явлений, по своей сути таковыми не являющихся. Например, подчеркивая важность и значимость отдельных направлений деятельности органов уголовной юстиции, выделяют принципы деятельности прокуратуры34, принципы правосудия35, принципы организации и деятельности следственных органов36. В некоторых акцентируется внимание на наличии принципов законности, при этом соответствующее общее начало игнорируется37. При исследовании отдельных институтов уголовно-процессуального права зачастую формулируются самостоятельные принципы их функционирования, которые не вписываются в общую систему основных начал уголовного процесса. Так, выделяют принципы применения мер пресечения, принципы обеспечения безопасности участников уголовного судопроизводства, принципы реабилитации и т. д.

Все вышеизложенное актуализирует вопрос о критериях, которым должно соответствовать то или иное положение, чтобы позиционироваться как принцип отрасли права в целом. В доктрине уголовного процесса также отсутствует единство мнений по данной проблеме. Анализ обширной библиографии вопроса позволяет выделить следующие детерминирующие признаки принципа уголовного процесса: 1) общепроцессуальность, т. е. реализация во всех стадиях производства по уголовному делу; 2) самостоятельность содержания, т. е. отсутствие дублирующихся с иными принципами положений; 3) соответствие сущности и назначению уголовного судопроизводства. Этот признак нашел отражение на законодательном уровне, поскольку ст. 6 УПК РФ включена в гл. 2 УПК РФ, регламентирующую именно систему принципов; 4) нормативность, т. е. закрепление в законодательстве не ниже федерального уровня38.

Наиболее дискуссионным свойством принципа является его нормативность. Часть ученых-процессуалистов полагает, что к принципам судопроизводства необходимо относить и те из них, которые не закреплены законодательно, но отражают основные идеи, в соответствии с которыми функционирует механизм уголовно-процессуального регулирования. Н. Г. Стойко именует это ценностным подходом, формулируя дефиницию «принцип» как «то, что является наиболее ярким воплощением ценностей уголовного процесса »39. Думается, что, если рассматривать принцип как некую идею, выражающую определенные ценности, то следует оговорить отсутствие ее практического воплощения в конкретных общественных отношениях без надлежащего законодательного закрепления. Мы полагаем, что таковое должно рассматриваться как неотъемлемый признак, характеризующим то или иное положение как принцип уголовного процесса. Приведем несколько аргументов. Во-первых, вся деятельность в рамках производства по уголовному делу регламентируется нормами уголовно-процессуального закона, которые в своей совокупности формируют требования уголовно-процессуальной формы. Следовательно, те или иные положения, не нашедшие законодательного закрепления, не могут регулировать соответствующие правоотношения.

Во-вторых, если в законе отсутствует то или иное положение в качестве основополагающего, то, на наш взгляд, правоприменитель получает непозволительную свободу усмотрения в толковании любой идеи, как уровня научного тезиса, так и более общего характера в качестве принципа процесса. Примеры подобного подхода мы видим не только в специальной литературе, но и в действующем законодательстве, которое анализировалось нами с учетом иерархической структуры источников уголовно-процессуального права.

В-третьих, специфика уголовно-процессуальной деятельности, заключающаяся в возможности применения мер государственного принуждения, ограничивающих права и свободы граждан, предполагает, что все положения, имеющие статус принципов должны находить отражение в законе.

Таким образом, приведенные аргументы позволяют, на наш взгляд, утверждать, что нормативность является конструктивным и необходимым признаком принципа уголовного судопроизводства.

В некоторых специальных исследованиях в качестве самостоятельного признака принципа уголовного процесса выделяют обеспечение его реализации принудительной силой государства40. Думается, что сама суть свойства нормативности, т. е. закрепление того или иного руководящего начала в законе, предполагает обеспечение его принудительной силой государства, как и любой нормы права, что, на наш взгляд, делает выделение рассматриваемого качества в самостоятельный признак нецелесообразным.

В прямой взаимосвязи с вопросом о нормативности основного начала судопроизводства находится проблема соотношения принципа и нормы права. Это связано с тем, что при конструировании соответствующей дефиниции зачастую содержание одного термина определяется через сущность другого. Например, Н. С. Малеин, которые имеют общий характер, причисляет нормы-принципы, не выделяя их самостоятельного содержания41. С учетом названного выше свойства нормативности нельзя отказать в справедливости суждения о том, что принципы по форме выражения являются нормами права. Однако они имеют особое юридическое значение, определяя суть и содержание правоотношений, регламентирующихся той или иной отраслью права. С учетом формального критерия структура принципа соответствует структуре нормы права. Его гипотеза детерминирует условия, при которых правило, составляющее содержание принципа, подлежит реализации. Применительно к уголовному процессу — это основания возникновения уголовно-процессуальных отношений. Содержание принципа отображается в диспозиции соответствующей нормы права. Применительно к принципу состязательности, в качестве содержания выступают правила разграничения уголовно-процессуальных функций, невозможность из возложения на один и тот же орган или должностное лицо, освобождение суда от реализации функций обвинения и защиты (ст. 15 УПК РФ). Нельзя не отметить, что особенностью конструирования принципа уголовного процесса является то, что его содержание регламентируется не одной, а несколькими нормами уголовно-процессуального закона, и их исполнение обеспечивается при помощи санкций, предусматривающих возможность применения мер государственного принуждения. В этой связи представляется справедливым утверждение А. В. Гриненко, о том, что формула любой санкции процессуального характера может быть представлена следующим образом: «При нарушении правила, закрепленного в диспозиции, решение, в ходе принятия которого была использована норма, не имеет юридической силы и подлежит отмене»42.

Исследуя детерминирующие признаки принципа уголовного процесса, нельзя обойти вниманием существующий в доктрине тезис об их двойственной природе, которая составляет суть свойства бинарности. На его наличие указывал еще М. Л. Якуб, полагавший, что «принцип всегда регулирует соотношение двух групп (систем) правовых норм, конкурирующих между собой. Одна из них, количественно доминирующая, представляет собой основное начало, определяющее главное содержание и название принципа. Вторая группа норм выступает как исключение из основного правила Можно сказать, что всякий принцип — это общее правило с исключениями»43.

Мы полагаем, что тезис о наличии у всех принципов уголовного процесса свойства бинарности является излишне категоричным44. Так, анализ системы основных начал позволяет утверждать, что часть из них не предполагает наличия исключений из общего правила, что обусловлено природой уголовно-процессуальной деятельности. К числу безальтернативных с точки зрения содержания, относятся принципы законности (ст. 7 УПК РФ), осуществления правосудия только судом (ст. 8 УПК РФ), презумпции невиновности (ст. 14 УПК РФ), обеспечения подозреваемому и обвиняемому права на защиту (ст. 16 УПК РФ).

Общепроцессуальность как свойство принципа уголовного процесса предполагает его реализацию на всех стадиях судопроизводства, при условии, что это не противоречит его сущности и содержанию45. Мы позволим себе солидаризироваться с мнением определенной части ученых-процессуалистов о том, что смешанный тип уголовного процесса предполагает некоторую корректировку данного тезиса. Есть принципиальные положения, чье содержание отчетливо проявляется не во всех, а только в определенных стадиях производства по уголовному делу. К их числу традиционно относят состязательность.

Таким образом, подводя итог исследованию вопроса о понятии «принцип уголовного процесса», с учетом признаков, характеризующих его содержание, позволим себе предложить следующее определение. Принцип уголовного процесса — это выраженное в нормах уголовно-процессуального законодательства положение, отражающее суть и назначение уголовного судопроизводства, определяющее содержание иных уголовно-процессуальных норм и институтов и реализующееся в той или иной степени на всех стадиях производства по уголовному делу.

2.2. Механизм конструирования системы принципов российского уголовного процесса

Предваряя рассмотрение совокупности принципов уголовного процесса, необходимо ответить на вопрос, достаточно часто поднимаемый в специальных научных исследованиях: можно ли употреблять применительно к основным началам судопроизводства термин «система»? Поводом для определенного рода сомнений служит наименование гл. 2 УПК РФ «Принципы уголовного судопроизводства», что позволяет говорить об отсутствии системного критерия. В частности, Н. А. Подольный предполагает, что законодатель в данном случае использует технический прием перечисления, не объединяя основные начала в самостоятельное структурное образование46. Аналогичный подход прослеживается и в некоторых учебных изданиях, где дается характеристика отдельных принципов процесса без объединения их в систему47.

Системный подход был предложен еще М. С. Строговичем, указавшим, что «все принципы советского уголовного процесса в своей совокупности образуют стройную систему, в которой каждый принцип неразрывно связан с остальными»48, и методично обосновывался на протяжении всей истории становления и развития советского и российского уголовного процесса. В обстоятельной монографии Т. Н. Добровольской, упоминавшейся в первом параграфе, отдельная глава названа именно «Система принципов советского уголовного процесса», поскольку по замечанию автора « действительное соотношение этих принципов друг с другом и связь их с задачами уголовного судопроизводства выражают лишь признание системы этих принципов единой цепью органически взаимосвязанных и одинаково значимых положений, стоящих в одном ряду»49. Мы полагаем, что, несмотря на отсутствие в наименовании гл. 2 УПК РФ термина «система», именно такой подход имелся ввиду законодателем, расположившим все принципы в одной главе, исходя из их органической целостности, взаимосвязи и взаимообусловленности.

В этой связи к системе основных положений предъявляется ряд требований, которым она должна соответствовать с учетом взаимных связей и целостности ее компонентов. Структурирование системы принципов, предложенное М. Я. Савицким, основано на соответствии сущности каждого принципа содержанию уголовно-процессуальной деятельности, их внутреннем единстве, которое не исключает взаимосвязи входящих в систему элементов, а также общей цели правового регулирования, которая обозначалась в ст. 2 УПК РСФСР в качестве задач уголовного судопроизводства50. Второй из названных выше критериев, а именно- взаимосвязь и внутреннее единство всех элементов системы принципов брал за основу М. Л. Якуб, указывая, что и с содержательной точки зрения она дополняют друг друга51.

Самым востребованным в учебной и научной литературе критерием конструирования системы принципов является источник их нормативного закрепления. Так, традиционно выделяют конституционные, т. е. находящие прямое вербальное выражение в Конституции РФ положения, и неконституционные, т. е. закрепленные в отраслевом законодательстве принципы52. На общем фоне выделяется позиция Н. Н. Полянского, который в качестве общеправовых принципов позиционировал исключительно публичность и законность53, хотя первая текстуально не закреплялась ни в одном нормативном акте, а была лишь доктринальным положением, т. е. у нее отсутствовало свойство нормативности. Все же иные принципы, по мнению ученого, можно было классифицировать на основании общепринятой градации: конституционные и неконституционные. В качестве критерия классификации И. В. Тыричев, например, использовал содержание того или иного положения, подразделяя их на те, основой которых являются права и свободы человека и гражданина, и те, которые определяют судоустройство и судопроизводство54.

Наличие указанной классификации принципов явилось толчком к появлению многообразия позиций относительно их значимости в общей системе. Ни Конституция РФ, ни УПК РФ не дают ответа на вопрос о том, какие из общих начал наиболее значимы именно для уголовного процесса, что дает основание для утверждения об их равнозначности55. С точки зрения общеобязательности исполнения правовых норм приведенный тезис не подлежит сомнению. Правоприменитель одинаково обязан неукоснительно соблюдать в своей деятельности все принципы, независимо от уровня их законодательного закрепления. Вместе с тем, именно такой уровень делает позицию о равнозначности принципов уголовного процесса внутренне противоречивой. Если все принципы одинаково значимы, почему только часть из них нашла отражение в Основном законе? В соответствии с ч. 1 ст. 15 Конституции РФ, ее нормы обладают высшей юридической силой, прямым действием на всей территории государства, что позволяет сделать аналогичный вывод о юридической силе принципов, прямо в ней закрепленных. Правовая реальность дает основание утверждать, что система принципов уголовного процесса является иерархической структурой, где принципы имеют разную юридическую силу, а, следовательно, значимость для судопроизводства. В данном контексте излишне категоричным представляется утверждение Н. А. Громова и В. В. Николайченко, о том, что «всякая попытка установить верховенство одних принципов над другими заведомо обречена на неудачу Нельзя рассматривать конституционные принципы по отношению к отраслевым в качестве норм-доминант, позволяющих наиболее четко и правильно толковать, и применять текущее законодательство при осуществлении уголовного судопроизводства. Каждый принцип уголовного процесса, будь то конституционный или неконституционный, одинаково важен при интерпретации действующего законодательства, и органы государства при обнаружении пробельности и противоречивости отдельных норм обращаются к тому принципу, в сфере регулирования которого отыскивается такая пробельность и противоречивость, и действуют в точном соответствии с его сущностью»56.

Приведенный вывод, на наш взгляд, нуждается в серьезном уточнении. Можно говорить об одинаковой значимости общеотраслевых принципов только в том случае, если она являются содержательно не противоречащими друг другу. Однако тогда и нет необходимости сопоставлять их иерархическое положение в правовой системе. При наличии же конституционных и отраслевых противоречий, применяются положения ст. 15 Конституции РФ о внутренней структуре системы нормативно-правовых актов.

Помимо иерархической структуры системы принципов активно исследуется проблема ее единства, что связано с наличием многочисленных работ, посвященных реализации отдельных ее структурных элементов на различных этапах производства по уголовному делу57. Таким образом, возникает логическая проблема признания наличия принципов отдельных стадий уголовного процесса. Дискуссии относительно поставленной проблемы ведутся достаточно давно и активно. Подавляющая часть ученых-процессуалистов полагает, что ввиду наличия у принципа процесса признака общепроцессуальности стадии уголовного процесса не могут иметь специфических общих начал58. В данном контексте система принципов выступает как категория, объединяющая все этапы производства по уголовному делу.

В доктрине уголовного процесса отсутствует единство мнений по обозначенной проблеме. Часть ученых-процессуалистов указывает, что нельзя говорить о специфических принципах того или иного этапа производства по уголовному делу, поскольку для всех них характерна реализация общих начал59. В дополнение к приведенной точке зрения указывается на тот факт, что именно система принципов детерминируется как фактор, объединяющий различные по содержанию стадии в общую процессуальную форму производства по уголовному делу. Иная позиция заключается в обозначении специфических для каждого этапа производства по делу принципиальных положений60. Нельзя не согласиться с тем фактом, что каждая стадия судопроизводства наделена специфическими чертами, есть положения законодательства, которые регламентируют правила производства предварительного расследования, судебного разбирательства и в теории процесса именуются «общие условия». Это концептуальные положения, которые определяют структуру и содержание той или иной стадии судопроизводства, однако, как и иные положения УПК РФ, они должны соответствовать принципам процесса. Кроме того, институт общих условий имеет и сугубо техническое (кодификационное) назначение. Например, нормы о подследственности, порядке и сроках производства неотложных следственных действий, соединении и выделении уголовных дел применимы как при производстве дознания, так и при производстве следствия, что позволяет не дублировать их в соответствующих главах УПК РФ. Они ради удобства кодификации, в соответствии с отечественной традицией, выделены в отдельные гл. УПК РФ, что позволяет избежать применения аналогии уголовно-процессуального закона61.

Единство как признак системы принципов уголовного процесса предполагает наличие критериев, позволяющих объединить различные по своему содержанию положения в общую структуру. По мнению Т. Н. Добровольской таковыми могут служить общность цели, а также отсутствие внутренних противоречий между отдельными принципами62. При этом следует учитывать, что самостоятельность содержания того или иного общего начала является неотъемлемым признаком, характеризующим принципиальное положение уголовно-процессуального закона. В этой связи существенным дополнением к критериям, предложенным Т. Н. Добровольской, является, на наш взгляд, требование качественной определенности, которая является необходимым условием системности принципов. Именно указанные тезис позволяет говорить о справедливости утверждения о том, что смоделированная законодателем система принципов является неделимым образованием63. При этом содержание любого общего положения обусловлено не только предписаниями конкретной нормы уголовно-процессуального закона, но и особенностями функционирования всей их системы.

Если мы анализируем единое структурное образование — систему принципов, то возникает необходимость оценки способов взаимодействия их между собой. Здесь на первый план выступает категория «информационное множество»64, которая характеризует статический подход к функционированию системы принципов. Равные по юридической силе основные положения внутреннее взаимосвязаны и взаимодействуют между собой, находясь в едином «линейном ряду»65. При этом необходимо учитывать информационный обмен между отдельными принципами, когда нарушение одного из них с неизбежностью влечет за собой дисфункцию всей системы. Единство и неделимость последней являются теми факторами, которые помогают сохранить ее целостность, обеспечивают возможность самовосстановления и тем самым обеспечивают решение задач уголовного судопроизводства, закрепленных в ст. 6 УПК РФ. Так, например, нарушение принципа обеспечения обвиняемому права на защиту может быть устранено путем последовательного полного и объективного исследования обстоятельств дела, осуществления правосудия только судом и др.

В этой связи мы считаем возможным, согласиться с мнением Л. В. Костенко о том, что все существенные нарушения уголовно-процессуального закона (ст. 389.17 УПК РФ) влекут за собой негативную реализацию системы принципов66. Как следствие — отмена или изменение судебного решения (ст. 389.15 УПК РФ). Кроме того, как показывает анализ следственно-судебной практики, нарушения системы принципов могут быть столь существенны, что это повлечет за собой ликвидацию уголовно-процессуальных отношений. Например, прекращение производства по уголовному делу по реабилитирующим основаниям, либо постановление оправдательного приговора.

С точки зрения динамического подхода система принципов представлена как развивающееся образование, имеющее внутренние интеграционные связи между структурными элементами67, находящиеся в постоянном развитии. В качестве базового тезиса учения о системе принципов уголовного процесса, который практически никем не оспаривается, выступает утверждение о том, что рассматриваемое структурное образование может быть отнесено к числу постоянно развивающихся, зависимых от внешних факторов, таких как социально-экономическая, гуманитарная политика государства, его форма и политический режим. Принципы уголовного процесса являются «зеркалом», в котором отражаются все изменения, происходящие в государстве, и, как следствие, — в его уголовной политике, что сказывается на состоянии уголовного и уголовно-процессуального законодательства. Так, на современном этапе его развития, общая тенденция к гуманизации, а также укрепление и стабилизация судебной системы стали причинами появления в системе принципов положений Конституции РФ, декларирующих основные права и свободы человека и гражданина (уважение чести и достоинства личности, неприкосновенность частной жизни, жилища и т. д.), а также основ функционирования судебном власти (например, независимость судей).

Таким образом, можно утверждать, что даже при отсутствии единства доктринальных взглядов на систему принципов уголовного процесса, общий вывод относительно ее структуры может быть сформулирован в следующем виде: совокупность общих начал уголовного судопроизводства представляет собой единую систему, структурные элементы которой взаимосвязаны и взаимозависимы друг от друга. В то же время каждый из них содержательно самостоятелен, нормативно закреплен и взаимодействует с другими элементами системы.

2.3. Законодательная модель системы принципов уголовного процесса и проблемы ее совершенствования

Анализируя состояние современной модели принципов уголовного процесса, на наш взгляд, необходимо обратить внимание на некоторые из ее элементов, дискутируемые в среде специалистов.

1. Традиционно наиболее обсуждаемой является формулировка законодателем формообразующего основного начала — состязательности. Мы полагаем, что легальная конструкция положения о состязательности достаточно четко определяет ее как принцип уголовного процесса, обладающий самостоятельным содержанием, включающим несколько элементов: 1) функции обвинения, защиты и разрешения уголовного дела отделены друг от друга и не могут быть возложены на один и тот же орган или должностное лицо; 2) суд создает необходимые условия для исполнения сторонами их процессуальных обязанностей и осуществления предоставленных им прав; 3) стороны обвинения и защиты равноправны перед судом (ст. 15). Однако в специальной литературе присутствует точка зрения о том, что состязательность не относится к числу принципов (ее закрепление в гл. 2 УПК РФ — системная ошибка законодателя), а представляет собой тип (модель) уголовного процесса68. Нам это утверждение представляется справедливым лишь отчасти. Нельзя не согласиться с тем, что типы уголовного процесса в исторической ретроспективе находятся во взаимосвязи с наличием (отсутствием) состязательности. При этом она должна рассматриваться как универсальное процессуальное явление, в котором форма и содержание неотделимы друг от друга, поскольку так определяется главное — сущность деятельности сторон в процессе. Состязательность содержательно представляет собой принцип деятельности сторон во взаимодействии с деятельностью суда. Вместе с тем, понятие «тип (или форма) уголовного процесса» — это результат обобщения конкретных способов организации производства по уголовным делам, присущих тому или иному этапу исторического развития общества и государства. Согласно диалектике любого процесса, в том числе и исторического, форма не может возникнуть раньше содержания, каковым в нашем случае являются основные начала (принципы) судопроизводства, в числе которых и состязательность. При этом основу состязательной формы процесса составляет не только рассматриваемый принцип, но и иные основные начала. В этой связи несомненный интерес представляет классификация принципов уголовного процесса, предложенная С. Д. Шестаковой, поскольку достаточно точно определяет содержание состязательности именно как одного из принципов, моделирующих форму процессуальной деятельности. В частности автор предлагает выделять: 1) принципы, конституирующие форму процесса (состязательность, осуществление правосудия только судом, обеспечение обвиняемому права на защиту); 2) принципы-гарантии, обеспечивающие реализацию принципов первой группы (независимость судей и подчинение их только закону, оценка доказательств по внутреннему убеждению, неприкосновенность личности и т. д.); 3) принципы, индифферентные к форме процесса и придающие ей конкретно-исторический облик (равенство граждан перед законом и судом, коллегиальное и единоличное рассмотрение уголовных дел и др.)69.

2. Нарекания в среде ученых-процессуалистов вызывает дублирование положений Конституции РФ и УПК РФ70. Это, на наш взгляд, объясняется наличием в Основном законе нормы, обусловливающей ее прямое действие, что предполагает распространение конституционных предписаний на сферу уголовного судопроизводства без их непосредственного закрепления в тексте Кодекса. В данном контексте речь идет о принципах уголовного процесса, образующих конституционно-правовой статус личности, а именно: уважение чести и достоинства личности (ст. 9 УПК РФ), неприкосновенность личности (ст. 10 УПК РФ), охрана прав и свобод человека и гражданина в уголовном судопроизводстве (ст. 11 УПК РФ), неприкосновенность жилища (ст. 12 УПК РФ), тайна переписки, телефонных и иных переговоров, почтовых, телеграфных и иных сообщений (ст. 13 УПК РФ). Если же уважение чести и достоинства личности, ее неприкосновенность, охрана прав и свобод человека и гражданина вызывают сомнения исключительно с позиций целесообразности дублирования предписаний Конституции РФ, что, на наш взгляд, является исключительно техническим вопросом, то положения ст. 12, 13 УПК РФ не вполне соответствуют критериям, характерным для принципа судопроизводства.

Положения ст. 25 Конституции РФ переведены в разряд принципа неприкосновенности жилища и обозначены в ст. 12 УПК РФ. Следует обратить внимание на тот факт, что процессуальный смысл предписания Конституции РФ выражен несколько специфически: отсутствует аксиома о неприкосновенности жилища, но при этом формулируется порядок доступа в него при производстве отдельных следственных действий. Б. Т. Безлепкин в этой связи справедливо обращает внимание на тот факт, что ст. 12 УПК РФ озаглавлена именно «Неприкосновенность жилища»71. Кроме того, перечень процессуальных действий, производство которых может повлечь за собой нарушение конституционного запрета на проникновение в жилище помимо воли проживающих в нем лиц, является, по меньшей мере, неполным. В ст. 12 УПК РФ речь идет лишь об осмотре, обыске и выемке в жилище, в то время как ограничение его неприкосновенности возможно также в ходе, например, следственного эксперимента, проверки показаний на месте, допроса и т. д. Видимо, в рассматриваемой норме уголовно-процессуального закона речь должна идти о любом следственном действии, в ходе которого осуществляется проникновение в жилище, а, следовательно, требуется судебное решение. Аналогичные суждения можно высказать относительно положений ст. 13 УПК РФ, закрепляющих случаи исключения из конституционной нормы о тайне переписки, телефонных и иных переговоров.

Небезосновательными представляются суждения о том, что положения ст. 12, 13 УПК РФ не имеют общепроцессуального характера, вследствие чего не должны относиться к числу принципов уголовного процесса, а, как и предусмотрено в Конституции РФ, формируют содержание правового статуса человека и гражданина72. Такие следственные действия как обыск или выемка в жилище, осмотр жилища, наложение ареста на почтово-телеграфные отправления, их осмотр и выемка, контроль и запись телефонных и иных переговоров, проводятся исключительно в стадии предварительного расследования, поскольку в рамках проверки сообщения о преступлении в стадии возбуждения уголовного дела (ст. 144 УПК РФ), равно как и в ходе судебного следствия (ст. 287 УПК РФ) их производство не предусмотрено.

Наличие принципов уважения чести и достоинства личности (ст. 9 УПК РФ), неприкосновенности личности (ст. 10 УПК РФ), охраны прав и свобод человека и гражданина в уголовном судопроизводстве (ст. 11 УПК РФ), которые также формируют конституционно-правовой статус личности и являются выражением демократического и гуманистического подхода государства к сфере уголовной юстиции, дает повод к конструированию дефиниции «принцип уголовного процесса» на основе термина «идея этико-правового характера». Совершенно очевидна охранительная направленность уголовного судопроизводства, достаточно однозначно выраженная в формулировании его назначения (ст. 6 УПК РФ), понятно также и стремление законодателя максимально рельефно отразить уровень защиты прав и законных интересов граждан, приблизить его международным стандартам в области прав человека. Однако, подобный прием юридической техники, на наш взгляд, влечет за собой перегруженность системы принципов положениями иного порядка, не обладающими качественными характеристиками основного начала уголовного судопроизводства.

В этой связи В. Т. Томин совершенно справедливо отмечает, что положения ст. 9–13 УПК РФ рассчитаны на проявление более общей идеи, характерной для уголовного процесса как вида государственной деятельности — защиту интересов личности, вовлекаемой в уголовный процесс73. На декларативный характер анализируемых положений указывает и А. А. Давлетов, подчеркивая, что «если это принципы, то принципы политические или общеправовые, уместные в Конституции государства, в текстах международных договоров. Уголовный же процесс представляет собой механизм осуществления прикладной деятельности, в которую вовлекается человек с более чем конкретными задачами и интересами. С одной стороны, это правоприменитель: дознаватель, следователь, прокурор, судья; с другой, — граждане и юридические лица. Им нужны четкие, практически реализуемые правила и гарантии, нужны ясные ответы на сложные, порой жизненно важные правовые вопросы. Таковыми должны быть все уголовно-процессуальные нормы, в том числе наиболее общие правила, действующие в данной отрасли права, т. е. ее принципы»74.

3. Совершенно неочевидным представляется решение законодателя объединить в одну главу УПК РФ назначение уголовного судопроизводства и систему его принципов. Как уже было отмечено, цель судопроизводства является тем критерием, который объединяет разные общие положения в одну систему, однако это не означает, что категории «принцип» и «назначение» являются однопорядковыми. Термином «назначение»75 закон объединил целеполагание и задачи уголовного судопроизводства, установив в качестве таковых: 1) защиту прав и законных интересов лиц и организаций, потерпевших от преступлений; 2) защиту личности от незаконного и необоснованного обвинения, осуждения, ограничения ее прав и свобод (ст. 6 УПК РФ). В специальной литературе рассматриваемые термины не уравниваются, поскольку и содержание, и правовая нагрузка назначения уголовного судопроизводства значительно шире, нежели его принцип. В частности, с позиций доктрины уголовного процесса назначение рассматривается как начальный элемент уголовно-процессуальной деятельности, отражающий ее типологические характеристики, а именно: реализация норма материального права в соответствии с принципом законности и, как следствие, правовое обеспечение основных задач уголовного права — борьбы с преступностью, восстановление нарушенного преступлением правопорядка, защита личности, общества и государства от преступных посягательств, разрешение уголовно-правового конфликта частных и публичных интересов. С практической точки зрения назначение уголовного судопроизводства может быть достигнуто «посредством осуществления процессуальной деятельности на основе состязательных начал, т. е. равновеликого и полноценного состязания обвинения и защиты при независимом, компетентном и беспристрастном суде»76.

Таким образом, отталкиваясь от того факта, что назначение уголовного судопроизводства значительно шире, нежели его принципы, и определяет суть всей уголовно-процессуальной деятельности, полагаем, что место соответствующей норме должно быть отведено в гл. 1 УПК РФ, которая может быть дополнена ст. 1.1, именуемой «Назначение уголовного судопроизводства», а, соответственно, ст. 6 – исключена из гл. 2 УПК РФ.

4. Особое место в системе принципов уголовного процесса занимают презумпция невиновности и обеспечение обвиняемому (подозреваемому) права на защиту, служащие гарантиями обеспечения прав и законных интересов лица, в отношении которого осуществляется уголовное преследование. Принадлежность указанных положений к числу принципиальных не вызывает сомнений у подавляющего числа ученых-процессуалистов. Однако их содержание и форма законодательной регламентации оцениваются не так однозначно.

Презумпция невиновности традиционно относится к числу положений, являющихся индикатором уровня защищенности личности в государстве. Ее исторические корни обнаруживаются еще в древнеримском праве (praesumptio boni viri), где реализуется презумпция добропорядочности действий всех участников правоотношений (bona fide), а обратное утверждение должно быть доказано тем лицом, которое его делает: ei insumbit probatio qui dicit (non qui nеgat). С учетом временных и содержательных трансформаций указанная аксиома нашла отражение в действующем уголовно-процессуальном законодательстве в виде следующих правил: обвиняемый считается невиновным, пока его виновность в совершении преступления не будет доказана в предусмотренном законом порядке и установлена вступившим в законную силу приговором суда; подозреваемый или обвиняемый не обязаны доказывать свою невиновность: бремя доказывания обвинения и опровержения доводов, приводимых в защиту подозреваемого или обвиняемого, лежит на стороне обвинения; все сомнения в виновности обвиняемого, которые не могут быть устранены в порядке, установленном законом, толкуются в пользу обвиняемого; обвинительный приговор не может быть основан на предположениях (ст. 14 УПК РФ).

Приведенная формулировка презумпции невиновности вызывает различные взгляды на ее содержание и механизм реализации в специальной литературе. Обобщая обширную библиографию вопроса, позволим себе выделить несколько суждений. Радикальная позиция заключается в отрицании возможности существования презумпции невиновности на том основании, что при отсутствии вины теряет смысл все производство по уголовному делу, т.к. нет его предмета. Как отмечает К. А. Мокичев, обвинение предъявляется невиновным лицам, в отношении них прокурор утверждает обвинительное заключение, суд принимает уголовное дело к слушанию77. Думается, что компромиссной является позиция тех процессуалистов, которые указывают на факт употребления законодателем безличной формулировки «считается» как сознательный акцент на универсальный характер рассматриваемой аксиомы. Применительно к должностному лицу, ведущему производство по уголовному делу, требование невиновности означает обязанность считать лицо, в отношении которого ведется уголовное преследование, таковым вплоть до достижения внутреннего убеждения в обратном на основании собранных по делу доказательств.

С гносеологической точки зрения, если доказательств вины нет, факт остается под вопросом, но не отвергается, ибо нужны доказательства и для того, чтобы отказаться от начального предположения о виновности обвиняемого78. Следует отметить, что ограничения прав обвиняемого вплоть до вступления приговора в законную силу носят временный характер. Например, в случае отстранения его от должности в рамках предварительного следствия он не подлежит увольнению, заключение под стражу ограничено рамками сроков, установленных ст. 109 УПК РФ и будет зачтено в срок лишения свободы и т. д. Все ограничения в данном случае не носят карательного характера, а создают условия для законного и обоснованного разрешения дела по существу. Предъявление обвинения не порождает обязанности отвечать за совершенное преступление и не означает начала реализации этой обязанности. Акт выдвижения обвинительного тезиса обусловливает появление в уголовном процессе фигуры обвиняемого с дополнительным объемом прав, реализация которых позволяет отстаивать свои процессуальные интересы.

Принцип презумпции невиновности во многом предопределяет правовой статус обвиняемого, поскольку существенно влияет на применение всех уголовно-процессуальных мер, в том числе и тех, которые не связаны с доказыванием. Обращаясь, например, к институту мер пресечения, отметим, что основания их избрания предполагают как наличие данных о том, что обвиняемый скроется от дознания, предварительного следствия или суда; может продолжать заниматься преступной деятельностью; может угрожать свидетелю, иным участникам уголовного судопроизводства, уничтожить доказательства либо иным путем воспрепятствовать производству по делу (ст. 97 УПК РФ), так и возможность, а не обязательность их применения в конкретной следственной ситуации, поскольку это право, а не обязанность должностного лица, ведущего производство по уголовному делу.

Важную роль презумпция невиновности играет при распределении обязанности доказывания. Гарантией защиты интересов обвиняемого является отсутствие у него таковой и одновременно наличие права на собирание доказательств. По справедливому замечанию С. А. Шейфера, неоправданным упрощением смысла формулировки «обвиняемый не обязан доказывать свою невиновность» является констатация наличия соответствующей обязанности у следователя79. Обвиняемый освобожден от доказывания всех иных обстоятельств, имеющих значение для уголовного дела, в том числе обстоятельств, смягчающих ответственность, влекущих прекращение уголовного дела и т. д. Кроме того, он не обязан обосновывать и подтверждать все иные утверждения, сделанные в ходе предварительного расследования. Аксиома, содержащаяся в ч. 2 ст. 14 УПК РФ, является правовым основанием наличия у обвиняемого права отказаться от дачи показаний без угрозы привлечения к уголовной ответственности за отказ и за дачу ложных показаний. Обвиняемый, отказавшийся от реализации указанного права, признавшийся в совершении преступления, может рассчитывать на благоприятные с материальной и процессуальной точек зрения последствия в виде упрощения процессуальной формы судебного разбирательства и смягчения наказания (гл. 40 УПК РФ). Аналогичным образом решается вопрос и при сотрудничестве обвиняемого со следствием, которое находит отражение в соответствующем соглашении сторон (гл. 40.1 УПК РФ).

Самостоятельным проявлением принципа презумпции невиновности является правило, согласно которому неустранимые сомнения в виновности толкуются в пользу обвиняемого (ч. 3 ст. 14 УПК РФ). Наличие указанных сомнений может повлечь за собой прекращение уголовного преследования, изменение объема обвинения, квалификации деяния и т. д.

В тесной взаимосвязи с презумпцией невиновности находится принцип обеспечения обвиняемому и подозреваемому права на защиту (ст. 16 УПК РФ). Право на защиту относится к числу фундаментальных конституционных прав лица, в отношении которого ведется производство по уголовному делу. В соответствии со ст. 48 Конституции РФ каждому гарантируется право на получение квалифицированной юридической помощи. Каждый задержанный, заключенный под стражу, обвиняемый в совершении преступления имеет право пользоваться помощью адвоката (защитника) с момента соответственно задержания, заключения под стражу или предъявления обвинения. Следует отметить, что приведенная конституционная норма прямо указывает на то, что право на защиту в уголовном судопроизводстве принадлежит обвиняемому. О подозреваемом речь идет в двух случаях — при задержании и заключении под стражу. Подавляющим большинством правозащитников и ученых-процессуалистов80 данная коллизия относится к разряду технических неточностей законодателя и устраняется ч. 3 ст. 49 УПК РФ. Кроме того, разъясняя содержание ст. 48 Конституции РФ, Конституционный Суд РФ указал, что по буквальному смыслу положений, закрепленных в данной статье Основного закона, право на получение юридической помощи адвоката гарантируется каждому лицу «независимо от его формального процессуального статуса, в т.ч. от признания задержанным и подозреваемым, если управомоченными органами власти в отношении этого лица приняты меры, которыми реально ограничиваются свобода и личная неприкосновенность, включая свободу передвижения, удержание официальными властями, принудительный привод или доставление в органы дознания и следствия, содержание в изоляции без каких-либо контактов, а также какие-либо иные действия, существенно ограничивающие свободу и личную неприкосновенность»81. Аналогичной позиции придерживается и Верховный Суд РФ, указывая, что право на защиту принадлежит любому лицу, чьи права и свободы существенно затрагиваются или могут быть существенно затронуты действиями и мерами, свидетельствующими о направленной против него обвинительной деятельности, независимо от формального процессуального статуса такого лица82.

Нарушение принципа, закрепленного в ст. 16 УПК РФ, в практической деятельности органов уголовной юстиции, которое имеет различные проявления (например, несвоевременное предоставление защитника, непредоставление защитника до первого допроса лица в качестве подозреваемого при его задержании в порядке, предусмотренном ст. 91 УПК РФ и т. д.), породило многочисленные предложения о совершенствовании механизма реализации рассматриваемого общего начала с целью его более последовательного воплощения в специальных уголовно-процессуальных нормах. Приведем некоторые примеры. Так, обнаруживается отсутствие процессуального акта, которым защитник «вводится» в уголовный процесс в рассматриваемом случае. В специальной литературе существует вполне обоснованное мнение о необходимости обязать следователя выносить постановление о назначении защитника в случаях, предусмотренных ст. 51 УПК РФ либо постановление о допуске лица в качестве защитника при осуществлении защиты по соглашению83. Указанные документы явились бы гарантией обеспечения права на защиту и стали бы весомым дополнением к постановлению о привлечении в качестве обвиняемого.

С данной проблемой связан вопрос о форме, в которой реализуется право на защиту. Исходя из положений ч. 1 ст. 16 УПК РФ, а также ч. 1, 2 ст. 50 УПК РФ обвиняемый вправе пригласить одного или нескольких защитников (защита по соглашению) либо по его просьбе участие защитника обеспечивает должностное лицо, ведущее производство по уголовному делу (защита по назначению). При буквальном толковании приведенной нормы уголовно-процессуального закона получается, что инициатива приглашения защитника в обоих случаях исходит от обвиняемого, что следует из словосочетания «по просьбе обвиняемого». Соотнося ч. 2 ст. 50 УПК РФ с п. 1 ч. 1 ст. 51 УПК РФ, можно сделать противоположный вывод о том, что участие защитника в процессе обязательно во всех случаях, если обвиняемый не отказался от такового. Мы полагаем, что должностные лица правоохранительных органов не должны буквально толковать формулировку закона «по просьбе обвиняемого», о чем неоднократного достаточно ясно высказывался Верховный Суд РФ84. Так, если защитник не приглашен самим обвиняемым, его законным представителем, другими лицами по поручению обвиняемого, то оказание профессиональной юридической помощи должны обеспечить дознаватель, следователь, прокурор или суд (ч. 3 ст. 51 УПК РФ). Это приводит к расширительному толкованию рассматриваемой формулировки «по просьбе обвиняемого», т. е. если обвиняемый не отказался от защитника, задача дознавателя, следователя, прокурора или суда обеспечить его участие в уголовном деле.

5. Содержательную сторону уголовно-процессуальной деятельности характеризует принцип свободы оценки доказательств (ст. 17 УПК РФ), который лежит в основе всего правового регулирования процесса доказывания. В соответствии с ч. 1 ст. 17 УПК РФ субъектами оценки доказательств законодатель считает судью, присяжных заседателей, прокурора, следователя и дознавателя. Подобный подход, на наш взгляд, обусловлен тем, что обоснование выводов по уголовному делу, а также принятие процессуальных решений входят в круг полномочий указанных лиц. Однако даже с этих позиций приведенный перечень является не полным, поскольку в нем отсутствуют руководитель следственного органа и начальник подразделения дознания, которые наделены правом, давать указания, определяющие ход расследования, осуществляя при этом оценку доказательств, имеющихся в уголовном деле.

Возможность оценки доказательств иными субъектами доказывания, которые отстаивают в уголовном процессе свой личный или представляемый интерес, законодателем не предусмотрена. В специальной литературе подобный подход подвергается критике85, которая аргументируется общими положениями теории доказательств, предполагающими участие в доказывании всех субъектов, чей процессуальный статус предусматривает право тем или иным способом представлять доказательства. Думается, что в пользу указанной точки зрения можно привести следующие аргументы.

Во-первых, состязательная форма современного уголовного процесса предполагает равенство сторон обвинения и защиты (ст. 15 УПК РФ), что применительно к доказыванию конкретизируется путем предоставления подозреваемому, обвиняемому, защитнику, а также потерпевшему, гражданскому истцу, гражданскому ответчику и их представителям возможности участвовать в собирании доказательств или объектов, которые впоследствии могут быть признаны доказательствами (ч. 2, 3 ст. 86 УПК РФ).

Во-вторых, отсутствие у них легальной возможности оценивать доказательства выглядит не логично в связи с реализацией указанными лицами иных прав (например, заявлять ходатайства, обжаловать действия и решения лица, ведущего производство по уголовному делу, участвовать в судебном заседании и т. д.), где неизбежно осуществляется оценка доказательств, с целью аргументации своей позиции. Если заинтересованные участники уголовного процесса реализуют свое право на участие в доказывании посредством предоставления предметов и документов, то презюмируется, что они находят имеющиеся в уголовном деле материалы недостаточными для принятия законного, обоснованного и мотивированного решения. В случае реализации указанными субъектами права, предусмотренного ст. 123 УПК РФ, они исходят из того, принятое решение либо совершенное процессуальное действие является сомнительным с точки зрения допустимости доказательств, полученных посредством их производства или принятия.

В-третьих, отсутствие в числе субъектов оценки доказательств частного обвинителя, который самостоятельно поддерживает обвинение в судебном заседании путем представления доказательств и участия в их исследовании; изложения суду своего мнения по существу обвинения, а также по другим вопросам, возникающим в ходе судебного разбирательства; реализации права высказывать суду предложения о применении уголовного закона и назначении подсудимому наказания и т. д. (ч. 4, 5, 6 ст. 246 УПК РФ) выглядит очевидным законодательным пробелом.

Мы разделяем точку зрения В. М. Быкова о необходимости существенного расширения законодательного перечня субъектов оценки доказательств86.

В качестве основы оценки доказательств в уголовном процессе традиционно позиционируется внутреннее убеждение, которое рассматривается с одной стороны, как метод соответствующей познавательной деятельности, а с другой — как ее результат. При этом следует отметить, что подобный подход разделяется не всеми учеными-процессуалистами, часть из которых толкуют его исключительно как результат оценочной деятельности87. Мы полагаем, что внутреннее убеждение является, прежде всего, методом оценки доказательств, который имеет универсальный характер, т.к. четко регламентирован законом в статусе принципиального положения и является единым для всех стадий уголовного процесса. Императивность рассматриваемого метода подчеркивается Конституционным Судом РФ, указавшим, что «статья 17 УПК РФ, предписывая осуществлять оценку доказательств, по внутреннему убеждению, не содержит каких-либо положений, допускающих возможность произвольной оценки доказательств. Напротив, в ней содержится указание судье, присяжным заседателям, прокурору, следователю и дознавателю при оценке доказательств не только исходить из своего внутреннего убеждения и совести, но и основываться на совокупности имеющихся в уголовном деле доказательств, руководствоваться законом, что должно исключать принятие произвольных, необоснованных решений»88.

Внутреннее убеждение основывается на нормах уголовно-процессуального закона, регламентирующих предмет доказывания (ст. 73 УПК РФ), средства доказывания (ст. 74 УПК РФ), а также правила оценки доказательств (ст. 88 УПК РФ). Если же в его основе лежит нечто другое, то результатом познавательной деятельности будет вынесение незаконного, необоснованного и несправедливого приговора.

Например, Белгородским областным судом был отменен приговор в отношении О., поскольку в ходе судебного исследования доказательств он дал достаточно правдивые, последовательные и логичные показания о действиях З., которых в присутствии Ш. отобрал у него кошелек и нанес несколько ударов в лицо. Судом было установлено, что указанные показания, равно как и показания свидетеля Ш. не были проверены судом первой инстанции и вообще не нашли отражения в приговоре. Кроме того, суд не оценил надлежащим образом имеющееся в материалах уголовного дела экспертное заключение, в соответствии с которым у подсудимого О. были обнаружены множественные телесные повреждения.

Приведенный пример, на наш взгляд, свидетельствует о том, что игнорирование объективных фактов, являющееся нарушением объективности процесса формирования внутреннего убеждения, приводит к необъективности всего процесса познания, и, как следствие, к постановлению неправосудного приговора. Вместе с тем немаловажную роль в формировании внутреннего убеждения играет и субъективная составляющая, что связано с субъективными особенностями познающего лица, которое имеет определенные социальные установки, нравственную позицию, ролевую общественную функцию, собственное отношение к толкованию права и принципа законности. Именно в этой связи закон предписывает познающему субъекту оценивать доказательства, руководствуясь законом и совестью.

Такой субъективный критерий оценки доказательств как совесть неоднозначно воспринимается специалистами. Некоторые трактуют это положение закона как внутренний критерий соблюдения правил, обеспечивающих независимость и свободу при выражении своего убеждения, уверенность в беспристрастности и справедливости своего решения89. Другие, подвергают его критике на том основании, что использование на законодательном уровне сложной с социальных и этических позиций категории, является неуместным90. Нельзя не согласиться с тем, что понятие «совесть» является достаточно абстрактным уже в силу того, что каждый индивид вкладывает в его содержание собственные представления о базовых этических принципах, соответствующие его мировоззрению, уровню культуры и интеллекта. В этой связи вызывают удивление попытки придать рассматриваемому понятию статус юридического термина лишь на том основании, что он входит в лексикон законодателя91. Более того, некоторые процессуалисты определяют содержание «правовой совести», которая, по их мнению, понимается как «способность лица оценивать свое поведение с точки зрения соответствия морали, но в пределах норм права»92. Мы полагаем, что в данном случае имеет место искусственная адаптация нравственной категории к правовой сфере, в связи с чем, считаем ее использование в тексте УПК РФ не оправданным.

Основной тенденцией развития системы принципов на современном этапе стало ее расширение, что получило законодательное выражение в виде включения в гл. 2 УПК РФ статей 6.1 «Разумный срок уголовного судопроизводства»93 и 8.1 «Независимость судей»94. Рассмотрим эти принципы более подробно с учетом изложенных выше признаков, характеризующих общее начало уголовного процесса, а также эффективности и целесообразности расширения системы принципиальных положений указанным способом.

В качестве одной из основных причин, побудившей законодателя закрепить разумный срок уголовного судопроизводства в качестве принципа, явилась необходимость выполнения требования Европейского суда по правам человека (далее — ЕСПЧ) о создании в национальных законодательствах норм, служащих гарантиями защиты от чрезмерной длительности судебного разбирательства и задержки исполнения судебных решений. При этом ЕСПЧ толкует его как «период, позволяющий избежать чрезмерного, необоснованного промедления в расследовании и рассмотрении уголовного дела»95. Непосредственно до принятия Федерального закона «О компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок»96, ЕСПЧ было вынесено значительное количество решений против России на том основании, что различные судебные инстанции затягивают сроки рассмотрения дел97. Это говорит не только о востребованности законодательных мер по ограничению затягивания судопроизводства, но и о необходимости на внутригосударственном уровне решить проблему эффективности деятельности системы органов уголовной юстиции.

Применительно к уголовно-процессуальным отношениям разумный срок — это период времени с начала осуществления уголовного преследования и до момента его прекращения либо вынесения обвинительного приговора. При этом критериями его разумности служат сложность уголовного дела, поведение участников судопроизводства, достаточность и эффективность действий должностного лица, ведущего производство по уголовному делу, общая продолжительность уголовного судопроизводства ч. 1 ст. 6.1 УПК РФ). Не вдаваясь в оценку содержательной приведенных критериев, в рамках вопроса о месте соответствующей нормы в механизме уголовно-процессуального регулирования отметим следующее. Возведение положения о разумном сроке в ранг принципа уголовного процесса имеет как сторонников, так и противников. Первые, в качестве основного аргумента ссылаются на преемственность отечественной правовой традиции, указывая, что в ст. 2 Основ уголовного судопроизводства Союза ССР, а также ст. 2 УПК РСФСР уже было закреплено требование быстроты раскрытия преступления98. Кроме того, подчеркивается значимость соблюдения установленных УПК РФ сроков для повышения результативности расследования и рассмотрения по существу уголовных дел, что, по мнению некоторых ученых-процессуалистов, может быть достигнуто исключительно посредством придания соответствующему положению ранга принципа всего уголовного процесса99. Мы разделяем иную, на наш взгляд, более взвешенную позицию, в соответствии с которой, не принижая значимости процессуальных сроков и их неукоснительного соблюдения всеми должностными лицами, все-таки нельзя говорить об их разумности как о принципе, определяющем сущность всей уголовно-процессуальной деятельности. Во-первых, норма о процессуальных сроках никоим образом не регулирует порядок и построение всего уголовного процесса в целом. Следуя легальному толкованию понятия «разумный срок», можно сделать вывод, что он распространяется на тот период, в течение которого осуществляется уголовное преследование, т. е. на стадии предварительного расследования, судебного разбирательства и апелляционного производства. Таким образом, можно, на наш взгляд, утверждать, что положения о разумном сроке имеют отношение лишь к одному из его институтов — процессуальных сроков и издержек, что подтверждает справедливость предложений, неоднократно вносимых учеными-процессуалистами, о перемещении нормы о сроке уголовного судопроизводства из гл. 2 в гл. 17 УПК РФ. Во-вторых, положения ст. 6.1 УПК РФ и данные Верховным Судом РФ разъяснения100 ее содержания повторяют предписания ч. 1 ст. 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод, где указано, что каждый гражданин в случае предъявления ему уголовного обвинения имеет право на справедливое и публичное разбирательство дела в разумный срок независимым и беспристрастным судом, созданным на основании закона.Как справедливо отмечают О. В. Химичева и Г. П. Химичева, в соответствии с ч. 3 ст. 1 УПК РФ нормы международных договоров являются частью законодательства РФ, регулирующего уголовное судопроизводство, что не требует дополнительного дублирования аналогичных положений в отдельной статье УПК РФ101. В-третьих, если согласиться с тем, что законодатель уготовил норме о разумном сроке роль принципа судопроизводства, то остается вопрос о его месте в общей системе. На наш взгляд, он не может располагаться перед традиционным общеправовым принципом законности, т.к. это нарушает сложившуюся иерархию основных начал, о которой упоминалось в первой главе. Другие отрасли права могут служить тому примером, в частности система принципов уголовного права возглавляется законностью (ст. 3 УК РФ), в административном судопроизводстве она следует за принципами независимости судей и равенства граждан перед законом и судом (ст. 9 Кодекса административного судопроизводства РФ), в арбитражном процессе — за принципом независимости судей (ст. 6 УПК РФ).

Мы полагаем, что более логично рассматривать разумный срок уголовного судопроизводства в контексте общих положений законодательства о сроках, однако, даже в этом случае, положения ст. 6.1 УПК РФ, по мнению подавляющего большинства ученых-процессуалистов102, нуждаются в серьезной доработке, поскольку отсутствует правовой механизм их реализации, а также имеются существенные противоречия с иными нормами уголовно-процессуального закона.

Аналогичные суждения высказываются в специальной литературе в отношении принципа независимости судей (ст. 8.1 УПК РФ)103. Не оспаривая важность данного положения с точки зрения организации и функционирования судебной власти, позволим себе отметить, что соответствующие предписания также изложены в ч. 1 ст. 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод, не охватывают всего уголовного судопроизводства, и их включение в систему принципов уголовного процесса представляется сомнительным104.

Система принципов в контексте ее расширения является одной из наиболее обсуждаемых проблем в уголовно-процессуальной доктрине. На наш взгляд, это связано с тем, что на момент принятия УПК РФ проблема принципов еще не была решена на теоретическом уровне, что не позволило полученные результаты научных изысканий перевести в плоскость уголовно-процессуального закона. В частности, принцип всестороннего, полного, объективного исследования обстоятельств уголовного дела ввиду его идеологической составляющей, опосредовавшей цель установления объективной истины не нашел закрепления в УПК РФ, изменившем общую конструкцию уголовно-процессуальной деятельности. Однако с течением времени востребованность конечной цели процессуального доказывания обострила вопрос о восстановлении указанного принципиального положения в тексте закона. Целеполагание в доказывании должно базироваться на паритетном сочетании содержательных и формальных начал. Именно такой подход заложен в понимании объективной истины как цели доказывания, предложенной авторами законопроекта № 440058-6 «О внесении изменений в Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации в связи с введением института установления объективной истины по уголовному делу»105. Объективная истина в трактовке разработчиков законопроекта — это соответствие установленных по уголовному делу обстоятельств объективной действительности. Позволим себе солидаризироваться с авторами указанного законопроекта в том, что при отсутствии сознательного отказа законодателя от установления объективной истины в пользу истины формальной, состязательная модель процесса не является препятствием в познании таковой.

Приведем некоторые аргументы. Практическая реализации положений, составляющих содержание начала состязательности, не противоречит требованию всестороннего, полного и объективного исследования обстоятельств дела, которое является необходимым условием установления объективной истины. Мы полагаем, что отсутствие в законе соответствующей нормы о всестороннем, полном и объективном исследовании обстоятельств уголовного дела не означает ее фактического отсутствия в процессе. Наш тезис подтверждается анализом положений ч. 4 ст. 152 УПК РФ, где речь идет об обеспечении полноты и объективности предварительного следствия, а также ч. 4 ст. 154 УПК РФ, где говорится о всесторонности и объективности предварительного расследования и разрешения уголовного дела, и ч. 6 ст. 340 УПК РФ, где речь идет о нарушении принципа объективности и беспристрастности, что позволяет судить о том, что требованиями этих норм является достижение истины. Необходимо обратить внимание и на тот факт, что обстоятельства, составляющие содержание предмета доказывания, изложены более детально, нежели в УПК РСФСР 1960 г., что следует из сравнения положений ст. 73 и 68 соответственно. Мы полагаем, что приведенные положения действующего уголовно-процессуального закона свидетельствуют о том, что принцип состязательности не антагонизирует с принципом всестороннего, полного и объективного установления обстоятельств уголовного дела.

Анализ уголовно-процессуального законодательства с позиций механизма регулирования соответствующей деятельности выводит в плоскость обсуждения публичного и диспозитивного начал в качестве принципов всего уголовного судопроизводства. Как отмечают авторы учебника под редакцией Л. В. Головко, принцип публичности фактически уже сформулирован в ч. 1, 2 ст. 21 УПК РФ, и с содержательной стороны представляет собой обязанность должностных лиц органов уголовной юстиции возбуждать, расследовать и разрешать по существу уголовные дела106.

В русле общей тенденции к интеграции правовой системы России в международное пространство, можно, на наш взгляд, рассматривать предложения о включении в систему принципов уголовного процесса таких начал как гуманизм, справедливость, процессуальная экономия107. Их закрепление в базовых международных документах, определяющих основы правосудия, предполагает реализацию соответствующих положений в отечественном уголовном судопроизводстве, что, как уже было отмечено выше, исключает необходимость дублирования данных принципов в тексте УПК РФ.

Мы полагаем, что конструирование системы принципов еще не является завершенным процессом. Однако при внесении в нее новых положений необходимо учитывать следующее. Основными побудительными мотивами закрепления в УПК РФ новых принципов не должны являться идеологические, политические и конъюнктурные соображения, даже в тех случаях, если они имеют своей целью — закрепление в уголовно-процессуальном законодательстве общепризнанных на международном уровне гарантий защиты прав и законных интересов лиц, вовлеченных в орбиту уголовного судопроизводства. Подобный подход позволит исключить декларативность в формулировании положений, которые должны практически реализовываться в действиях участников уголовного процесса, определять суть соответствующей деятельности, и, как следствие, содержание иных уголовно-процессуальных норм низшего порядка. Место тех или иных положений (например, уважение чести и достоинства личности; охрана прав и свобод личности; неприкосновенность жилища и т. д.) в Конституции РФ и международных нормативно-правовых актах, в уголовно-процессуальном законе, на наш взгляд, должны находить отражение исключительно те принципы, которые имеют практическое воплощение в деятельности его участников.

Тема 3.
Процессуальный статус участников уголовного судопроизводства в контексте международных стандартов в области защиты прав и свобод граждан, а также тенденций реформирования уголовно-процессуального законодательства

3.1. Государственные органы и должностные лица, реализующие функцию уголовного преследования

В числе государственных органов, реализующих функцию уголовного преследования, законодатель называет: прокурора, следователя, руководителя следственного органа, орган дознания, начальника подразделения дознания, начальника органа дознания и дознавателя. Подробно их процессуальный статус регламентируется в ст. 37–41 УПК РФ, в связи c чем позволим себе акцентировать внимание лишь на некоторых проблемных вопросах.

С точки зрения состязательной формы уголовного судопроизводства наибольший интерес представляет вопрос о классификации уголовно-процессуальной деятельности, осуществляемой должностными лицами, ведущими производство по уголовному делу. Так, еще в науке советского уголовного процесса неоднократно высказывалась точка зрения о том, что к числу самостоятельных процессуальных функций относятся функции расследования уголовного дела, поддержания гражданского иска и защиты от иска108. В. Г. Даев, в целом поддерживая приведенную точку зрения, тем не менее предлагает иную конструкцию этих функций, вытекающую из характера процессуальных интересов отдельных участников процесса. По его мнению, вся уголовно-процессуальная деятельность представляет собой совокупность следующих функций: расследования уголовного дела, судебного рассмотрения и разрешения уголовного дела, прокурорского надзора за соблюдением законности в ходе уголовного судопроизводства, защиты личных процессуальных интересов, оказания юридической помощи, представительства, оказания содействия в ходе уголовного судопроизводства109. Автор отрицает существование самостоятельной функции обвинения по тому основанию, что ни один участник уголовного процесса не наделен правом или обязанностью ее исключительной реализации. Функция защиты распределяется между обвиняемым (защита личного интереса) и защитником (оказание юридической помощи). Такой же подход обнаруживается при отнесении деятельности по поддержанию государственного обвинения к функции осуществления прокурорского надзора110. Такой подход к проблеме разграничения процессуальных функций увязывается с вопросом об их носителях, в частности с процессуальными полномочиями прокурора, следователя и дознавателя.

Нельзя не отметить существования в специальной литературе точки зрения о том, что один участник уголовного процесса может выполнять одновременно несколько функций111. В частности, В. П. Нажимов допускает не только совмещение нескольких процессуальных функций должностным лицом, ведущим производство по уголовному делу, но и выбор самим участником процесса с учетом конкретных обстоятельств дела той функции, которую он будет осуществлять в ходе уголовного судопроизводства112.

Принципиальная иная позиция заложена в действующем уголовно-процессуальном законодательстве, где в императивной форме наложен запрет на выполнение одним и тем же органом или должностным лицом нескольких уголовно-процессуальных функций (ч. 2 ст. 15 УПК РФ). Это, на наш взгляд, исключает возможность дальнейшей дискуссии относительно процессуальной роли лица, осуществляющего уголовное преследование в досудебном производстве с целью отстаивания публичного интереса (следователя, дознавателя, руководителя следственного органа, начальника подразделения дознания, начальника органа дознания). Все названные лица безальтернативно отнесены к стороне обвинения. Думается, что такая позиция законодателя является шагом назад по сравнению с теми предложениями, которые содержались в Концепции судебной реформы и УПК РСФСР, не признававшими даже на уровне декларирования за следователем и дознавателем функции обвинения. Нет сомнений в том, что при распределении обязанностей доказывания в соответствии с правилами презумпции невиновности, должностные лица органов уголовной юстиции устанавливают все фактические обстоятельства уголовного дела. При этом отсутствие традиционной для российского уголовного процесса формулировки «всестороннее, полное и объективное исследование обстоятельств уголовного дела» в действующем законодательстве значения не имеет. Иной подход исключал бы возможность составления обоснованного и мотивированного акта, в котором содержатся итоги предварительного расследования (обвинительного заключения, обвинительного акта, обвинительного постановления).

При подготовке проекта УПК РФ возложение на дознавателя (следователя) исключительно обвинительной функции мотивировалось его разработчиками тем, что российская модель процесса относится к смешанному типу, где реализация состязательного начала в полном объеме возможна только в судебных стадиях. На наш взгляд, нельзя безоговорочно согласиться с данным аргументом, поскольку в соответствии ч. 3 ст. 123 Конституции РФ принцип состязательности реализуется на всех стадиях производства по уголовному делу. Международная практика демонстрирует наличие иного подхода. Например, в континентальной модели судопроизводства при ограничении права защиты на участие в процессе доказывания на этапе расследования, оно само по себе передается в руки судебных органов под полный судебный контроль.

Нельзя не отметить наличие в нашем законодательстве тенденции к распространению правил состязательности на стадию предварительного расследования. Это проявляется, в частности, в наделении суда полномочиями по процессуальному контролю за деятельностью органов предварительного расследования (ч. 2 ст. 29 УПК РФ); создании Следственного комитета и соответствующего перераспределения подследственности уголовных дел (ст. 151 УПК РФ); изменении объема процессуальных полномочий прокурора (ст. 37 УПК РФ) и усиления роли руководителя следственного органа (ст. 39 УПК РФ). Однако необходимо, на наш взгляд, не ограничиваться частичным ведомственным реформированием, а полностью вывести следователей из административного подчинения органов, осуществляющих уголовное преследование.

Прокурор выступает в уголовном судопроизводстве в качестве государственного обвинителя. В соответствии с ч. 6 ст. 37 УПК РФ все процессуальные полномочия прокурора в досудебном производстве вправе осуществлять прокуроры, возглавляющие прокуратуры и их заместители. Фактически закон возлагает на прокурора две процессуальные функции: поддержание государственного обвинения и надзор за деятельностью органов предварительного расследования в досудебных стадиях производства по делу. Полномочия прокурора по надзору достаточно широки и характеризуются властно-распорядительным характером. К ним относятся: 1) проверять исполнение требований федерального закона при приеме, регистрации и разрешении сообщений о преступлениях; 2) выносить мотивированное постановление о направлении соответствующих материалов в следственный орган или орган дознания для решения вопроса об уголовном преследовании по фактам выявленных прокурором нарушений уголовного законодательства; 3) требовать от органов дознания и следственных органов устранения нарушений федерального законодательства, допущенных в ходе дознания или предварительного следствия; 4) давать дознавателю письменные указания о направлении расследования, производстве процессуальных действий; 5) давать согласие дознавателю на возбуждение перед судом ходатайства об избрании, отмене или изменении меры пресечения либо о производстве иного процессуального действия, которое допускается на основании судебного решения; 6) истребовать и проверять законность и обоснованность решений следователя или руководителя следственного органа об отказе в возбуждении, приостановлении или прекращении уголовного дела и принимать по ним решение; 7) рассматривать ходатайство о заключении досудебного соглашения о сотрудничестве и постановление следователя о возбуждении перед прокурором ходатайства о заключении с подозреваемым или обвиняемым досудебного соглашения о сотрудничестве, выносить постановление об удовлетворении такого ходатайства либо об отказе в его удовлетворении, заключать досудебное соглашение о сотрудничестве, выносить постановление об изменении или о прекращении действия такого соглашения, а также выносить представление об особом порядке проведения судебного заседания и вынесения судебного решения по уголовному делу в отношении обвиняемого, с которым заключено досудебное соглашение о сотрудничестве; 8) отменять незаконные или необоснованные постановления нижестоящего прокурора, а также незаконные или необоснованные постановления органа дознания, начальника органа дознания, начальника подразделения дознания и дознавателя; 9) рассматривать представленную руководителем следственного органа информацию следователя о несогласии с требованиями прокурора и принимать по ней решение; 10) участвовать в судебных заседаниях при рассмотрении в ходе досудебного производства вопросов об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу, о продлении срока содержания под стражей либо об отмене или изменении данной меры пресечения, а также при рассмотрении ходатайств о производстве иных процессуальных действий, которые допускаются на основании судебного решения, и при рассмотрении жалоб в порядке, установленном ст. 125 УПК РФ и др.

В ходе судебного производства по уголовному дуле прокурор поддерживает государственное обвинение. Отметим, что в судебных стадиях деятельность прокурора определяется термином участие, а не надзор, поскольку последний ущемлял бы независимость суда в качестве самостоятельной ветви власти.

Следователь — должностное лицо органов прокуратуры, внутренних дел, ФСБ, федеральной службы по контролю за оборотом наркотических и психотропных веществ. Следователь проводит предварительное расследование в форме следствия либо дознания (п. 8 ст. 5 УПК) — кроме следователей ФСБ, которые в ст. 151 ч. 3 не указаны в качестве субъектом, уполномоченных производить дознание. При производстве предварительного расследования следователь самостоятельно направляет его ход, принимает решения о производстве следственных действий. Следователь вправе давать органам дознания указания и поручения о производстве ОРМ, отдельных следственных действий, исполнении задержаний, приводов, арестов. Эти указания даются в письменном виде и обязательны для органов дознания (п. 4 ч. 1 ст. 38 УПК). Ведомственный контроль за деятельностью следователя осуществляет руководитель следственного органа (ст. 39 УПК РФ).

Орган дознания — государственный орган или должностное лицо, уполномоченное осуществлять дознание. Перечень органов дознания содержится в ст. 40 УПК РФ. Процессуальная деятельность органов дознания может быть нескольких видов: 1) проверка сообщения о преступлении (ст. 144 УПК РФ); 2) производство дознания и направление дела в суд по уголовным делам, по которым производство предварительного следствия не является обязательным (ч. 3 ст. 150); 3) производство неотложных следственных действий по делам, по которым производство следствия обязательно (ст. 157); 4) исполнение поручений и указаний следователя (ст. 152).

Полномочия по осуществлению дознания возлагаются начальником соответствующего органа на дознавателя. В качестве этого субъекта могут выступать не только лица, занимающие штатные должности дознавателя, но и любые другие должностные лица органа дознания, если начальник органа поручил им выполнение процессуальных полномочий. Не допускается возложение полномочий по проведению дознания на лицо, которое по этому делу выполняло ОРМ (ч. 2 ст. 41 УПК РФ). В отличие от следователя дознаватель не обладает процессуальной самостоятельностью, поскольку указания прокурора, начальника подразделения дознания, начальника органа дознания обязательны для него.

3.2. Обвиняемый и подозреваемый в российском уголовном процессе

В соответствии с ч. 1 ст. 47 УПК РФ обвиняемым признается лицо, в отношении которого: 1) вынесено постановление о привлечении в качестве обвиняемого; 2) вынесен обвинительный акт; 3) составлено обвинительное постановление. Совершенно очевидно, что в названной норме уголовно-процессуального закона предусмотрены три различные процедуры выдвижения обвинения. Процедура, предусмотренная гл. 23 УПК РФ, распространяется лишь на производство предварительного следствия, дознание и сокращенное дознание завершаются актом предъявления обвинения, которое формулируется в итоговом документе. Следует отметить, что изменение статуса лица, в отношении которого осуществляется дознание (сокращенное дознание) на завершающем его этапе исключает возможность реализации части прав, предусмотренных ч. 4 ст. 47 УПК РФ, например, прав возражать против обвинения, давать показания по существу обвинительного тезиса либо отказаться от дачи показаний, представлять доказательства и т. д. Более того, обвиняемый, появившийся по окончании дознания (сокращенного дознания), вообще лишен возможности ознакомиться с правами, предоставленными ему законом, поскольку процедура составления обвинительного акта (обвинительного постановления) и ознакомления с ним стороны защиты не предполагает разъяснения прав, предусмотренных ст. 47 УПК РФ (ч. 2 ст. 225, ч. 4 ст. 226.7 УПК РФ). В специальной литературе указывается на неравное положение лиц, вовлеченных в уголовный процесс в качестве обвиняемых при производстве следствия и дознания, поскольку дифференциация формы предварительного расследования в данном случае происходит, в том числе и за счет нивелирования части гарантий, предоставляемых обвиняемому. Как отмечает Г. С. Беляева, таким образом, нарушаются положения ч. 2 ст. 19 Конституции РФ в части равной системы гарантий прав обвиняемых во всех стадиях уголовного процесса независимо от сложности и объема предъявленного обвинения113. Следует обратить внимание на тот факт, что отсутствие в уголовно-процессуальном законе процедуры разъяснения прав обвиняемого лицу, в отношении которого предварительное расследование велось в упрощенной форме, не согласуется с позицией Верховного Суда РФ, который указывает, что исходя из взаимосвязанных положений ч. 1 ст. 11 и ч. 2 ст. 16 УПК РФ обязанность разъяснить обвиняемому его права и обязанности, а также обеспечить возможность реализации этих прав возлагается на лиц, осуществляющих проверку сообщения о преступлении в порядке, предусмотренном ст. 144 УПК РФ, и предварительное расследование по делу: на дознавателя, орган дознания, начальника органа или подразделения дознания, следователя, руководителя следственного органа, прокурора, а в ходе судебного производства — на суд114.

Дополнительным аргументом в пользу необходимости изменения положений уголовно-процессуального закона, регламентирующих процедуру выдвижения обвинения при упрощении формы предварительного расследования, является, на наш взгляд, их несоответствие основным международным стандартам уголовного судопроизводства, предусматривающим недопустимость ограничения права на защиту ни при каких обстоятельствах. В частности, ст. 6 Всеобщей декларации прав человека; ст. 14 Международного пакта о гражданских и политических правах; ст. 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод предусматривают: 1) срочность уведомления обвиняемого на том языке, которым он владеет, о характере и основании предъявленного ему обвинения; 2) предоставление обвиняемому достаточного времени для подготовки к защите; 3) бесплатное оказание юридической помощи с целью беспрепятственной реализации всех доступных средств и способов защиты от предъявленного обвинения115. Реализация указанных международных стандартов в российском законодательстве осуществляется путем закрепления в качестве принципиального положения, составляющего содержание общего начала охраны прав и свобод человека и гражданина в уголовном судопроизводстве, обязанности должностного лица органа уголовной юстиции разъяснить обвиняемому его права, обязанности и ответственность, а также обеспечить возможность реализации этих прав (ч. 1 ст. 11 УПК РФ).

Мы полагаем, что основанием приобретения лицом процессуального статуса является вовлечение его в соответствующие правоотношения. Исходя из содержания любого правоотношения (прав и обязанностей субъекта) необходимо структурировать и процессуальный статус его участника. В этой связи позволим себе при анализе статуса обвиняемого исходить из общепринятой структуры такового, а именно: прав, обязанностей и ответственности.

Права обвиняемого детализированы в ч. 4 ст. 47 УПК РФ и могут быть условно разделены на следующие группы:

1) знать, в чем он обвиняется (получить копию постановления о привлечении его в качестве обвиняемого, копию постановления о применении к нему меры пресечения, копию обвинительного заключения, обвинительного акта, обвинительного постановления; знакомиться по окончании предварительного расследования со всеми материалами уголовного дела и выписывать из уголовного дела любые сведения и в любом объеме; снимать копии с материалов уголовного дела, в том числе с помощью технических средств за свой счет и др.);

2) участвовать в доказывании с целью защиты своих процессуальных интересов (возражать против обвинения, давать показания по предъявленному ему обвинению либо отказываться от дачи показаний; представлять доказательства; заявлять ходатайства и отводы; давать показания и объясняться на родном языке или языке, которым владеет; участвовать с разрешения следователя в следственных действиях, проводимых по его ходатайству; ставить вопросы эксперту и др.);

3) пользоваться помощью защитника (право на бесплатную юридическую помощь; иметь свидания с защитником наедине и конфиденциально с момента, предшествующего его первому допросу, без ограничения их числа и продолжительности и др.);

4) на обжалование(приносить жалобы на действия (бездействие) и решения должностного лица, ведущего производство по уголовному делу, и принимать участие в их рассмотрении судом; заявлять ходатайства и отводы; возражать против прекращения уголовного дела по основаниям, предусмотренным УПК РФ; получать копии принесенных по уголовному делу жалоб и представлений и подавать возражения на эти жалобы и представления и др.).

Помимо прав и обеспечивающих их исполнение гарантий, процессуальный статус обвиняемого включает в себя и обязанности. Статья 47 УПК РФ не содержит перечня обязанностей обвиняемого, но анализ других норм УПК РФ, позволяет сделать вывод о наличии следующих обязанностей обвиняемого: 1) не скрываться от дознания, предварительного следствия и суда (п. 1 ч. 1 ст. 97 УПК РФ); не заниматься преступной деятельностью (п. 2 ч. 1 ст. 97 УПК РФ); не угрожать свидетелям, иным участникам уголовного судопроизводства, не уничтожать доказательства, а также не препятствовать иным путем производству по уголовному делу (п. 3 ч. 1 ст. 97 УПК РФ); соблюдать правила поведения, предписываемые избранными мерами пресечения (гл. 13 УПК РФ); являться по вызовам дознавателя, следователя, прокурора или в суд (ч. 2 ст. 112 УПК РФ); в случае перемены места жительства немедленно сообщать об этом (ч. 2 ст. 112 УПК РФ); в случае наложения ареста на имущество соблюдать установленный запрет на распоряжение и пользование арестованным имуществом (ч. 2 ст. 115 УПК РФ); не разглашать данных предварительного расследования без разрешения (ст. 161 УПК РФ); подчиняться вынесенным в соответствии с законом постановлениям следователя об освидетельствовании (ч. 2 ст. 179 УПК РФ), отобрании образцов для экспертного исследования (ст. 202 УПК РФ), помещении в медицинское учреждение для производства экспертизы (ст. 203 УПК РФ); подчиняться законным требованиям прокурора о надлежащем поведении во время обыска (ч. 8 ст. 182 УПК РФ), иных следственных действий, а также иным процессуальным решениям.

Мы полагаем, что логика законодателя в вопросе конструирования процессуального статуса обвиняемого неочевидна, поскольку для иных участников процесса (например, потерпевшего, гражданского истца, свидетеля и т. д.) предусматривается наряду с правами закрепление и обязанностей, а также ответственности за их неисполнение либо ненадлежащее исполнение. На наш взгляд, подобная ситуация влечет за собой трудности в правоприменительной практике.

Думается, что в данном контексте необходимо обратиться к положительному опыту научных достижений конца 60 – начала 70-х гг. Еще В. М. Савицкий и Э. Ф. Куцова предлагали ввести протоколирование факта разъяснения обвиняемому его обязанностей и ответственности за их неисполнение по аналогии со ст. 141 УПК РСФСР (сейчас — ст. 166 УПК РФ)116. В современных условиях это предложение не потеряло актуальности. В частности в практической деятельности до сих пор составляются протоколы разъяснения отдельных прав (например, права на защиту, права на досудебное соглашение о сотрудничестве; протокол о разъяснении условий выбора порядка судопроизводства).

В данной связи мы полагаем, что органы предварительного расследования должны протоколом разъяснять обвиняемому его обязанности, а также ответственность за их невыполнение. Копию этого протокола необходимо вручать под подпись участнику процесса.

Ответственность обвиняемого наступает в случае неисполнения обязанностей или нарушения запретов. Если рассматривать ответственность как любые негативные для обвиняемого последствия, она может выражаться:

• в форме применения к обвиняемому одной из мер пресечения, предусмотренных в гл. 13 УПК РФ (ст. 97, 112 УПК РФ);

• в применении более строгой меры пресечения (ст. 110 УПК РФ);

• в принудительном доставлении обвиняемого к должностному лицу, ведущему производство по уголовному делу (ст. 113 УПК РФ);

• в форме уголовной ответственности по ст. 310, 312 УК РФ;

• в отстранении от участия в следственных действиях.

Понятие «подозреваемый» относится к числу дефиниций, вызывающих наибольшие дискуссии в процессуальной и криминалистической литературе. Думается, что причиной тому является, прежде всего, несовершенство законодательной конструкции рассматриваемого термина. Так, в частности, отходя от принятого для иных участников уголовного процесса алгоритма определения процессуального статуса, законодатель детерминирует фигуру подозреваемого, опираясь на перечисление оснований признания лица таковым. В соответствии с ч. 1 ст. 46 УПК РФ подозреваемым является лицо, в отношении которого: 1) возбуждено уголовное дело; 2) применено задержание в соответствии со ст. 91, 92 УПК РФ; 3) применена мера пресечения до предъявления обвинения в соответствии со ст. 100 УПК РФ; либо лицо, уведомленное о подозрении в совершении преступления в порядке, установленном ст. 223.1 УПК РФ. Совершенно очевидно, что при конструировании рассматриваемой нормы уголовно-процессуального закона за основу были взяты способы появления подозреваемого в уголовном процессе. Если в отношении потерпевшего, свидетеля, гражданского истца, гражданского ответчика законодатель использует детерминирующие признаки, позволяющие наделить лицо тем или иным процессуальным статусом, то в нашем случае подобного подхода не просматривается. Как отмечает А. А. Терегулова, схожая законодательная техника применяется к «близкому» участнику уголовного процесса — обвиняемому117. Однако мы полагаем, что совпадение техники в данном случае носит условный характер, поскольку перечисленные выше основания признания лица обвиняемым в своей основе имеют четко сформулированное в п. 22 ст. 5 УПК РФ понятие «обвинение», чего нельзя сказать в отношении подозреваемого, поскольку термином «подозрение» законодатель в ст. 5 УПК РФ не оперирует. Кроме того, как следует из смысла положений ч. 1 ст. 46 УПК РФ, лицо становится подозреваемым вследствие осуществления в отношении него принудительных мер (задержания либо мер пресечения), в то же время сами эти меры могут быть применены к нему в связи с подозрением в совершении преступления, о чем прямо говорится в ч. 2 ст. 91 УПК РФ и следует из смысла ст. 100 УПК РФ. Таким образом, имеет место логическая ошибка или «круг в определении», который совершенно точно определен Х. Г. Дациевой, указывавшей, что «лицо подвергается мерам процессуального принуждения потому, что оно подозревается в совершении преступления, а подозреваемым становится потому, что задержано или к нему применена мера пресечения»118. На неприемлемость подобной ситуации указывал и И. А. Ретюнских, отмечая, что «законодатель предлагает схему «задержание подозреваемого — подозрение — подозреваемый», что прямо противоречит логике расследования»119.

Думается, что сущность правового статуса подозреваемого как участника уголовного судопроизводства проявляется в совокупности следующих признаков: 1) наличие подозрения в причастности к совершению преступления; 2) подтверждение этого подозрения совокупностью фактических данных; 3) осуществление органами уголовной юстиции определенных действий и принятие процессуальных решений в рамках реализации функции уголовного преследования в отношении этого лица. Мы полагаем, что на законодательном уровне необходимо закрепить два ключевых понятия, унифицирующих правовое регулирование института подозреваемого: подозрение и подозреваемый.

Совокупность прав подозреваемого регламентируется ч. 3 ст. 46 УПК РФ. В их числе право: 1) знать, в чем он подозревается, и получить копию постановления о возбуждении против него уголовного дела, либо копию протокола задержания, либо копию постановления о применении к нему меры пресечения; 2) давать объяснения и показания по поводу имеющегося в отношении него подозрения либо отказаться от дачи объяснений и показаний; 3) пользоваться помощью защитника с момента, предусмотренного п. 2–3.1 ч. 3 ст. 49 УПК РФ, и иметь свидание с ним наедине и конфиденциально до первого допроса подозреваемого; 4) представлять доказательства; 5) заявлять ходатайства и отводы; 6) давать показания и объяснения на родном языке или языке, которым он владеет; 7) пользоваться помощью переводчика бесплатно; 8) знакомиться с протоколами следственных действий, произведенных с его участием, и подавать на них замечания; 9) участвовать с разрешения следователя или дознавателя в следственных действиях, производимых по его ходатайству, ходатайству его защитника либо законного представителя; 10) приносить жалобы на действия (бездействие) и решения суда, прокурора, следователя и дознавателя; 11) защищаться иными средствами и способами, не запрещенными законом.

Следует отметить, что законодатель, удовлетворяя запрос, существовавший в практической деятельности органов уголовной юстиции достаточно длительное время, к числу прав подозреваемого отнес право на один телефонный разговор на русском языке в присутствии лица, ведущего производство по уголовному делу, с целью уведомления близких родственников, родственников или близких лиц о задержании, произведенном в порядке, предусмотренном ст. 91 УПК РФ (ч. 3 ст. 46 УПК РФ в ред. от 30 декабря 2015 г.120).

С одной стороны, ученые-процессуалисты и практические работники оценивают названную совокупность прав как чрезмерную, затрудняющую работу правоохранительных органов. Например, П. С. Ефимычев утверждает, что «широкий объем прав затрудняет достижение основного назначения судопроизводства, поскольку предоставляет виновным лицам возможность уйти от ответственности»121. С другой стороны справедливо указывается на тот факт, что ч. 3 ст. 46 УПК РФ не содержит исчерпывающего перечня прав, закрепленных, в том числе в Конституции РФ, а также в Федеральном законе «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений»122, что характеризует рассматриваемую норму как «произвольную, юридически безграмотную компиляцию прав»123. Последний тезис представляется нам более чем аргументированным в контексте положений ст. 11 УПК РФ, обязывающих должностное лицо, ведущее производство по уголовному делу, разъяснять подозреваемому все права, а не только те, что перечислены в ч. 3 ст. 46 УПК РФ.

Законодательно закрепить в одной норме все права подозреваемого, включая и естественные, конституционные права, равно как и ввести в практику вручение подозреваемому документа, содержащего полное перечисление прав и обязанностей124, вполне возможно и, даже, может быть, целесообразно. Вместе с тем практическую значимость могут иметь лишь те права, реализация которых обеспечена должными процессуальными гарантиями.

Все изложенное выше относительно обязанностей обвиняемого и ответственности за их неисполнение или ненадлежащее исполнение в полной мере, на наш взгляд, применимо и к подозреваемому.

3.3. Потерпевший как участник уголовного судопроизводства. Европейские стандарты в области прав человека и их роль в правовой регламентации статуса потерпевшего

Анализ обширной библиографии вопроса позволяет утверждать, что сущность и содержание категории «потерпевший» является предметом научного интереса, как в уголовном праве, так и в уголовном процессе, и соответствующие исследования зачастую носят параллельный характер. Так, при отсутствии в уголовном законе легального толкования рассматриваемого понятия, специалисты в области материального права при его формулировании делают акцент на наличии у соответствующего лица, охраняемого уголовным законом интереса, который был нарушен в результате совершения преступления. В частности, П. С. Яни указывает, что таковым является лицо, на чьи охраняемые уголовным законом блага — «жизнь, здоровье, честь и достоинство, а также политические, трудовые, имущественные и другие права и свободы было направлено преступное посягательство»125. Фактическое причинение вреда как неотъемлемый признак уголовно-правовой характеристики потерпевшего называют И. А. Фаргиев и Д. Б. Булгаков, указывая при этом, что пострадавший является субъектом уголовно-правовых отношений в тех случаях, когда ему причинен физический, имущественный, моральный, а равно предусмотренный Уголовным кодексом иной вред, входящий в преступные последствия деяния, совершаемого виновным126. Компромиссное определение, сочетающее в себе факты нарушения прав и причинения вреда, предложил А. В. Сумачев, определяющий потерпевшего в уголовном праве как «...лицо, которому посредством нарушения его охраняемых уголовным законом прав непосредственно причинены моральный, физический, имущественный вред, эмоциональные страдания или имело место существенное ущемление основных прав и свобод такого лица в результате вредопричиняющего деяния, предусмотренного уголовным законом, либо создана реальная возможность причинения указанного вреда в результате покушения (приготовления) на преступление»127. Как следует из приведенных выше трактовок понятия «потерпевший», с точки зрения его уголовно-правового содержания можно выделить два детерминирующих признака: 1) это лицо, обладающее законными интересами, составляющими объект уголовно-правовой охраны; 2) наличие реального либо потенциального вреда, причиненного преступлением. Именно последний из названных признаков берется за основу при обосновании тезиса о приоритете материально-правового определения фигуры потерпевшего. В этом смысле показательна позиция Г. П. Новоселова, который указывает, что о наличии преступного вреда можно судить только с позиций норм уголовного права, а, следовательно, потерпевший от преступления в изначальном своем смысле есть понятие именно уголовно-правовое, а не процессуальное128.

Не оспаривая данного тезиса, отметим, что легальное толкование понятия «потерпевший» содержится именно в уголовно-процессуальном законе, который определяет его как физическое лицо, которому преступлением причинен физический, имущественный, моральный вред, а также юридическое лицо в случае причинения преступлением вреда его имуществу и деловой репутации (ч. 1 ст. 42 УПК РФ). Кроме того, законодатель подчеркивает, что процессуальный статус потерпевшего лицо приобретает с момента вынесения постановления о признании его таковым. В этой связи представляется аргументированной позиция тех ученых-процессуалистов, которые утверждают, что рассматриваемая дефиниция имеет двуединую природу — материальную и процессуальную129. При этом достаточно сложно говорить о том, какая из них первична. Так, материальным основанием для признания лица потерпевшим является факт причинения физического, имущественного и морального вреда в результате совершения преступления. Процессуальным основанием — вынесение статусного акта должностным лицом, ведущим производство по уголовному делу.

Общая мировая тенденция к интеграции правового поля, в том числе и в области уголовного судопроизводства предопределяет необходимость исследования вопросов, касающихся уровня защиты прав и свобод гражданина, пострадавшего в результате совершения преступления, в европейском законодательстве и соответствия отечественных норм действующим в этой сфере стандартам.

Уголовно-процессуальное право как публичная отрасль своей задачей имеет не только уголовное преследование и наказание лиц, виновных в совершении преступления, но и защиту прав и законных интересов жертв преступной деятельности130. В соответствии c положениями Декларации основных принципов правосудия для жертв преступлений и злоупотреблений властью от 29 ноября 1985 г. (далее — Декларация) потерпевшим лицо признается независимо от наличия родственных связей c правонарушителем, непосредственного либо опосредованного причинения вреда. В последнем случае права жертвы имеют близкие родственники или иждивенцы, a также лица, которым был причинен ущерб при попытке оказать помощь жертвам, находящимся в бедственном положении, или предотвратить виктимизацию. Следует отметить, что толкование понятия «потерпевший» в международном праве значительно шире, нежели в действующем уголовно-процессуальном законодательстве, где, как уже было отмечено, потерпевшим признается лицо, которому вред причинен непосредственно преступлением, a в случае его смерти — его близкий родственник или близкое лицо, а при их отсутствии или невозможности их участия в уголовном судопроизводстве — один из родственников (ч. 1, 8 ст. 42 УПК РФ).

В соответствии c положениями названной Декларации права жертвы предоставляются независимо от расы, пола, возраста, вероисповедания, национальности, политических или иных взглядов, культурных убеждений или практики, имущественного, сословного или семейного положения, этнического или социального происхождения и нетрудоспособности. Можно констатировать имплементацию данного положения в российское законодательство на уровне Основного закона как неотъемлемого общеправового принципа равенства граждан по обозначенным выше признакам.

К числу основных прав потерпевших, закрепленных в п. 4–7 Декларации относятся: доступ к правосудию и компенсация нанесенного ущерба. Рассмотрим их более подробно.

Принцип беспрепятственного доступа к правосудию был признан на международном уровне еще во Всеобщей декларации прав и свобод человека 1948 года, где в ст. 10 закреплено, что: «каждый человек для определения его прав и обязанностей и для установления обоснованности предъявленного ему уголовного обвинения имеет право на основе полного равенства на то, чтобы его дело было рассмотрено гласно и с соблюдением всех требований справедливости независимым и беспристрастным судом»131. Несколько позднее в ст. 14 Всеобщего пакта о гражданских и политических правах 1966 г. было уточнено, что в контексте реализации названного права судебная власть должна быть независимой и беспристрастной, a судебные органы — создаваться на основании закона132. Аналогичное положение закреплено в ст. 6 Европейской конвенции о защите прав и основных свобод, где констатируется, что каждому индивиду принадлежит право на справедливое публичное разбирательство дела в разумный срок независимым судом, созданным на основе закона133. C учетом абстрактного содержания базовых международно-правовых актов, толкование права на доступ к правосудию осуществлено в решениях Европейского суда по правам человека. В частности, из ст. 6 Европейской конвенции о защите прав и основных свобод была выведена так называемая «скрытая норма» — право на доступ к правосудию, т. е. право на обращение в суд по гражданским и уголовным делам, которое рассматривается как процессуальная гарантия в рамках судебного процесса, без которой невозможно реализовать право на судебную защиту и исполнение судебного решения134.

Как следует из анализа практики рассмотрения Европейским судом по правам человека уголовных дел, основные проблемы национального законодательства заключаются в отказе потерпевшим в праве защищать свои интересы в судебной порядке, a также сложностями процессуального механизма реализации названного права. Применение положений ст. 6 Европейской конвенции о защите прав и основных свобод заключается в нескольких принципиальных положениях:

• справедливость, публичность и динамизм судопроизводства лишены смысла при отсутствии судебного разбирательства, следовательно, право доступа к правосудию является одним из неотъемлемых составляющих права, гарантированного п. 1 ст. 6 Конвенции135;

• ст. 6 Конвенции должна толковаться как возможность инициирования судебного разбирательства в случае спора о гражданских правах и обязанностях136;

• право на судебную защиту распространяется на все процессуальные действия, подразумевающие применение публичного права, если они имеют значение для гражданских прав и обязанностей137;

• государство не может ограничить или отменить судебный контроль в определенных сферах или в отношении определенных категорий лиц138;

• ст. 6 Конвенции гарантирует право на доступ к суду и на судебное разрешение спора с учетом как вопросов факта, так и вопросов права, следовательно, доступ в ту или иную судебную инстанцию должен быть не только формальным, но и реальным139.

Из вышеизложенного, на наш взгляд, следует вывод о том, что выполнение Российской Федерацией обязательств, принятых на себя в соответствии c Европейской конвенцией о защите прав и основных свобод предполагает наличие у государства обязанности не только устранять препятствия для реализации потерпевшим права на доступ к правосудию, но и совершать определенные позитивные действия по созданию соответствующих процессуальных механизмов.

Здесь необходимо обозначить некоторые положения Основного закона, которые транспонируют положения Европейской конвенцией о защите прав и основных свобод в российскую правовую систему. Так, целеполагающими принципами в области защиты прав и свобод человека являются нормы Конституции РФ о том, что: Россия — правовое, социальное государство (ст. 1, 7), что человек, его права и свободы являются высшей ценностью, их признание, соблюдение и защита — обязанность государства (ст. 2), что права и свободы человека обеспечиваются правосудием (ст. 18).

Реализация названных начал в контексте судебной защиты предписывается ст. 46 Конституции РФ, не допускающей ограничений соответствующего права. Немаловажное значение имеет и ст. 52 Конституции РФ, которая выделяет доступ к правосудию в качестве права гражданина, пострадавшего, в частности, от преступного посягательства. В уголовно-процессуальном законодательстве право потерпевшего на доступ к правосудию закрепляется в нескольких нормах УПК РФ: в качестве общего назначения уголовного судопроизводства (ч. 1 ст. 6); в качестве общеправового принципа охраны прав и свобод человека (ст. 11); в праве потерпевшего на участие в уголовном преследовании (ст. 22); как самостоятельный элемент процессуального статуса потерпевшего (ст. 42); в наделении потерпевшего правом обжалования действий и решений должностного лица, ведущего производство по уголовному делу (ст. 19);

Право на компенсацию причиненного преступлением ущерба, как уже было отмечено, также является неотъемлемым правом потерпевшего, признанным на международном уровне. Декларация предусматривает несколько форм такового, a именно:

• реституцию, которая в соответствии c п. 8–11 представляет собой возврат собственности или выплату за причиненный вред или ущерб, возмещение расходов, понесенных в результате виктимизации, предоставление услуг и восстановление в правах;

• компенсацию, т. е. денежную выплату, соответствующую тяжести телесных повреждений или иного физического вреда, a также выплату иждивенцам лиц, которые умерли или стали физически или психически недееспособными в результате такой виктимизации (п. 12–13);

• социальную помощь, предоставляемую различными правительственными, добровольными, общинными и местными организациями (п. 14–17).

Имущественные интересы жертвы преступления должны быть защищены на всех стадиях уголовного судопроизводства, что подчеркивается в Рекомендации Комитета министров Совета Европы от 28 июня 1985 г. «Относительно положения потерпевшего в рамках уголовного права и процесса»140. В частности в национальном законодательстве должно предусматриваться положение, согласно которому компенсация устанавливается либо в виде уголовной санкции, либо в виде меры, заменяющей уголовную санкцию, или может назначаться в добавление к уголовной санкции. Судам при вынесении приговора, в соответствии c п. 15 Рекомендации, необходимо учитывать материальное положение потерпевшего, добровольность возмещения и иные субъективные факторы. В случаях, когда перед судом открываются возможности включить сопутствующие финансовые условия в решение об отложенном или отсроченном приговоре, в судебном решении об условно-досрочном освобождении или любой другой мере наказания, большое внимание следует уделять среди прочих условий компенсации потерпевшему со стороны правонарушителя (п. 17 Рекомендации).

Как следует из анализа решений Международного уголовного суда, защита прав потерпевших признается приоритетным направлением в деятельности органов уголовной юстиции. В Основных принципах и руководящих положениях, касающихся права на правовую защиту и возмещение ущерба для жертв грубых нарушений международных норм в области прав человека и серьезных нарушений международного гуманитарного права от 25 июня 2005 г.141 императивно установлено, что государства обязаны обеспечить соответствие своего национального законодательства их международно-правовым обязательствам посредством обеспечения и предоставления адекватных, эффективных, быстрых и надлежащих средств правовой защиты в ходе юридических и административных процедур жертвам преступлений, включая возмещение ущерба. При этом соответствующие нормы национального законодательства должны соответствовать общей мировой тенденции упрощения и ускорения уголовного процесса.

Экстраполируя приведенные компенсаторные механизмы, выработанные международным сообществом для защиты интересов жертв преступлений, на российское уголовно-процессуальное законодательство, выделим несколько гарантий компенсации причиненного преступлением вреда:

• институт гражданского иска в уголовном судопроизводстве (ст. 44 УПК РФ);

• наличие такого основания прекращения уголовного дела и уголовного преследования как деятельное раскаяние (ст. 75 УК РФ);

• возможность примирения сторон, условием которого является добровольное возмещение потерпевшему причиненного вреда (ст. 25 УПК РФ);

• наличие конфискации как средства гарантирующего возмещения причиненного ущерба (ст. 104.3 УК РФ).

В настоящее время наметилась общая тенденция реформирования законодательства в части усиления гарантий прав потерпевших. Наиболее показательны в этом смысле решения Европейского союза. Например, в 2011 г. была принята дорожная карта142, обеспечивающая поэтапное введение единых минимальных стандартов прав потерпевших на территории всех государств, входящих в его состав. В числе первоочередных мер названный документ упоминает:

• трансформацию процессуальных процедур в направлении повышения гарантий уважения чести, достоинства, личной и психологической неприкосновенности, неприкосновенности частной жизни потерпевшего в уголовном процессе;

• повышение эффективности механизмов, обеспечивающих доступность правосудия;

• принятия комплекса мер по недопущению повторной виктимизации лица;

• расширение языкового спектра судебной власти, в том числе и использование услуг переводчиков;

• повышения уровня открытости национальных судов и информированности населения об их деятельности;

• повышения уровня гарантий несовершеннолетних потерпевших;

• развитие системы альтернативных способов урегулирования уголовно-правовых конфликтов, включая процедуры медиации.

Совершенствование российского законодательства находится в русле общей мировой тенденции. Не вдаваясь в анализ многочисленных изменений и дополнений в УПК РФ, касающихся в том числе и процессуального статуса потерпевшего, хотелось бы остановиться только на одном нормативном акте, имеющем принципиальное значение. Это Федеральный закон от 28 декабря 2013 г. № 432-ФЗ143, который: 1) расширяет информативные возможности потерпевшего на ознакомление c и получение копий процессуальных актов, непосредственно затрагивающих его интересы (например, постановлений о возбуждении уголовного дела, о признании его потерпевшим, об отказе в избрании в отношении обвиняемого меры пресечения в виде заключения под стражу, о прекращении уголовного дела, о приостановлении производства по уголовному делу, о направлении уголовного дела по подсудности, о назначении предварительного слушания, судебного заседания и т. д.); 2) в рамках общей тенденции к упрощению процессуальной формы предварительного расследования (сокращенное дознание), a также судебного разбирательства (особый порядок принятия судебного решения при согласии обвиняемого c предъявленным обвинением) предоставляет потерпевшему право возражать против постановления приговора без проведения судебного разбирательства в общем порядке; 3) уточняет круг лиц, которые могут быть признаны потерпевшими; 4) вводит дополнительные гарантии защиты прав и законных интересов несовершеннолетних потерпевших, в том числе и при производстве следственных действий c их участием (обязательное участие адвоката в качестве представителя потерпевшего, не достигшего возраста шестнадцати лет, в отношении которого совершено преступление против половой неприкосновенности; возможность отстранения законного представителя несовершеннолетнего от участия в деле, если имеются основания полагать, что его действия наносят ущерб интересам несовершеннолетнего потерпевшего и т. д.); 5) регламентирует обязанность должностного лица, ведущего производство по уголовному делу, принять меры, направленные на обеспечение возмещения имущественного вреда, причиненного потерпевшему (установление имущества подозреваемого, обвиняемого либо иных лиц, которые в соответствии с законодательством РФ несут ответственность за вред, причиненный подозреваемым, обвиняемым, стоимость которого обеспечивает возмещение причиненного имущественного вреда, a также наложение ареста на данное имущество).

3.4. Особенности процессуального статуса несовершеннолетнего потерпевшего

Отнесение несовершеннолетних к числу специальных субъектов права, в том числе и уголовно-процессуального, обусловлено их личностными особенностями. С недавнего времени в юридический лексикон было введено понятие «дружественное ребенку правосудие»144, которое понимается как система судопроизводства, которая гарантирует защиту и эффективное обеспечение прав ребенка с учетом возраста, степени зрелости ребенка и понимания им обстоятельств дела.

Формой реализации концепции гуманного правосудия и индивидуализации подхода к несовершеннолетним, на наш взгляд, выступает обособленная модель производства по уголовным делам, где они вовлечены в процесс либо на стороне защиты, либо на стороне обвинения. Если говорить о несовершеннолетних обвиняемых (подозреваемых), то указанная модель достаточно четко обособлена в гл. 50 УПК РФ. В частности, применительно к предмету доказывания, который выражает сущность и содержание всей познавательной деятельности по данной категории уголовных дел, положения ст. 73 УПК РФ, дополнены предписаниями ст. 421 УПК РФ в части обязательности установления: 1) возраста несовершеннолетнего; 2) условий жизни и воспитания несовершеннолетнего, уровня психического развития и иных особенностей его личности; 3) влияния на несовершеннолетнего старших по возрасту лиц. Кроме того, в соответствии с п. 44 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 1 февраля 2011 г. № 1 «О судебной практике применения законодательства, регламентирующего особенности уголовной ответственности и наказания несовершеннолетних»145 (далее — постановление № 1), в целях повышения воспитательного воздействия судебных процессов, при производстве по каждому уголовному делу в отношении несовершеннолетнего надлежит устанавливать причины и условия, способствовавшие совершению преступления.

Видимо, наличие обособленной формы производства по уголовным делам в отношении несовершеннолетних явилось причиной наибольшей востребованности в доктрине уголовного процесса, вопросов, касающихся правового положения несовершеннолетних обвиняемых (подозреваемых), в то время как статус несовершеннолетних потерпевших, по справедливому замечанию Е. В. Марковичевой, отличается противоречивостью и неопределенностью146. Однако, на наш взгляд, нельзя отрицать того факта, что возрастные особенности остаются неизменными независимо от того, является ли несовершеннолетний жертвой либо лицом, совершившим преступление. Отметим некоторые из них.

Во-первых, подростковый возраст характеризуется наличием скрытого или явного протеста против контроля со стороны взрослых и возрастающим стремлением к самостоятельности. Борьба несовершеннолетнего за личную свободу порождает издержки и риски в форме поступков, которые зачастую носят деструктивный характер по отношению к взрослым, обществу, подростковой группе, а нередко — и к самому себе. Кроме того, к подростку в современных условиях предъявляются достаточно высокие требования. Ориентировка общества на быстрое получение результата, культ материальных ценностей, конкуренция создают такие условия для развития подростка, в которых он гораздо раньше «взрослеет», его материальные потребности превосходят имеющиеся возможности, что влечет за собой негативные последствия, в том числе возможную виктимизацию. Как справедливо отмечает М. Мид, особенности системы образования, отсутствие инфраструктуры для постепенной интеграции подростка в социально-экономические отношения мешают им плавно занять взрослую позицию147. Противоположной стороной названного процесса является отставание в психическом развитии от физического возраста несовершеннолетнего, которое психологи рассматривают в качестве формы протеста на социальные условия взросления, не исключая при этом физиологических факторов148.

Во-вторых, зачастую в подростковом возрасте возникают конфликты в сфере межличностных отношений, что является причиной их агрессивного поведения. Нельзя не учитывать и факт сексуального созревания, которое вызывает психические срывы, острые эмоциональные реакции в ситуации утраты близких отношений с лицом противоположного пола. Дабы привлечь к себе внимание подростки способны совершать экстравагантные поступки, в том числе и противоправные, a также становиться жертвой таковых.

В-третьих, основным элементом социума у подростка является семья, в которой он усваивает ту или иную модель поведения в различных ситуациях, в том числе и в конфликтных, что впоследствии формирует его поведение во «внешних» отношениях. Кроме того, криминологи в качестве основной причины преступности несовершеннолетних выделяют негативные процессы в семье, когда подростку в кризисной ситуации близкие люди не оказывают помощи, не контролируют его поведение, не заботятся о нем. Зачастую в подобных случаях несовершеннолетний находит аналог данного социума в другом месте, не исключая и маргинальные группы, где оказывается вовлеченным в совершение преступления либо потерпевшим от преступного посягательства. С вопросами семейного неблагополучия тесно связаны проблемы образования несовершеннолетних, которое играет решающую роль в определении воспитательных и педагогических мер, призванных воздействовать на подрастающее поколение149.

Все названные выше особенности подросткового возраста предопределяют необходимость по каждому уголовному делу, где участником процесса является несовершеннолетний, принимать во внимание особенности его физического и психического здоровья, характера, вредные привычки, обстоятельства, травмировавшие психику несовершеннолетнего, степень податливости влияниям, степень конфликтности и т. д.

В специальной литературе существует общий подход, в соответствии c которым права несовершеннолетних потерпевших нуждаются в такой же защите и таком же уровне гарантированности, что и права несовершеннолетних обвиняемых (подозреваемых)150. Это обусловлено, как уже было отмечено, единством причин, по которым такие лица, вовлеченные в орбиту уголовного судопроизводства, относятся к числу специальных субъектов c названными выше психофизиологическими и социальными особенностями, обусловливающими неспособность самостоятельно надлежащим образом защищать свои права и законные интересы.

Частично проблема повышения уровня правовой защищенности несовершеннолетних потерпевших была решена c принятием ФЗ от 28 декабря 2013 г. № 432-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации в целях совершенствования прав потерпевших в уголовном судопроизводстве». Общие положения ст. 42 УПК РФ, регламентирующие статус потерпевшего без учета его возрастных особенностей были дополнены положениями, касающимися:

1) обязательного участия адвоката-представителя по уголовным делам о преступлениях против половой неприкосновенности несовершеннолетнего, не достигшего возраста шестнадцати лет (ч. 2.1);

2) отстранения законного представителя несовершеннолетнего потерпевшего, если имеются основания полагать, что его действия наносят ущерб интересам представляемого лица (ч. 2.2).

Кроме того, названный нормативный акт определил особенности производства следственных действий, проводимых c участием несовершеннолетнего потерпевшего. Так, в соответствии c положениями ст. 191 УПК РФ, допрос, очная ставка, опознание и проверка показаний с участием несовершеннолетнего потерпевшего, не достигшего возраста шестнадцати лет либо достигшего этого возраста, но страдающего психическим расстройством или отстающего в психическом развитии, проводятся c обязательным участием педагога или психолога. Установлены временные границы производства названных следственных действий, которые зависят от возраста несовершеннолетнего (до семи лет — не более 30 минут без перерыва; в общей сложности — не более одного часа; от семи до четырнадцати лет — не более одного часа, а в общей сложности — не более двух часов; старше четырнадцати лет — не более двух часов, а в общей сложности — не более четырех часов в день). При этом законному представителю предоставлено право присутствовать при производстве следственных действий151. В качестве дополнительной гарантии защиты прав и законных интересов несовершеннолетнего потерпевшего законодатель предусматривает возможность недопуска к участию в допросе законного представителя или представителя, если, по мнению следователя, это противоречит интересам потерпевшего и при условии обеспечения несовершеннолетнего другим законным представителем (ч. 3 ст. 191 УПК РФ). Кроме того, применение технических средств фиксации хода и результатов следственных действий c участием несовершеннолетнего потерпевшего является обязательным, за исключением случаев, когда он либо его законный представитель против этого возражают (ч. 5 ст. 191 УПК РФ). Впоследствии в судебном заседании оглашение показаний несовершеннолетнего потерпевшего, a также демонстрация фотографических негативов и снимков, диапозитивов, сделанных в ходе допросов, воспроизведение аудио- и видеозаписи, киносъемки допросов осуществляются в его отсутствие без проведения повторного допроса в зале суда. Это правило имеет диспозитивный характер, поскольку закон допускает возможность непосредственного допроса судом несовершеннолетнего потерпевшего при наличии об этом мотивированного решения, принятого по ходатайству сторон либо по инициативе суда (ч. 6 ст. 281 УПК РФ).

Несмотря на очевидную значимость внесенных в уголовно-процессуальный закон изменений и дополнений, остается нерешенным целый ряд вопросов, возникающих в следственно-судебной практике при работе c несовершеннолетними потерпевшими. Обозначим некоторые из них.

Во-первых, не оспаривая ценность института законного представительства (представительства), введенного в императивном порядке c целью защиты интересов несовершеннолетних, конкретизация субъектного состава лиц, наделенных правом отстаивать права и интересы указанных доверителей, осталась за рамками правового регулирования. Так, в соответствии со ст. 45 УПК РФ представителями могут быть законные представители, близкие родственники, адвокаты, при этом перечень законных представителей конкретизирован в п. 12 ст. 5 УПК РФ: родители, усыновители, опекуны или попечители несовершеннолетнего подозреваемого, обвиняемого либо потерпевшего, представители учреждений или организаций, на попечении которых находится несовершеннолетний подозреваемый, обвиняемый либо потерпевший, органы опеки и попечительства, a перечень близких родственников — в п. 4 ст. 5 УПК РФ: супруг, супруга, родители, усыновители, родные братья и сестры, дедушка, бабушка, внуки. Если следовать логике законодателя, то можно сделать вывод о том, что законный представитель, отстраненный от участия в деле в случае нанесения ущерба интересам представляемого лица (ч. 2.2 ст. 45; ч. 3 ст. 191 УПК РФ), заменяется другим. Подобные ситуации возникают в маргинальных семьях, где зачастую несовершеннолетний вовлекается в распитие спиртных напитков, употребление наркотических веществ, может стать жертвой семейного насилия и т. д. В следственной практике при этом возникают ситуации, когда ни один из законных представителей по названным причинам не может быть привлечен к участию в уголовном процессе, a несовершеннолетний не состоит на попечении каких-либо органов и учреждений. В этих условиях обеспечить соблюдение названных выше предписаний уголовно-процессуального закона, в том числе и в части производства следственных действий, представляется затруднительным. Мы позволим себе солидаризироваться c позицией тех ученых-процессуалистов, которые предлагают расширить круг представителей несовершеннолетнего за счет включения в него близких лиц, а при их отсутствии или невозможности их участия в уголовном судопроизводстве — одного из родственников152.

Во-вторых, в соответствии c ч. 2.1 ст. 45 УПК РФ участие адвоката-представителя несовершеннолетнего потерпевшего, не достигшего возраста 16 лет, в отношении которого совершено преступление против половой неприкосновенности, обеспечивается следователем лишь при наличии ходатайства законного представителя. Думается, что обеспечение потерпевшего профессиональной юридической помощью в данном случае не должно ставиться в зависимость от наличия либо отсутствия просьбы об этом, процессуально оформленной в виде ходатайства, a также от категории уголовного дела. Нельзя в данном случае не учитывать того факта, что законные представители могут отказаться от помощи адвоката по материальным соображениям. Кроме того, в силу обозначенных выше возрастных и психофизиологических особенностей несовершеннолетних потерпевших они могут нуждаться в помощи адвоката независимо от преступного посягательства.

В-третьих, до сих пор остается нерешенным вопрос о процессуальном статусе педагога и психолога, привлекаемых к участию в производстве по уголовному делу в качестве специалистов, в случае c несовершеннолетними потерпевшими — в качестве лиц, чье присутствие при производстве следственных действий является обязательным. Как следует из анализа положений ст. 191 УПК РФ, приведенного выше, императивное требование о привлечении специалиста распространяется только на несовершеннолетних, не достигших 16-летнего возраста, либо достигших его, но страдающих психическим расстройством или отстающих в психическом развитии. Следовательно, для лиц старше 16 лет названное требование носит факультативный характер. Кроме того, ФЗ от 28.12.2013 г. № 432-ФЗ оставил без внимания совокупность прав и обязанностей специалиста в области возрастной и педагогической психологии, лишь обозначив его в качестве участника следственных действий, в то время как применительно к участию данных лиц при производстве по уголовным делам о преступлениях, совершенных несовершеннолетними, они наделяются специальными правами, предусмотренными ч. 5 ст. 425 УПК РФ. Остается открытым вопрос, достаточно давно поднимавшийся в специальной литературе: насколько обязательно для следователя (дознавателя) мнение специалиста-педагога или психолога. В настоящее время это оставлено на усмотрение лица, ведущего производство по уголовному делу.

В-четвертых, регламентируя процессуальные обязанности потерпевшего и ответственность за их неисполнение либо ненадлежащее исполнение (ч. 5, 6 ст. 42 УПК РФ), законодатель не выделяет специфику их реализации несовершеннолетними потерпевшими, хотя таковая очевидно имеется. В соответствии c ч. 6 ст. 113 УПК РФ неявка потерпевшего, не достигшего возраста 14 лет, не влечет за собой привода. Кроме того, несовершеннолетние до 16 лет не подлежат уголовной ответственности за отказ от дачи показаний и дачу заведомо ложных показаний, a следовательно, не предупреждаются о таковой, им в рекомендательной форме разъясняется необходимость говорить правду при производстве вербальных следственных действий (ч. 2 ст. 191 УПК РФ). Остается непонятной позиция законодателя о возможности наложения денежного взыскания на несовершеннолетнего, поскольку ст. 118 УПК РФ не содержит соответствующего изъятия из общего порядка применения судом данной меры принуждения. Совершенно очевидно, что эффективность штраф будет иметь лишь в том случае, когда несовершеннолетний потерпевший имеет самостоятельный заработок, иначе — это дополнительное финансовое бремя для законных представителей.

Таким образом, представляется возможным констатировать, что процессуальный статус несовершеннолетнего нуждается в дальнейшем совершенствовании, целью которого является обеспечение и защита, прежде всего конституционных прав на: свободу и личную неприкосновенность; неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну, защиту своей чести и доброго имени; представительство со стороны родителей либо со стороны иных законных представителей; получение квалифицированной юридической помощи, а также право пользоваться помощью адвоката; не свидетельствовать против себя самого, своего супруга и близких родственников; государственную защиту его интересов и доступ к правосудию, в том числе право на компенсацию причиненного ущерба.

3.5. Механизм реализации функции защиты в состязательной конструкции уголовного процесса

Сторона защиты законодательно оформилась с введением состязательной конструкции уголовного процесса в УПК РФ. В соответствии с п. 46 ст. 5 УПК РФ ее субъектный состав включает в себя: обвиняемого, его законного представителя, защитника, гражданского ответчика, его законного представителя и представителя. В специальной литературе содержание ее деятельности трактуется различным образом. Например, достаточно устойчивой тенденцией является разделение защиты на формальную и материальную, что было предложено еще И. Я. Фойницким153. Материальная защита предполагает процессуальные правила, составляющее в настоящее время содержание принципа обеспечения права на защиту. Формальная защита трактуется как предоставление подозреваемому (обвиняемому) возможности отстаивать интересы с помощью квалифицированного юриста. Унифицированный подход был предложен М. С. Строговичем, который рассматривал защиту исключительно как функцию, определяя ее содержание совокупностью действий, направленных на опровержение обвинения, на установление невиновности обвиняемого или на смягчение его ответственности154.

Аналогичный подход прослеживается в исследованиях тех ученых-процессуалистов, которые детерминируют защиту как совокупность последовательных действий определенной направленности, которая регламентируется ст. 6 УПК РФ, т. е. защитой личности от незаконного и необоснованного обвинения, осуждения, ограничения ее прав и свобод155. С. М. Даровских, дополняет указанное определение акцентом на наличие легальной формулы реализации функции защиты — использование всех указанных в законе средств и способов для выявления обстоятельств, оправдывающих обвиняемого или смягчающих, либо исключающих его ответственность, и для охраны законных интересов, как обвиняемого, так и гражданского ответчика156.

Приведенные выше трактовки понятия «защита», на наш взгляд, позволяют сделать один важный с методологической точки зрения вывод — защита не является функцией, производной от функции обвинения, она существует в связи и одновременно с ней. Основанием обеих процессуальных функций является материальный тезис — обвинение, который трактуется с двух противоположных позиций, вследствие чего отношения между ними имеют характер противостояния и противодействия.

Следует обратить внимание на то, что в уголовно-процессуальной науке иногда либо отождествляют функцию и процессуальный статус, либо выводят функцию защиты из статуса защитника и подзащитного. Некоторые ученые указывают на то, что функция защиты как деятельность состоит в «формулировании и отстаивании вывода о том, что обвиняемый и подозреваемый не совершали преступления, либо о том, что деяние и лицо, его совершившее, не столь опасны, как утверждают участники процесса со стороны обвинения»157. Приведенная позиция представляется нам небезупречной. Любое действие защитника, направленное на оказание юридической помощи, имеет собственную цель. При обозначенном подходе, каждое из названных действий может сформировать самостоятельную функцию, что не очень логично, поскольку конкретное действие — не есть отдельное направление деятельности. Иное видение представляется чрезмерным упрощением данного вопроса. Мы полагаем, что функция защиты представляет собой многоаспектную деятельность, выражающуюся в: 1) защите от обвинения (подозрения); 2) защите прав и охраняемых законом интересов подозреваемого (обвиняемого); 3) возражении против гражданского иска; 4) содействии обвиняемого уголовному судопроизводству.

Функция защиты реализуется на всех стадиях уголовного судопроизводства, по мере продвижения уголовного дела. В то же время объем нормативных и практических возможностей у стороны защиты различен. Вся совокупность приемов и способов защиты в специальной литературе классифицируется на: общие, специальные и индивидуальные158. К первым принято относить: представление доказательств; заявление ходатайств и отводов; ознакомление с материалами уголовного дела; принесение жалоб на действия (бездействие) и решения дознавателя, следователя, прокурора и суда и участие в их рассмотрении судом; участие в судебном разбирательстве уголовного дела в судах первой (апелляционной, кассационной) инстанции и др. К числу специальных средств и способов защиты относят: свидание защитника со своим подзащитным наедине и конфиденциально; присутствие при предъявлении обвинения, допросе подзащитного и при производстве других следственных действий, внесение замечаний по поводу правильности и полноты записей в оформляемых при этом протоколах; участие в рассмотрении судом вопроса об избрании в отношении его меры пресечения и др. Индивидуальными средствами защиты для обвиняемого являются: определение своего отношения к обвинению, дача по нему объяснения; право иметь защитника; право подписывать соответствующие процессуальные документы и др.

С точки зрения механизма реализации функции защиты, достаточно серьезную практическую проблему представляет собой участие защитника в доказывании. Правовая природа такого несколько иная, нежели у субъектов, обладающих властными полномочиями, поскольку основана на положениях, составляющих содержание принципа презумпции невиновности (ст. 49 Конституции РФ, ст. 14 УПК РФ), а также — конституционной обязанности оказывать доверителю квалифицированную юридическую помощь (ст. 48 Конституции РФ). Из этого вытекает и возложение законодателем бремени доказывания на должностных лиц, ведущих производство по уголовному делу, которое, как уже было отмечено включает в себя установление не только фактических обстоятельств совершения преступления и причастности конкретного лица к его совершению, но и иных фактических обстоятельств, имеющих значение для правильного разрешения уголовного дела судом (ч. 2 ст. 14 УПК РФ). Именно по этой причине, на наш взгляд, преждевременно говорить о наличии в законодательстве «параллельного адвокатского расследования»159, имея в виду также и тот факт, что расследование, согласно закону, деятельность публичная, сопряженная с реализацией властных полномочий, которых у адвоката-защитника нет. Как справедливо отмечает Л. А. Воскобитова, в настоящее время действует важное процессуальное правило: следователь и обвинитель, а также суд не могут обосновать вывод о виновности лица тем, что защита не предоставила соответствующих оправдывающих доказательств160. Своеобразие процессуального положения адвоката-защитника в существующей законодательной конструкции функционального распределения целей и задач сторон заключается в том, что он противостоит стороне обвинения независимо от того, какой объем познавательной деятельности выполняет сторона обвинения. Все, что защитник устанавливает самостоятельно по делу, с одной стороны — не является информацией, сразу же приобретающей значение доказательства, с другой — такая информация подлежит обязательной процессуальной проверке лицом, ведущим производство по делу. Следователь (дознаватель) обязан: 1) принимать и фиксировать в материалах дела такую информацию; 2) проводить соответствующие процессуальные действия для ее проверки и процессуального закрепления; 3) давать указанным сведениям объективную и обоснованную оценку, что отражается в процессуальных решениях. Во взаимосвязи с изложенным, на наш взгляд, находится такой немаловажный теоретический вопрос как разработка и законодательное закрепление понятий «доказательства защиты» и «доказательства обвинения»161. Наметившаяся в теории доказывания тенденция выделения новой классификационной группы имеет практическое значение для реализации адвокатом права на участие в доказывании162. При этом предлагаемая классификация не дублирует уже имеющееся деление на обвинительные и оправдательные доказательства, поскольку не связана с содержанием и значением сообщаемой информации, а опосредует функциональную роль доказательств, т. е. порядок их исследования судом. Необходимо отметить, что определенные законодательные предпосылки приведенной классификации уже существуют. Например, указание, содержащиеся в п. 5 и 6 ч. 1 ст. 220 УПК РФ, о необходимости в обвинительном заключении указывать перечень доказательств, «подтверждающих обвинение» и «на которые ссылается защита»; определяя последовательность представления доказательств в ч. 2 ст. 274 УПК РФ, законодатель указывает, что первой представляет доказательства сторона обвинения, а после — исследуются «доказательства, представленные стороной защиты»; согласно ч. 3 ст. 278 УПК РФ при допросе свидетеля в суде первой задает вопросы та сторона, по ходатайству которой он вызван в судебное заседание. Полагаем, что приведенные положения уголовно-процессуального закона позволяют сформулировать понятие «доказательства защиты», то есть доказательства, обнаруженные и представленные стороной защиты в досудебном производстве, указанные в обвинительной заключении (обвинительном акте или обвинительном постановлении), а также предоставленные стороной защиты непосредственно в судебном заседании.

Выделение новой классификационной группы доказательств существенным образом влияет на механизм реализации функции защиты. В настоящее время имеется ряд серьезных проблем, не нашедших законодательного регулирования. Если мы вводим в лексикон законодателя понятие «доказательства защиты», то вновь возникает вопрос, который неоднократно обсуждался на страницах периодической печати, о порядке собирания доказательств защитником. В этой части правовое регулирование далеко от совершенства. В частности, согласно п. 2 ч. 1 ст. 53 УПК РФ защитник вправе собирать и представлять доказательства, необходимые для оказания юридической помощи. Приведенная норма является отсылочной, поскольку апеллирует к положениям ч. 3 ст. 86 УПК РФ, содержащей способы собирания доказательств защитником: получение предметов, документов и иных сведений; опрос лиц с их согласия; истребование справок, характеристик, иных документов от органов государственной власти, органов местного самоуправления, общественных объединений и организаций. Приведенная норма явно не согласована со ст. 74 УПК РФ, исчерпывающим образом регламентирующей источники доказательств, а также их допустимость по субъектному признаку. Полномочия по собиранию доказательств имеют только суд, прокурор, следователь и дознаватель путем производства процессуальных действий. Защитника среди указанных лиц нет. Более того, ч. 3 ст. 86 УПК РФ не содержит права представлять доказательства (как о том говорится в п. 2 ч. 1 ст. 53 УПК РФ), а также, что является, на наш взгляд, определяющим, — вообще отсутствует соответствующая процедура деятельности защитника. Анализ специальной литературы позволяет сублимировать различные точки зрения ученых-процессуалистов на обозначенную проблему и выделить круг предложений по совершенствованию действующего законодательства, направленных на процессуальное оформление механизма реализации функции защиты.

Во-первых, необходимо процессуально урегулировать такой способ собирания доказательств защитником как опрос лиц с их согласия. Как справедливо отмечает Л. А. Воскобитова, это особая форма получения свидетельских показаний, которая предполагает, что адвокат вправе: 1) самостоятельно отыскивать очевидцев преступления или иных лиц, обладающих информацией, необходимой для оказания юридической помощи; 2) опросить их, получив на то добровольное согласие; 3) зафиксировать полученную информацию163. Предлагается процессуально легализовать результаты опроса путем признания его протокола, полученного защитником, «иным документом», внеся соответствующее дополнение в ст. 84 УПК РФ164. На наш взгляд, указанное предложение заслуживает внимания законодателя в том контексте, что аналогичный порядок используется для легализации в процессе таких документов как: явка с повинной; рапорт оперативных сотрудников; материалы о результатах ОРД и т.п. Принцип равноправия сторон предполагает использование такого же порядка для документов, получаемых стороной защиты. При этом представленный протокол опроса проверяется, как и любое иное доказательство, оценивается следователем и судом в совокупности с имеющимися в деле доказательствами, что позволяет защите ввести в предмет обсуждения те сведения, которые она считает необходимыми для оказания юридической помощи.

Во-вторых, информация, собираемая защитником, легализуется в уголовном процессе должностным лицом путем производства определенных процессуальных действий, о чем сторона защиты традиционно ходатайствует. Однако в настоящее время у следователя (дознавателя) отсутствует обязанность удовлетворить указанные ходатайства защитника, что порождает немало проблем в правоприменительной практике. Вместе с тем, в судебных стадиях производства по уголовному делу складывается иная ситуация. Изученная судебная практика позволяет сделать вывод, что если предмет ходатайства затрагивает вопросы установления обстоятельств, подлежащих доказыванию события преступления и виновности подсудимого в его совершении, то оставление судом такого рода ходатайств без рассмотрения является основанием для отмены приговора. Например, приговором Ленинского районного суда г. Воронежа от 10 марта 2012 г. Д. осужден за совершение преступления, предусмотренного п. «г» ч. 2 ст. 161 УК РФ к лишению свободы. Суд кассационной инстанции отменил приговор, указав следующее: в соответствии со ст. 15 УПК РФ, уголовное судопроизводство осуществляется на основе состязательности сторон; стороны обвинения и защиты равноправны перед судом. Полномочия защитника в уголовном процессе определены ст. 53 УПК РФ, согласно п. 8 которой он имеет право заявлять ходатайства, подлежащие разрешению судом. Адвокат Р. в судебном заседании заявила ряд ходатайств, в которых она просила суд признать недопустимыми доказательствами протоколы явок с повинной Д., допросов Д. и У. в качестве обвиняемых и проверки их показаний на месте совершения преступления. В нарушение ст. 271 УПК РФ суд не принял решений об удовлетворении или об отказе в удовлетворении заявленных ходатайств, вынеся не предусмотренные УПК РФ постановления об их разрешении при постановлении приговора.

В этой связи в поддержке законодателя нуждается предложение о дополнении ст. 159 УПК РФ соответствующим положением. Кроме того, необходимо закрепить правило, в соответствии с которым участие защиты в следственных действиях по получению и оформлению доказательства защиты обязательно, если же по его заявлению защитник в таком действии не участвовал, то не может оспаривать его результаты165.

И, наконец, в-третьих, более эффективной реализации функции защиты в судебном разбирательстве, на наш взгляд, способствовало бы урегулирование процедуры исследования доказательств защиты, а именно правила о том, что сторона защиты обладает правом самостоятельно определять порядок и очередность представления соответствующих доказательств суду. По общему правилу, сторона защиты представляет доказательства после стороны обвинения, за исключением тех ситуаций, когда подсудимый желает дать показания в судебном следствии, что он может сделать в любой его момент. Любые доказательства защиты всегда сначала исследуются защитником, в частности защитник допрашивает свидетелей защиты всегда в процедуре прямого допроса, а обвинитель — в процедуре перекрестного допроса. Думается, что это правило должно распространяться и на процедуру повторного допроса свидетеля защиты.

Тема 4.
Уголовно-процессуальное принуждение и проблема процессуальной ответственности

4.1. Понятие и система мер уголовно-процессуального принуждения

Система мер принуждения предполагает ее изучение в контексте общих и частных проблем реализации публичной власти, заключающейся в принудительном воздействии на лицо, в отношении которого осуществляется уголовное преследование. Экстраполируя общетеоретическую проблему сущности государственного принуждения на уголовно-процессуальные отношения, можно констатировать отсутствие в доктрине уголовного процесса единого подхода к соответствующей дефиниции. Обращаясь к трактовкам, предложенным в общей теории права, следует отметить позицию С. С. Алексеева и В. Д. Ардашкина, полагающих, государственное принуждение является средством подавления отрицательных волевых устремлений определенных субъектов, обеспеченное нормами права166. Если же акцентировать внимание на эмпирической составляющей данной дефиниции, то необходимо выделять психическое принуждение, т. е. легальное предписание строго определенного перечня допустимых вариантов поведения, а также физическое принуждение, т. е. воздействие на поведение субъектов с целью пресечения противоправного деяния и понуждение к подчинению государственной воле.

Вызывает интерес определение государственного принуждения, предложенное А. И. Каплуновым, который детерминировал его как метод воздействия, состоящий в применении правовых ограничений компетентными должностными лицами, с целью понуждения обязанных лиц к соблюдению правовых запретов, обеспечения законных интересов общества, государства и отдельной личности167. Приведенное определение позволяет выделить сущностные признаки государственного принуждения, которые проявляются и в случае применения мер пресечения в рамках производства по уголовному делу:

1. оно содержит оценку публичной властью фактов объективной и правовой действительности, которая влечет за собой применение предусмотренных законом правоограничительных мер к обязанным лицам;
2. уголовно-процессуальное принуждение имеет правовую природу, внешним выражением которой является закрепление соответствующих мер в нормах уголовно-процессуального закона;
3. сущностью мер принуждения является воздействие на поведение определенных лиц, в целях обеспечения общественной и личной безопасности, а также установленного законом порядка производства по уголовному делу.

Экстраполируя приведенные признаки на систему мер пресечения, предусмотренную УПК РФ, можно констатировать следующее. Во-первых, меры пресечения применяются строго в рамках унифицированной процедуры, предусмотренной законодателем, и ограниченной рамками производства по возбужденному уголовному делу. Во-вторых, правомочия по применению, изменению и отмене мер пресечения предоставляются компетентным должностным лицам органов уголовной юстиции — дознавателю, следователю, начальнику органа дознания, начальнику подразделения дознания, руководителю следственного органа, прокурору и суду. В-третьих, неблагоприятные последствия для обязанных лиц в данном случае проявляются в ограничении их прав и свобод, в том числе и относящихся к числу конституционных. В-четвертых, меры пресечения применяются как для достижения общего назначения уголовного судопроизводства, закрепленного в ст. 6 УПК РФ, так и для решения частных задач, стоящих на отдельных этапах производства по уголовному делу. В-пятых, законодатель предельно ограничивает круг лиц, в отношении которых применяются принудительные меры, составляющие содержание системы мер пресечения, а также сроки и порядок их применения.

Востребованность детерминации сущности понятия «государственное принуждение», применительно к исследованию содержания и порядка реализации мер уголовно-процессуального принуждения проявляется в том, что, как справедливо отмечает Н. И. Капинус, главным элементом любого правового понятия выступает его регулятивный потенциал168. Приведенная система признаков уголовно-процессуального принуждения дополняет и конкретизирует имеющееся общетеоретическое понятие, что позволяет глубже понять его сущность и содержание. В данном контексте при анализе мер уголовно-процессуального принуждения в рамках общей системы государственного принуждения, можно выделить несколько его сущностных особенностей.

1) целевой признак — как разновидность уголовно-процессуального принуждения они способствуют исполнению предписаний норм уголовно-процессуального права в части исполнения обязанностей, возлагаемых на обвиняемого (подозреваемого), в числе которых: явка по вызовам компетентных должностных лиц, непрепятствование производству по уголовному делу; правомерное поведение в течение всего срока судопроизводства. Гарантиями достижения обозначенной цели являются в том числе и принципы уголовного процесса, как обозначенные в гл. 2 УПК РФ, так и закрепленные на уровне Основного закона (справедливость, равноправие сторон, соблюдение и защита прав и свобод человека и т. д.). Однако следует обратить внимание, что помимо общего, у мер пресечения есть и частный аспект целеполагания, заключающийся в их превентивном характере с помощью которого обеспечивается создание условий для беспрепятственного производства по уголовному делу. Этому способствует, в частности, ограничение свободы обвиняемого (подозреваемого) по месту его жительства либо месту пребывания. Существенное отличие превентивных мер от иных мер государственного принуждения заключается в том, что их реализация не предполагает фактического нарушения закона, а базируется на весьма вероятной потенциальной возможности такового со стороны обвиняемого (подозреваемого).

Как справедливо отмечает В. М. Корнуков, меры пресечения применяются заранее и преследуют цель — не допустить нарушения процессуальных норм, поставить соответствующее лицо в такие условия, которые исключали бы возможность иного, кроме требуемого законом поведения169. Превентивная природа мер пресечения отчетливо проявляется в тех целях, которых законодатель ставит при их избрании: 1) предотвращение возможности обвиняемого (подозреваемого) скрыться от органов предварительного расследования и суда; 2) предупреждение или пресечение его преступной деятельности; 3) нейтрализация или устранение неправомерного противодействия обвиняемого (подозреваемого) производству по уголовному делу; 4) обеспечение исполнения приговора. Указанные цели сопоставимы с фактическими основаниями избрания меры пресечения, предусмотренными уголовно-процессуальным законом, что вполне оправданно, поскольку именно целью определяются средства их достижения, а также способы и пределы применения меры пресечения.

2) признак уголовно-процессуальной формы, являющейся основой процедуры избрания, изменения и отмены меры принуждения. Законодатель, как уже было отмечено, исчерпывающим образом регламентирует не только круг субъектов, вовлечённых в уголовно-процессуальные отношения в данном случае, но и последовательность процессуальных действий и содержание процессуальных актов, в которых фиксируется решение об избрании меры принуждения.

По своему характеру и целям меры принуждения не одинаковы. Одни из них связаны с временным лишением и ограничением свободы лица и призваны пресечь его неправомерную деятельность (задержание, подписка о невыезде, заключение под стражу). Другие несут в себе угрозу значительных имущественных потерь (залог, денежное взыскание); третьи обеспечивают процесс доказывания (обыск, выемка, освидетельствование). Четвертые служат средством обеспечения исполнения приговора (наложение ареста на имущество, ценные бумаги).

Именно различие характера мер принуждения и их целей обусловило тот факт, что законодатель счел возможным разделить их на три группы (раздел 4 УПК РФ):

1) задержание подозреваемого (гл. 12);

2) меры пресечения (гл. 13);

3) иные меры процессуального принуждения (гл. 14).

Некоторые процессуалисты указывают на то, что третья группа представлена в соответствующей главе УПК не полностью170. По их мнению, сюда должны быть включены следственные действия, в ходе которых применяются элементы принуждения (выемка, обыск, контроль и запись переговоров, получение образцов для сравнительного исследования, наложение ареста на ПТК, освидетельствование, стационарная судебно-психиатрическая (медицинская) экспертизы, эксгумация). Не отрицая принудительного характера перечисленных действий, отметим, что они имеют особую направленность — собирание, проверка и оценка доказательств. Использование при их производстве мер принудительного воздействия служит интересам доказывания. Думается, что их можно было бы объединить в самостоятельную четвертую группу мер принуждения.

Таким образом, меры уголовно-процессуального принуждения — это властно-распорядительные средства государственного воздействия, применяемые в соответствии с УПК РФ уполномоченными государственными органами и должностными лицами, при наличии оснований и в порядке, установленном законом, в отношении участников уголовного судопроизводства для предупреждения и пресечения неправомерных действий этих лиц в целях выполнения задач уголовного судопроизводства.

4.2. Имплементация международных стандартов защиты прав и законных интересов лиц, в отношении которых избраны меры пресечения, в российское уголовно-процессуальное законодательство

Вопрос о содержании международных стандартов в области прав человека, применяемых при использовании метода государственного принуждения в рамках производства по уголовному делу, актуализируется в связи с наличием очевидной тенденции к сближению международного и российского права, что явилось причиной признания на конституционном уровне приоритетного значения защиты прав и свобод человека и гражданина (ст. 2, 6, 7, 13, 15 Конституции РФ). Вместе с тем имплементация международных норм и правил в национальное законодательство, на наш взгляд, не должна противоречить существующим правовым традициям, что особенно важно с учетом исторически сложившейся специфики российского уголовного судопроизводства.

Положение о том, что общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры РФ являются частью ее правовой системы и имеют преимущество при наличии правовой коллизии с нормами национального законодательства (ч. 4 ст. 15 Конституции РФ), предопределяет необходимость уточнения понятийного аппарата. В частности, Верховный Суд РФ разъясняет, что дефиниция «общепризнанные принципы и нормы международного права» должна пониматься как совокупность общеобязательных правил, которые приняты и признаны международным сообществом, а, следовательно, отклонение от них является недопустимым171. Перечень международных актов, содержащих подобные правила в сфере защиты прав и свобод граждан, является достаточно объемным, в связи с чем, позволим себе остановиться лишь на тех из них, которые имеют непосредственное отношение к применению мер принуждения, связанных c ограничением конституционных прав и свобод граждан.

Основополагающим актом в области защиты прав и свобод традиционно считается Всеобщая декларация прав человека172, которая в числе основных положений содержит тезисы о том, что каждый человек: имеет право на жизнь, свободу и личную неприкосновенность (ст. 3); не может быть подвергнут произвольному аресту, задержанию или изгнанию (ст. 9). Указанные положения конкретизируются в Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция)173, которая в ст. 5 устанавливает четкие критерии законности ограничения свободы, а именно: «а) законное содержание под стражей лица, осужденного компетентным судом; б) законное задержание или заключение под стражу (арест) лица за неисполнение вынесенного в соответствии с законом решения суда или с целью обеспечения исполнения любого обязательства, предписанного законом; в) законное задержание или заключение под стражу лица, произведенное с тем, чтобы оно предстало перед компетентным органом по обоснованному подозрению в совершении правонарушения или в случае, когда имеются достаточные основания полагать, что необходимо предотвратить совершение им правонарушения или помешать ему скрыться после его совершения; г) заключение под стражу несовершеннолетнего лица на основании законного постановления для воспитательного надзора или его законное заключение под стражу, произведенное с тем, чтобы оно предстало перед компетентным органом; д) законное заключение под стражу лиц с целью предотвращения распространения инфекционных заболеваний, а также законное заключение под стражу душевнобольных, алкоголиков, наркоманов или бродяг; е) законное задержание или заключение под стражу лица с целью предотвращения его незаконного въезда в страну или лица, против которого предпринимаются меры по его высылке или выдаче». При этом каждому лицу, в отношении которого применено ограничение свободы, должны быть незамедлительно сообщены причины ареста, он должен быть доставлен к судье для рассмотрения вопроса о правомерности заключения под стражу или освобождении. Нарушение указанных правил органами уголовной юстиции влечет за собой приобретение незаконно задержанным или арестованным лицом права на компенсацию.

Кроме того, в соответствии со ст. 7 Международного пакта о гражданских и политических правах174, никто не должен подвергаться пыткам или жестоким, бесчеловечным или унижающим его достоинство обращению и наказанию. Указанные требования распространяются на лиц, временно ограниченных в свободе передвижения, что должно быть сопряжено с уважением чести и достоинства личности, гуманным обращением (ст. 10). В этом же документе предусмотрены правила раздельного содержания осужденных и обвиняемых, к которым применено заключение под стражу. Последним предоставляется особый правовой режим, отвечающий статусу неосужденных лиц, а несовершеннолетние арестованные должны содержаться отдельно от осужденных.

Толкование приведенных выше положений международно-правовых актов осуществляется Европейским судом по правам человека (ЕСПЧ), который в своих решениях конкретизирует требования ст. 5 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. В частности, в нескольких решениях по жалобам граждан на законность и обоснованность ареста, ЕСПЧ указывал, что положения ст. 5 Конвенции предполагают соблюдение принципа разумного срока судебного рассмотрения вопроса о временном ограничении свободы. Поскольку меры пресечения применяются к лицам, которые не признаны виновными в совершении преступления, они должны незамедлительно освобождаться из-под стражи, как только наложенное ограничение перестает быть разумным. Кроме того, при решении вопроса о продлении срока ареста, суд должен учитывать «относимость» и «достаточность» причин такового175.

Учитывая исключительность мер пресечения, связанных с ограничением свободы, ЕСПЧ особое внимание уделяет обоснованности их применения. Как справедливо отмечает О. А. Зайцев, зачастую положительное решение по жалобам граждан принимается судом в связи с неспособностью государств-ответчиков изложить основания своих решений об оставлении заявителя под стражей, что противоречит требованию законности176. Как следует из смысла положений ст. 5 Конвенции, приведенных выше, требование обоснованности ареста включает в себя доказанность опасности совершения обвиняемым (подозреваемым) новых преступлений, что может, по мнению ЕСПЧ, выражаться в действиях, свидетельствующих об уклонении от правосудия, наличии сговора и т. д177.

Необходимость оценки судом наличия или отсутствия оснований применения мер пресечения, подкрепленных конкретными материалами уголовных дел, отмечалась Конституционным Судом РФ178. Этот же стандарт нашел отражение и был детализирован Пленумом Верховного Суда РФ, который указал, что в процессе рассмотрения ходатайства органов предварительного расследования о заключении под стражу суд обязан удостовериться, что имеются достаточные данные, подтверждающие совершение подозреваемым преступления. При этом обоснованность подозрения в причастности лица к совершенному преступлению предполагает наличие достаточных данных, указывающих на возможность совершения им преступления (например, наличие оснований задержания, указанных в ст. 91 УПК РФ). При этом суд, принимая решение о применении заключения под стражу либо домашнего ареста не вправе входить в обсуждение вопроса о виновности179.

Анализ действующего уголовно-процессуального законодательства позволяет утверждать, что подавляющее большинство указанных международных стандартов в части защиты прав и законных интересов лиц, временно ограниченных в свободе передвижения, уже имплементировано в российскую правовую систему. Конкретизируем данный тезис на примере наиболее строгой меры пресечения — заключения под стражу.

Вопрос о судебном порядке заключения под стражу был поставлен перед законодателем при принятии УПК РФ и достаточно широко обсуждался именно в русле реализации положений ст. 5 Конвенции. В первоначальной редакции Федерального закона от 18 декабря 2001 г. № 177-ФЗ «О введении в действие Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации» передача судам полномочий по применению в ходе досудебного производства по уголовному делу меры пресечения в виде заключения под стражу и продлению срока содержания под стражей предполагалась не с 1 июля 2002 г. — даты вступления в силу УПК РФ, а лишь с 1 января 2004 г. Конституционный Суд РФ в постановлении от 14 марта 2002 г. № 6-П180 признал не подлежавшими применению с 1 июля 2002 г. положения УПК РСФСР, допускавшие задержание до судебного решения на срок свыше 48 часов, а также арест (заключение под стражу) и содержание под стражей без судебного решения. Федеральным законом от 29 мая 2002 г. № 59-ФЗ судебный порядок избрания меры пресечения в виде заключения под стражу (продления срока содержания под стражей) введен в действие одновременно со вступлением УПК РФ в силу. Необходимо отметить, что усиление судебного контроля за применением меры пресечения в виде заключения под стражу рассматривалась как гарантия реализации международного стандарта обоснованности такового и по замыслу законодателя должно было существенно практику его применения. Однако этого, к сожалению, не произошло. По данным Судебного департамента при Верховном Суде РФ судами было удовлетворено следующее количество ходатайств о применении меры пресечения в виде заключения под стражу от заявленных: в 2005 г. — 90,3%, в 2006 г. — 91%, в 2007 г. — 91,8%, в 2008 г. — 91,4%, в 2009 г. — 90,7%, в 2010 г. — 90%, в 2011 г. — 90,2%, в 2012 г. — 89,9%, в 2013г. — 87,2%, в 2014 г. — 91,9%, в 2015 г. — 92,1%. Данные по удовлетворенным судами ходатайствам о продлении срока содержания под стражей выглядят следующим образом: в 2007 г. — 98,5%, в 2008 г. — 98%, в 2009 г. — 98,5%, в 2010 г. — 98,1%, в 2011 г. — 98,1%, в 2012 г. — 97,9%, в 2013г. — 81,3%, в 2014 г. — 97,9%, в 2015 г. — 95,6%181.

Очевидная неудовлетворенность уровнем правового регулирования и практикой применения законодательства в части применения правоограничительных мер к подозреваемым (обвиняемым) стала, на наш взгляд, причиной перманентного реформирования института мер пресечения, что свидетельствует о поиске оптимальной модели принудительного воздействия государства на лицо, чьи конституционные права и свободы подлежат существенному ограничению. Приведем только некоторые примеры:

1) вскоре после вступления УПК РФ в силу он был дополнен положением, согласно которому не допускается возложение полномочий по рассмотрению ходатайств об избрании мер пресечения в виде заключения под стражу и домашнего ареста на одного и того же судью на постоянной основе (Федеральный закон от 29 мая 2002 г. № 58-ФЗ);

2) первоначально уголовно-процессуальный закон предусматривал только три вида решений, которые может принимать суд в результате рассмотрения ходатайства об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу (удовлетворение ходатайства, отказ в нем, отложение рассмотрения на срок до 72 часов), Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. № 161-ФЗ суду предоставлено право, отклонив ходатайство, избирать меру пресечения в виде залога или домашнего ареста;

3) Федеральным законом от 7 апреля 2010 г. № 60-ФЗ была исключена возможность заключения под стражу подозреваемого, обвиняемого в преступлениях, совершенных в сфере предпринимательской деятельности и предусмотренных ст. 159 (мошенничество), 160 (присвоение или растрата), 165 (причинение имущественного ущерба путем обмана или злоупотребления доверием) УК РФ. Заключение под стражу запрещено также при обвинении в совершении преступлений, предусмотренных гл. 22 УК РФ (преступления в сфере экономической деятельности). Из сорока статей, содержащихся в этой главе, при обвинении в тридцати из них заключение под стражу в качестве меры пресечения применять запрещено (ч. 1.1 ст. 108 УПК РФ);

4) Федеральный закон от 29 декабря 2010 г. № 434-ФЗ дополнил основания изменения меры пресечения в виде заключения под стражу на более мягкую выявлением у обвиняемого (подозреваемого) тяжелого заболевания, препятствующего его содержанию под стражей (ч. 1.1 ст. 110 УПК РФ);

5) Федеральный закон от 30 декабря 2012 г. № 309-ФЗ изменил основание применения заключения под стражу в исключительных случаях в отношении подозреваемого или обвиняемого в совершении преступления, за которое предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок до трех лет;

6) Федеральный закон от 28 декабря 2013 г. № 432-ФЗ предусмотрел дополнительные гарантии прав потерпевшего при избрании в отношении обвиняемого рассматриваемой меры пресечения посредством указания на обязательность вручения ему копии постановления судьи.

Безусловно, приведенный перечень изменений и дополнений в процессуальную форму избрания и применения заключения под стражу не является исчерпывающим, однако, их анализ, как справедливо отмечают многие ученые-процессуалисты, позволяет четко отследить очевидную тенденцию к законодательному ограничению правоприменителя в избрании арестов для лиц, подозреваемых или обвиняемых в совершении преступлений в сфере экономической деятельности, подводит российскую уголовную юстицию к цивилизованным и гуманным способам согласования публичных интересов государства и личных интересов конкретного лица, прямо запрещая избыточное, не вызванное объективной необходимостью стеснение прав личности182.

4.3. Основания и условия применения мер пресечения

В связи c проблемой оснований применения мер уголовно-процессуального принуждения наиболее остро в среде ученых-процессуалистов дискутируются два взаимосвязанных вопроса: о сущности легальной дефиниции «основания избрания мер пресечения» в контексте круга фактических данных, обусловливающих возможность реализации мер принуждения, достаточности вероятностного знания об их наличии, а также классификации оснований; о содержании условий избрания мер пресечения. Названные проблемы, на наш взгляд, должны исследоваться в совокупности, поскольку в своем единстве образуют правовое поле, в рамках которого решается соответствующий вопрос.

Как показывает анализ практики применения мер пресечения, должностные лица, ведущие производство по уголовному делу, зачастую не придают значения разделению оснований и условий такового, считая данные термины синонимичными, даже, несмотря на их регулирование самостоятельными нормами уголовно-процессуального закона. Такой подход предопределяет тот факт, что постановления об избрании меры пресечения в части мотивации принятого решения носят формальный характер и отличаются шаблонностью. На этот недостаток еще в 2006 году указывал Верховный Суд РФ в постановлении Президиума «О рассмотрении результатов обобщения судебной практики об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу подозреваемых или обвиняемых в совершении преступлений», отмечая, что судами не всегда с достаточной полнотой исследуются «основания, подтверждающие необходимость применения такой меры пресечения, как заключение под стражу, в соответствующих постановлениях судьи лишь формально перечисляют указанные в ст. 97 УПК РФ основания, не приводя при этом конкретных, исчерпывающих данных, на основании которых суд пришел к выводу, что подозреваемый или обвиняемый может скрыться, продолжит заниматься преступной деятельностью и т. д.»183. Подобный вывод подтверждается и обобщениями судебной практики последних лет, сделанными в субъектах Российской Федерации.

Например, в обобщении судебной практики применения меры пресечения в виде заключения под стражу Белгородским областным судом, указывается, что за 2016 год было рассмотрено 928 ходатайств об избрании данной меры пресечения, из них удовлетворены 723, при этом основной причиной отказа в удовлетворении ходатайств является отсутствие в постановлениях конкретных обстоятельств, на основании которых суд мог придти к выводу об избрании меры пресечения. Иногда они формулируются чрезмерно коротко, переписывается лишь фабула предъявленного обвинения, не указываются предусмотренные законом основания для избрания меры пресечения. Во многих постановлениях единственным мотивом для избрания ареста приводится тяжесть предъявленного обвинения, отсутствуют ссылки на данные о личности подозреваемого и обвиняемого184.

Анализируя содержание ч. 1 ст. 101 УПК РФ, предписывающей указывать в постановлении (определении) об избрании меры пресечения основания принятого решения, можно сделать вывод, что они имеют первостепенное значение по отношению к соответствующим условиям. В контексте правового регулирования режима избрания мер пресечения слово «основание» трактуется как «причина, достаточный повод, оправдывающий что-либо»185, в то время как условие должно пониматься как «обстоятельство, от которого что-нибудь зависит; обстановка, в которой происходит, осуществляется действие или принимается решение»186. Применяя предложенный семантический подход, мы определяем основания избрания меры пресечения как закрепленные в уголовно-процессуальном законе причины, наличие которых является достаточным для принятия соответствующего решения в отношении обвиняемого (подозреваемого). При этом, как справедливо отмечает Н. И. Капинус, условия составляют данные об иных обстоятельствах, учитываемых при избрании меры пресечения187.

Процессуальная сущность понятия «основания применения мер пресечения» состоит в том, что ими являются фактические данные, указывающие на возможность совершения подозреваемым или обвиняемым действий, предусмотренных ст. 97 УПК РФ. В доктрине уголовного процесса указанная дефиниция вызывает дискуссию по двум ключевым позициям: являются ли фактические данные доказательствами и как на практике должна оцениваться «возможность» совершения действий, влекущих за собой ограничение прав и свобод обвиняемого (подозреваемого). Часть ученых-процессуалистов полагает, что использовать термин «доказательства» для детерминации оснований избрания мер пресечения недопустимо как ввиду их отсутствия в предмете доказывания, так и по причине вероятностного характера вывода о совершении лицом противоправных действий, следствием которых может быть применение мер пресечения, в частности на первоначальном этапе расследования188. С этой точки зрения примечательна теория, выдвинутая Д. И. Бедняковым, в соответствии с которой все процессуальные решения, если в изложении их оснований прямо не упоминается слово «доказательства», относятся к особой категории: «основания, не связанные с наличием доказательств» и для их принятия не требуется достоверного знания, а следовательно, таковые принимаются на основании непроцессуальной (преимущественно оперативно-розыскной) информации189. Подобная позиция в части возможности использования результатов оперативно-розыскной деятельности для обоснования решения о заключении лица под стражу была поддержана на уровне монографических исследований190. Мы полагаем, что выдвинутая теория является достаточно спорной как с позиций теории доказывания, так и с точки зрения законодательной регламентации порядка домашнего ареста и заключения лица под стражу. Для обоснования своей позиции позволим себе вернуться к особенностям правовой регламентации оснований ареста, существовавшей до принятия УПК РФ, т. е. в «советский период» развития уголовно-процессуального права. Не проводя детального ретроспективного анализа уголовно-процессуального законодательства, заметим две существенные особенности, характеризующие процедуру обоснования решения об аресте: 1) заключение под стражу, равно как и продление его срока могли применяться при наличии классических оснований (лицо может: скрыться от следствия и суда; продолжить заниматься преступной деятельностью; помешать установлению истины по делу), а, кроме того, и по мотиву одной лишь тяжести совершенного преступления с учетом иных обстоятельств (данных о личности обвиняемого, характера инкриминируемого ему деяния и т. д.); 2) при даче санкции на арест или продление его срока прокурор изучал не копии отдельных материалов дела, а все его целиком — прошитое и пронумерованное, с описью всех документов. При этом особое внимание уделялось именно доказательствам, собранным к этому времени, подтверждающим или опровергающим причастность лица к инкриминируемому ему деянию. Таким образом, существовавшая ранее модель принятия решения о заключении под стражу имела определенно прогрессивный момент, к сожалению, отвергнутый действующим законодательством — необходимость для компетентного должностного лица (в настоящее время — для судьи) решать не только «вопрос права», т. е. наличие формальных оснований для заключения под стражу, но и «вопрос факта» — наличие минимального набора доказательств, подтверждающих наличие обстоятельств, положенных в основу соответствующего процессуального решения191.

Думается, что при законодательном закреплении оснований применения мер пресечения, равно как и продления их сроков, необходимо сделать акцент на обязательности предоставления в суд доказательств того, что обвиняемый, находясь на свободе, может совершить действия, указанные в ст. 97 УПК РФ. В данном случае мы солидаризируемся с позицией, высказанной З. Д. Еникеевым, А. Б. Соловьевым, М. Е. Токаревой о том, что предусмотренные уголовно-процессуальным законом основания применения мер пресечения носят «доказательственно-прогностический характер, который дает возможность сделать обоснованный вероятностный вывод о дальнейшем поведении обвиняемого (подозреваемого), но это все же — доказательства»192. Полагаем, что даже при отсутствии в тексте ст. 97 УПК РФ слова «доказательства» косвенный вывод о необходимости их предоставления может быть сделан на основании следующего.

Во-первых, исходным положением для признания необходимости наличия доказательств в основе любых процессуальных решений является то, что все познание по уголовному делу — это, по сути, доказывание, посредством которого устанавливаются обстоятельства, служащие основаниями любых процессуальных решений, в том числе и мер пресечения193. На необходимость мотивации принимаемого решения и его обоснования допустимыми доказательствами, совокупность которых должна быть достаточной, на наш взгляд, указывает и ч. 4 ст. 7 УПК РФ, раскрывающая содержание принципа законности уголовного судопроизводства. Во-вторых, законодатель в императивной форме регламентирует необходимость подтверждения наличия оснований, например, ареста доказательствами, которые были непосредственно исследованы судом в ходе судебного заседания в ч. 1 ст. 108 УПК РФ. Кроме того, использование информации, полученной в ходе оперативно-розыскной деятельности, возможно только после ее легализации в соответствии с требованиями ст. 89 УПК РФ. Таким образом, уголовно-процессуальный закон прямо оговаривает невозможность использования оперативно-розыскной информации, не преобразованной в форму доказательств. Однозначная позиция по данному вопросу была высказана и Верховным Судом РФ, указавшим, что «к ходатайству об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу следует прилагать имеющиеся в деле доказательства, подтверждающие наличие обстоятельств, свидетельствующих о необходимости избрания лицу меры пресечения в виде заключения под стражу»194. По справедливому замечанию С. П. Щербы, немаловажную роль в данном вопросе играет позиция прокурора, который обязан проверить наличие доказательств, обосновывающих избрание либо продление срока заключения под стражу, а при их отсутствии ставить вопрос о применении одной из альтернативных мер — домашнего ареста либо залога195.

В связи с использованием доказательств для обоснования решения об избрании меры пресечения в науке уголовного процесса дискутируется и еще один принципиально важный вопрос — о степени уверенности дознавателя, следователя, прокурора и суда в опасности противоправных действий обвиняемого (подозреваемого), которые могут повлечь за собой существенное ограничение его прав и свобод. Некоторые ученые полагают, что вероятностного знания в данном случае недостаточно. В основе такой позиции лежит догматическое утверждение, что ограничение конституционных прав гражданина на основе одной лишь вероятности его противоправной деятельности в будущем недопустимо, необходимо установление факта ненадлежащего поведения обвиняемого196. Как указывает В. Н. Смирнов, основанием для ареста лица может быть только само его ненадлежащее поведение, т. е. уже произошедшее нарушение процессуальных обязанностей, которое подтверждено имеющимися в деле доказательствами, в противном случае принятое решение не может считаться достоверным197. Думается, что приведенная точка зрения не свободна от критики. Во-первых, такое понимание сущности основания противоречит общей цели применения мер пресечения — предупреждению ненадлежащего поведения подозреваемого или обвиняемого, т. к. по своей процессуальной природе все меры принуждения имеют превентивный характер. В этой связи наступление обстоятельств, указанных в ст. 97 УПК РФ относится к будущему, следовательно, вывод об их существовании всегда будет носить вероятностный характер. Заметим, что вероятность в данном случае — это свойство не основания для принятия решения, а самого поведения обвиняемого в будущем198. Это, на наш взгляд, следует из самой формулировки оснований ч. 1 ст. 97 УПК РФ, где указано, что таковыми служат не установленные с достоверностью факты, а лишь предположение, что лицо может совершить перечисленные в рассматриваемой норме действия. Во-вторых, в приведенной позиции, на наш взгляд, происходит смещение двух самостоятельных понятий — достоверности вывода о необходимости применения меры пресечения и достоверности доказательств, положенных в основу такого вывода. С учетом изложенного выше отметим, что выводы должностного лица о необходимости применения меры пресечения основываются на доказательствах, которые должны обладать свойствами относимости, допустимости, достоверности и достаточности. Достаточность в данном случае является качественной характеристикой такой совокупности доказательств, которая вызывает у компетентного лица уверенность в реальности потенциальной возможности совершения обвиняемым (подозреваемым) противоправных действий. Косвенно такой вывод подтверждается требованием, изложенным в п. 2 постановления Пленума Верховного Суда РФ № 41, в соответствии с которым обстоятельства, указанные в ч. 1 ст. 97 УПК РФ при применении меры пресечения в виде заключения под стражу должны быть реальными и обоснованными, т. е. подтверждаться достоверными сведениями199.

Все вышеизложенное позволяет утверждать, что доказательства, содержащиеся в уголовном деле должны сформировать у должностного лица убежденность в том, что только применение меры пресечения может обеспечить решение задач уголовного судопроизводства, т. е. имеющиеся фактические данные должны указывать на потребность использования именно этой меры пресечения. Этот факт ограничивает перечень оснований избрания мер пресечения, делая его исчерпывающим. Именно по целевому признаку в науке уголовного процесса выделяют общие основания избрания мер пресечения: достаточные фактические данные, указывающие на то, что обвиняемый (подозреваемый) может скрыться от дознания, предварительного следствия и суда, может продолжить заниматься преступной деятельностью, может препятствовать производству по уголовному делу, а также для обеспечения исполнения приговора или возможной выдачи лица в порядке, предусмотренном ст. 466 УПК РФ.

Некоторые ученые наряду с перечисленными выше основаниями избрания мер пресечения выделяют и иные, группируя их по материально-правовому признаку. Так, например, З. Ф. Коврига в качестве основания ареста называет доказательства, подтверждающие факт совершения преступления200. Такую же позицию высказывает и П. М. Давыдов, увязывая применение ареста не только с доказанностью факта совершения преступления, но и с актом привлечения лица в качестве обвиняемого201. С. И. Скабелин, помимо перечисленных в ст. 97 УПК РФ оснований, выделяет также и специфические основания («особые обстоятельства») — подозрение или обвинение в совершении преступления, за которое уголовным законом предусмотрено наказание в виде лишения свободы сроком свыше двух лет, а также невозможность применения иной более мягкой меры пресечения (ч. 1 ст. 108 УПК РФ)202.

Неоднократно в юридической литературе приведенная позиция подвергалась обоснованной критике по следующим причинам. Во-первых, предъявление обвинения в совершении конкретного преступления не должно расцениваться как основание избрания меры пресечения ввиду отсутствия прямой связи между этими процессуальными действиями. Действительно, появление в уголовном судопроизводстве процессуальных фигур обвиняемого (подозреваемого) не влечет за собой «автоматическое» рассмотрение вопроса об избрании меры пресечения, что послужило бы поводом говорить о презумпции недобросовестного поведения данного участника уголовно-процессуальных правоотношений. Во-вторых, предъявление обвинения хотя и предшествует избранию меры пресечения, но отнюдь не обусловливает таковое хотя бы и в рамках одной стадии процесса, поскольку уголовное преследование может закончиться не только направлением дела в суд (что само по себе также не обусловливает необходимость принудительного воздействия), но и его прекращением или приостановлением производства. Полагаем, что приведенная выше научная позиция основана на смешении двух самостоятельных понятий, которые мы пытаемся разграничить в рамках предпринятого исследования — «оснований» и «условий» избрания мер пресечения. Думается, что наиболее точно их соотношение определил В. М. Корнуков, указавший, что предъявление обвинения и наличие достаточных обвинительных доказательств необходимо рассматривать не как основание для избрания меры пресечения, а как необходимое условие, порождающее право на ее применение и определяющая субъект, в отношении которого она может быть применена203.

Условия применения мер пресечения традиционно понимаются как установленные нормами уголовно-процессуального закона или с очевидностью вытекающие из них обстоятельства, с наличием которых связаны возможность, целесообразность и правильность использования мер пресечения204. В отличие от оснований избрания меры пресечения целевое назначение условий состоит в обеспечении правильного применения конкретной меры, с тем, чтобы, с одной стороны, обеспечить эффективность уголовного судопроизводства, исключив возможность противоправного поведения обвиняемого (подозреваемого), а с другой — избежать необоснованного ограничения его прав и свобод.

Вопрос о дифференциации обстоятельств, влияющих на выбор конкретной меры пресечения в рамках их общей системы, по нашему мнению, является одним из ключевых в контексте поставленной проблемы, поскольку от его решения напрямую зависит эффективность использования той или иной меры в каждом конкретном случае, а также степень мотивированности принимаемого уполномоченным должностным лицом решения. В науке уголовного процесса условия применения мер пресечения традиционно классифицируют на две группы: общие и специальные. Первые определяют правовое поле избрания любой меры пресечения, т. е. имеют универсальный характер, вторые — отражают особенности применения конкретной меры пресечения, а также регламентируют специфику ее избрания к определенным категориям подозреваемых (обвиняемых). В этой связи, на наш взгляд, необходимо еще раз акцентировать внимание на том, что наличие императивного требования законодателя о соблюдении специальных условий для избрания той или иной меры пресечения (например, тяжести совершенного деяния применительно к заключению под стражу; финансового положения обвиняемого при избрании залога и т. д.) не трансформирует эти обстоятельства из разряда условий в разряд оснований. Как справедливо отмечает Н. И. Капинус, такое требование законодателя лишь отражает обобщенные позитивные результаты многолетней следственной и судебной практики, указывающие на то, что при данных условиях избрание определенной меры пресечения является оптимальным решением205.

К общим условиям применения мер пресечения мы относим следующие.

1. Наличие постановления о возбуждении уголовного дела на момент принятия решения об избрании меры пресечения. Указанное условие принято считать отправной точкой для дальнейшего движения всего уголовного процесса, включая и процедуру избрания мер пресечения, а, следовательно, его наличие не вызывает сомнений у подавляющего большинства ученых-процессуалистов.

2. Реализация функции уголовного преследования в отношении лица, к которому избирается мера пресечения. В специальной литературе преобладает точка зрения, согласно которой названное нами условие трактуется как два самостоятельных: наличие у лица процессуального статуса обвиняемого (подозреваемого) и наличие в материалах уголовного дела доказательств, подтверждающих виновность лица в совершении преступления либо обоснованное подозрение в таковом206. Не оспаривая научной ценности приведенной точки зрения, позволим себе заметить следующее. Перечисленные условия в своей совокупности отражают существо процессуальной функции уголовного преследования как по субъектному составу, так и по содержанию. Термин «уголовное преследование» обозначает процессуальную деятельность стороны обвинения по изобличению лица в совершении преступления. Необходимо отметить, что как вид деятельности уголовное преследование направлено не только на обвиняемого, но и на подозреваемого, в отношении которого должностные лица, ведущие производство по делу, располагают доказательствами, свидетельствующими о возможном совершении им преступления. Именно такой вывод следует из легального токования данного термина в п. 55 ст. 5 УПК РФ, где наряду с обвиняемым речь идет и о подозреваемом. Наличие у лица соответствующего процессуального статуса в контексте реализации функции уголовного преследования находится в прямой взаимосвязи с обоснованностью обвинения (подозрения) в совершении преступления, поскольку и в соответствии с ч. 1 ст. 171 УПК РФ, и в соответствии со ст. 46 УПК РФ придание лицу процессуального статуса обвиняемого (подозреваемого) возможно лишь при наличии определенного объема доказательств вины либо причастности данного лица к совершению преступления.

Таким образом, именно уголовное преследование, ведущееся в отношении конкретного лица, является обязательным условием для применения к нему мер пресечения. Этот факт подтверждается и требованиями ст. 100 УПК РФ, ограничивающей временные рамки применения меры пресечения в отношении подозреваемого, из чего следует, что пролонгация срока ограничения прав и свобод данного лица находится в прямой зависимости от наличия достаточных доказательств для предъявления ему обвинения, равно как и от наличия оснований для уголовного преследования, поскольку при отсутствии таковых мера пресечения подлежит отмене.

3. Особое место в ряду общих условий применения меры пресечения занимают обстоятельства, перечисленные в ст. 99 УПК РФ. К их числу относятся: тяжесть преступления, сведения о личности подозреваемого или обвиняемого, его возраст, состояние здоровья, семейное положение, род занятий и другие обстоятельства. Как следует из смысла приведенного положения уголовно-процессуального закона, перечень этой группы общих условий является открытым, что позволяет правоприменителю по своему усмотрению определять целесообразность применения той или иной меры пресечения. Мы полагаем, что под «другими обстоятельствами» следует понимать любые сведения о фактах, характеризующих поведение лица, в отношении которого решается вопрос об избрании меры пресечения, в том числе его роль в совершении преступления, возмещение ущерба, причиненного преступлением, способствование его раскрытию и изобличению других соучастников и т. д. Как показывает анализ материалов уголовных дел, по которым в качестве меры пресечения применялись заключение под стражу и домашний арест, чаще всего учитывались именно обстоятельства, перечисленные в ст. 99 УПК РФ без их «привязки» к иным условиям избрания меры пресечения: наличие у обвиняемого судимостей (соответственно делается вывод о склонности лица к совершению преступления) — 14,6%; совершение преступления в период испытательного срока — 8,3%; отсутствие средств к существованию — 9,1%; отсутствие семейных связей и привязанностей — 5,3%) и т. д.

Перечисленные в ст. 99 УПК РФ условия должны быть соблюдены в совокупности в каждом случае применения мер пресечения, отсутствие какого-либо одного из них, такую возможность исключает.

Исключительный характер такой меры пресечения как заключение под стражу предопределяет тот факт, что одно из общих условий применения мер пресечения — тяжесть совершенного преступления, в данном случае трансформируется в специальное, устанавливающее пределы усмотрения должностного лица при избрании названной меры. Так, в соответствии с ч. 1 ст. 108 УПК РФ, заключение под стражу может быть применено в отношении подозреваемого или обвиняемого в совершении преступления, за которое законом предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок свыше трех лет. Указанное специальное условие имеет своей целью защиту прав и законных интересов лица, в отношении которого решается вопрос об ограничении свободы, поскольку призвано предотвратить появление в правоприменительной деятельности ситуаций, когда решение о заключении под стражу явно не согласуется с тяжестью последствий, которые могут наступить для обвиняемого после его осуждения. Однако необходимо учитывать и поведение обвиняемого в период производства по уголовному делу, а также совокупность перечисленных выше иных общих условий применения мер пресечения, именно по этой причине, на наш взгляд, тяжесть предъявленного обвинения либо подозрения в совершении преступления не является единственным условием, определяющим выбор меры пресечения207. В законе приводится исчерпывающий перечень обстоятельств, наличие которых может повлечь за собой заключение под стражу при совершении преступления, наказание за которое не превышает трех лет лишения свободы. К их числу относятся — противоправное поведение обвиняемого или подозреваемого, состоящее в фактическом, а не предполагаемом совершении неправомерных действий, отсутствие постоянного места жительства, нарушение ранее избранной меры пресечения, неустановление личности. Данные о наличии указанных обстоятельств в совокупности с основаниями и общими условиями избрания меры пресечения с очевидностью свидетельствуют о том, что только ограничение свободы обвиняемого или подозреваемого может обеспечить решение задач уголовного судопроизводства.

Наличие специального условия, предусмотренного ч. 1 ст. 108 УПК РФ необходимо подтверждать и в случае решения вопроса о заключении под стражу подозреваемого или обвиняемого в совершении преступлений, предусмотренных ст. 159, 160, 165 УК РФ, если эти преступления совершены в сфере предпринимательской деятельности, а также ст. 171–174, 174.1, 176–178, 180–183, 185–185.4, 190–199.2 УК РФ. Отметим, что тенденция к гуманизации уголовно-процессуального законодательства, отчетливо проявившаяся в последние годы, предопределила появление нового запрета применения заключения под стражу по приведенным выше статьям УК РФ, совершенным в сфере предпринимательской деятельности и иным названным статьям уголовного закона при отсутствии исключительных обстоятельств, указанных в п. 1–4 ч. 1 ст. 108 УПК РФ.

Кроме того, такое специальное условие как тяжесть совершенного деяния подлежит обязательному учету при решении вопроса о заключении под стражу несовершеннолетнего обвиняемого или подозреваемого, что с очевидностью следует из ч. 2 ст. 108 УПК РФ, которая ограничивает применение меры пресечения только случаями совершения несовершеннолетними тяжких или особо тяжких преступлений, и, как исключение из правила — совершение преступлений средней тяжести. Данное положение уголовно-процессуального закона корреспондирует со ст. 13 Минимальных стандартных правил ООН (Пекинских правил), касающихся отправления правосудия в отношении несовершеннолетних, где сказано, что содержание несовершеннолетнего под стражей до суда должно применяться лишь в качестве крайней меры и в течение кратчайшего времени. Однако практическое применение ареста к несовершеннолетним нельзя назвать «крайней мерой», поскольку процент ее избрания остается высоким. Как следует из смысла ч. 2 ст. 108 УПК РФ, закон запрещает применение меры пресечения в виде заключения под стражу в отношении несовершеннолетних, совершивших преступления небольшой тяжести.

В качестве еще одного специального условия заключения под стражу законодатель в ч. 1 ст. 108 УПК РФ указывает на возможность ее применения только в тех случаях, когда иная более мягкая мера пресечения не сможет обеспечить явку и надлежащее поведение обвиняемого или подозреваемого. Таким образом, для решения вопроса о заключении под стражу у суда должно сформироваться убеждение в том, что только ограничение свободы может предотвратить совершение лицом действий, перечисленных в ч. 1 ст. 97 УПК РФ.

Позволим себе отметить и еще одно проявление тенденции гуманизации уголовно-процессуального закона, отмеченной выше, — новое основание для изменения меры пресечения в виде заключения под стражу, введенное в уголовно-процессуальный закон Федеральным законом от 29 октября 2010 г. № 434, которое заключается в императивном требовании замены ограничения свободы на более мягкую меру пресечения при наличии у подозреваемого или обвиняемого тяжелого заболевания, препятствующего его содержанию под стражей, выявленного в результате медицинского освидетельствования (ч. 1.1 ст. 110 УПК РФ). Думается, что целесообразность избрания меры пресечения при наличии у подозреваемого (обвиняемого) такого заболевания изначально ставится под сомнение, поскольку делает фактическое отбывание срока заключения под стражу невозможным. Перечень заболеваний, препятствующих применению рассматриваемой меры пресечения, установлен Правительством РФ, равно как и форма медицинского заключения208. По действующему законодательству освидетельствование возможно по заявлению подозреваемого (обвиняемого), содержащегося под стражей, и ходатайству руководителя медицинского подразделения места содержания под стражей или лечебно-профилактического учреждения уголовно-исполнительной системы, адресованного начальнику места содержания под стражей, а также подтвержденного медицинскими документами. Полагаем, что для решения вопроса о заключении под стражу необходимо предусмотреть возможность производства соответствующего медицинского освидетельствования подозреваемого (обвиняемого) в рамках соответствующего следственного действия, что, на наш взгляд, вполне вписывается в процессуальную процедуру, предусмотренную ст. 179 УПК РФ.

Таким образом, состояние здоровья соответствующего лица из разряда общих условий избрания меры пресечения переводится законодателем в разряд специальных условий, которые, на наш взгляд, должны оговариваться законодательно уже при принятии судом соответствующего решения.

В качестве альтернативы заключению под стражу при наличии вышеприведенной совокупности общих условий может быть применен домашний арест. Указанная мера пресечения является более мягкой в том смысле, что ограничение свободы обвиняемого (подозреваемого) осуществляется по месту жительства (пребывания) либо с учетом состояния его здоровья — в лечебном учреждении. Следует отметить, что условия, относимые к числу специальных при избрании меры пресечения в виде заключения под стражу, к домашнему аресту не применяются, поскольку законодатель в ч. 1 ст. 107 УПК РФ их не оговаривает.

Тема 5.
Учение о доказательствах в науке уголовного процесса

5.1. Понятие и основные свойства доказательства

В основе понятия доказательства в уголовном процессе лежит философское учение об отражении как общем свойстве материи. Отражение — это способность любого предмета или явления изменяться при воздействии на него какого-либо другого предмета или явления. В результате на отражающем объекте появляются «следы», изучая которые можно судить о характере и свойствах отражаемого объекта.

Способность вещей (отражение в неживой природе) и людей (психическое отражение) к отражению делает их носителями информации о фактах, которые интересуют правоохранительные органы, задача которых в данном случае заключается в том, чтобы обнаружить носитель информации, получить ее с помощью процессуальных действий и закрепить полученные сведения в установленном законом порядке. В результате этой деятельности формируется доказательство.

Таким образом, в доказательстве как в любом отражении следует различать две стороны: 1) содержание отражения — заключенные в нем сведения, т. е. фактические данные; 2) форму отражения — способ существования отображения, т. е. источник фактических данных.

Под фактическими данными необходимо понимать информацию, сведения о фактах и обстоятельствах, имеющих значение для дела. На основе этой информации мысленно воссоздается картина преступления, поскольку в мышлении человека существуют не вещи, а сведения о них, т. е. образы.

Соотношение понятий «фактические данные» и «сведения о фактах» является дискуссионными в теории доказывания. Существует несколько полярных точек зрения:

1) фактические данные — это факты, т. е. обстоятельства, имевшие место в действительности. Но доказательством каждый факт становится только тогда, когда он установлен при помощи содержащегося в законе средства доказывания, т. е. источника фактических данных209. Мы полагаем, что факты не могут содержаться в источниках, они в ходе расследования воссоздаются по определенным сведениям, имеющимся в соответствующих процессуальных источниках. Содержанием же этих источников являются именно сведения о фактах;

2) доказательства — это факты объективной действительности, которые либо существуют либо нет, они могут быть доказаны или остаться недоказанными, но они не могут быть сомнительными или недоброкачественными, таковыми могут быть только сведения о фактах210. Если под доказательствами понимать только достоверно установленные факты, то требование закона о проверке доказательств становится излишним и весь процесс доказывания будет сводиться к операциям с достоверно установленными фактами. Думается, что доказательства могут быть достоверными и недостоверными, а соответственно — это именно сведения о фактах;

3) производной от вышеприведенной является точка зрения на доказательства как только на факты, которые представляются и получаются211. Мы полагаем, что оперировать таким образом можно не самими фактами как явлениями объективной действительности, а сведениями (информацией) о них. Существует мнение, что под фактическими данными надо понимать как сведения о фактах, так и установленные на их основе доказательственные факты212. В данном случае одним понятием охватываются разноплановые явления: сведения, отражающие объективную действительность и мыслительный образ познаваемого, возникший на базе этих сведений. Под сведениями о фактах понимается такая информация, достоверность которой еще предстоит доказать, а под доказательственными фактами — уже проверенная информация, достоверность которой не вызывает сомнения и поэтому ее можно использовать как готовые элементы в логических конструкциях для получения итоговых знаний о предмете доказывания. Например, показания свидетеля о том, что он видел подозреваемого вблизи места убийства нуждаются в проверке — это сведения о фактах. Такие же сведения несут и слепки следов обуви на месте убийства. Но в совокупности с показаниями они образуют доказательственный факт: подозреваемый находился на месте убийства.

Таким образом, под фактическими данными следует понимать не сами факты, а сведения о них. Именно поэтому в норме закона, определяющей понятие «доказательство» используется именно этот термин. В соответствии с ч. 1. ст. 74 УПК РФ доказательствами по уголовному делу являются любые сведения, на основе которых суд, прокурор, следователь, дознаватель в порядке, определенном законом, устанавливают наличие или отсутствие обстоятельств, подлежащих доказыванию по уголовному делу.

Неразрывное единство содержания и формы доказательства обусловливает тот факт, что не являются таковыми фактические данные, полученные из источника, не предусмотренного законом. Доказательства, следовательно, представляют собой неразрывное единство фактических данных и источника, из которого эти данные получены. Именно такое понимание доказательства проводится в УПК и в следственно-судебной практике.

Источником доказательств являются предметы материального мира, обладающие определенными свойствами и признаками, которые могут использоваться для установления значимых для дела обстоятельств, а также люди, в сознании которых запечатлелись эти обстоятельства. Соответственно, ошибочным представляется достаточно распространенное в науке мнение о том, что показания свидетелей и т. д. являются источниками доказательств. Источник, т. е. носитель какого-либо явления, в том числе и доказательства, не может быть одновременно и элементом этого явления, т. е. составной его частью. Безусловно, источники доказательств и сами доказательства тесно связаны между собой. Сведения, содержащиеся в показаниях нельзя рассматривать в отрыве от лица, их сообщившего. Но нужно учитывать, что в процессе доказывания данные об обстоятельствах преступления, отраженные в виде материальных следов и в сознании людей, будучи надлежащим образом закреплены в материалах дела, как бы отделяются от своего источника и приобретают относительно самостоятельное существование. Поэтому, на наш взгляд, нельзя согласиться с мнением, что источник доказательств не может быть исключен из понятия доказательства213. Источник доказательств не может считаться частью доказательства. При ином подходе оказалось бы, например, что вместе со смертью свидетеля утрачивалось бы само доказательство, несмотря на то, что в деле имеются его показания. Затруднительно было бы говорить и о приобщении доказательств к делу: если предметы действительно приобщаются в качестве вещдоков, то что можно сказать о приобщении к делу людей? Поэтому источник доказательств должен лежать вне понятия доказательства.

Формирование доказательства складывается из двух этапов: непроцессуального и процессуального.

На первом — в результате отражения преступления в окружающей его материальной (предметной) и социальной среде возникают носители информации. На этом же этапе информация может передаваться от ее обладателя к иному объекту, который приобретает качества производного носителя информации (очевидец рассказывает об обстоятельствах другому лицу). Все носители информации существуют объективно, независимо от того, знает о них следователь или нет. Процессуальный этап состоит в том, что следователь извлекает из обнаруженного источника сведения об обстоятельствах дела и закрепляет их в строго определенном законом порядке.

Таким образом, доказательство появляется в результате взаимодействия познающего субъекта с носителем информации. Носитель обладает фактическими данными, составляющими содержание доказательства, а следователь, получая и закрепляя эти данные, облекает их в установленную законом процессуальную форму. Сам же носитель приобретает качества источника доказательств.

Заметим, что понятия «носитель информации» и «источник доказательств» не являются идентичными, поскольку в качестве последнего может выступать только лицо (предмет), получившее определенный процессуальный статус (например, очевидец — свидетель; предмет — вещественное доказательство).

Мы считаем необходимым различать три понятия:

1) носитель информации — человек или материальный объект, обладающий значимыми для дела фактическими данными, но еще не вовлеченный в процесс доказывания;

2) источник доказательств — это носитель информации, которому придан определенный процессуальный статус;

3) источник фактических данных — сведения, полученные из источников доказательств и закрепленные в установленном порядке — показания свидетелей, потерпевших и т. д. Именно этой категорией оперирует, на наш взгляд, ч. 2 ст. 74 УПК РФ.

Каждое доказательство должно обладать двумя обязательными свойствами — относимостью и допустимостью. Под относимостью следует понимать объективное свойство доказательства, выражающееся в наличии существенной, необходимой связи его содержания (сведений о фактах) с подлежащими доказыванию обстоятельствами, имеющими значение для уголовного дела. Относимость является объективным свойством, а не юридическим признаком доказательств, поскольку оно присуще сведениям о фактах независимо от воли законодателя. Сущность относимости состоит в связи доказательства с искомыми фактами, которая является проявлением философского закона всеобщей связи и взаимозависимости явлений природы и общества. Гносеологическое требование, предъявляемое к содержанию доказательства, состоит в том, что оно должно давать характеристику предмета доказывания. В противном случае информация не несет смысловой нагрузки, имеющей значение для уголовного дела. Соответственно, относимым является то доказательство, содержание которого воспроизводит (предположительно или достоверно) фактическое обстоятельство, имеющее значение для дела.

Вывод о том, что между доказательством и искомым фактом есть объективная связь обычно может быть сделан лишь на заключительном этапе доказывания. В начале наличие такой связи лишь предполагается. Именно поэтому собирать необходимо все те сведения, которые, по мнению следователя, могут быть использованы для установления обстоятельств дела. Иными словами, оценка относимости фактических данных может осуществляться на уровне вероятности, позволяющей предположить связь с предметом доказывания, и на протяжении производства по делу она может меняться. Но это не свидетельствует о том, что информация изменила свое значение, меняется ее оценка по мере того, как вероятное знание становится достоверным.

Заметим, что относимость доказательств обусловлена не любой, а лишь необходимой, существенной связью между ними и искомыми фактами. Случайная связь лишает фактические данные доказательственной силы (например, не будет относящимся к делу предмет, оброненный на месте преступления лицом, непричастным к происшествию, поскольку этот предмет оказался на месте происшествия в результате случайного стечения обстоятельств). Формы связи доказательства и доказываемого факта могут быть самыми разнообразными. В литературе обычно выделяют четыре: 1) причинно-следственная; 2) связь условия и обусловленного (связь явления с условиями, необходимыми для его возникновения и существования); 3) пространственная связь; 4) временная связь214.

Доказательственный факт всегда является причиной возникновения доказательственной информации, а сама эта информация — следствием отражаемого объекта. Факт всегда первичен, а доказательство (сведения об этом факте) всегда вторично. Например, факт неприязненных отношений между потерпевшим и обвиняемым, будучи доказательственным фактом, действительно свидетельствует о том, что эти отношения могли стать причиной убийства и косвенно подтверждают версию о совершении преступления обвиняемым. Однако сам этот факт должен быть подтвержден с помощью доказательств, содержанием которых являются сведения об этом факте (показания свидетелей, документы и т.п.). А эти сведения в свою очередь являются результатом воздействия реально существовавшего факта на тот или иной носитель доказательственной информации. Именно благодаря такому отражению следователь и суд на основе сведений о факте приходят к заключению о существовании самого факта, из следствия делается вывод о существовании причины (факта, породившего эти сведения).

Связь явлений в этом случае выгладит следующим образом: факт объективной действительности (например, наличие неприязненных отношений между потерпевшим и обвиняемым) — доказательство (сведения об этом факте) — доказательственный факт (представление следователя и суда о реальном факте) — искомый факт (вывод о том, что обвиняемый убил потерпевшего).

Допустимость — это свойство доказательства, выражающееся в требовании соблюдения указаний УПК относительно источников, способов и порядка получения и фиксации фактических данных.

Законодатель регламентирует допустимость в позитивной и негативной форме. Так, давая исчерпывающий перечень источников фактических данных, закон тем самым подчеркивает, что использование иных источников недопустимо. Законом определены способы собирания доказательств, условия и порядок производства следственных действий, отступление от которых влечет за собой признание полученной информации недопустимой.

В некоторых случаях законодатель регламентирует вопросы допустимости в негативной форме, т. е. путем запрета использовать в качестве доказательства те или иные материалы. Так, в ст. 75 УПК РФ приведен перечень недопустимых доказательств.

Анализ уголовно-процессуального закона позволяет выделить следующие требования к процессуальной форме доказательств, обеспечивающих их допустимость:

• наличие надлежащего субъекта доказывания, действующего в пределах своей компетенции;

• наличие установленного законом источника доказательств;

• использование предусмотренных законом способов получения фактических данных;

• обеспечение установленного законом порядка производства следственных действий, при помощи которых получены доказательства.

Относимость и допустимость — это неотъемлемые свойства доказательства; если отсутствует какое-либо из них — нет и самого доказательства. В связи с этим нельзя говорить «недопустимое доказательство» или «доказательство, не относящееся к делу». По этим же причинам следует признать неточными формулировки закона о «доказательствах, полученных с нарушением закона», поскольку таковых просто не может быть. Если информация получена с нарушением закона, она является недопустимой и доказательств нет вообще.

5.2. Предмет доказывания и его соотношение с составом преступления и кругом вопросов, разрешаемых судом при постановлении приговора

Предмет доказывания в самом общем виде определяется как совокупность явлений внешнего мира, знание которых необходимо для правильного разрешения уголовного дела и которые подлежат установлению при помощи доказательств.

Назначение предмета доказывания состоит в том, чтобы определить круг фактов, которые должны быть установлены как для разрешения уголовного дела в целом, так и для принятия отдельных процессуальных решений. Правильное определение предмета доказывания способствует эффективной работе органов предварительного расследования, поскольку позволяет отграничить оптимально необходимый круг фактов, подлежащий установлению по конкретному уголовному делу. Его чрезмерное расширение влечет неоправданные затраты сил и средств, загромождает дело ненужными материалами. Его сужение оставляет неисследованными существенные для дела факты, что влечет за собой неполноту и односторонность предварительного расследования и судебного разбирательства.

Совокупность фактов и обстоятельств, составляющих предмет доказывания, представляет собой ту часть объективной действительности, которая познается в ходе расследования и судебного рассмотрения дела в целях установления истины. Все, что подлежит познанию в уголовном процессе, должно быть доказано в определенном законом порядке, т. е. включено в предмет доказывания. Поэтому, на наш взгляд, понятия «предмет доказывания» и «предмет познания» являются тождественными.

В юридической литературе предмет доказывания определяется как система обстоятельств, выражающих свойства и связи исследуемого события, существенные для правильного разрешения уголовного дела и реализации в каждом конкретном случае назначения уголовного судопроизводства215. В соответствии с УПК РФ предмет доказывания — это совокупность обстоятельств, подлежащих установлению по каждому уголовному делу.

Заметим, что при характеристике предмета доказывания используются понятия «факт» и «обстоятельство». Эти понятия близки по смыслу, но не тождественны. Факт — это «реальное событие, явление: то, что действительно произошло», обстоятельство — это «явление, сопутствующее какому-нибудь другому явлению и с ним связанное»216. Однако для удобства восприятия в теории доказательств эти понятия используются в совокупности («фактические обстоятельства»).

Вопрос о том, возможно ли заранее определить круг фактов, подлежащих доказыванию по уголовному делу, законодателем решен положительно. УПК РФ дает законодательную схему, состоящую из набора обстоятельств, подлежащих установлению по любому уголовному делу, что и есть содержание предмета доказывания. Указанная норма закона должна применяться с учетом особенностей конкретного уголовного дела, при производстве по которому перечень обстоятельств, образующих предмет доказывания, должен уточняться, детализироваться применительно к особенностям состава преступления, обстановки его совершения и других факторов.

В предмет доказывания входят, прежде всего, обстоятельства, образующие состав преступления, что дает основание рассматривать его как межотраслевой институт.

1. Прежде всего, необходимо установить наличие объекта посягательства, т. е. определить общественное отношение, которому преступным деянием был причинен вред. Так, если имело место посягательство на общественные отношения, не охраняемые уголовным законом, то нет и состава преступления.

В ходе доказывания нужно определить не только общий и специальный (родовой), но и непосредственный объект, т. к. без этого невозможно правильно квалифицировать деяние. Следует иметь ввиду, что в некоторых случаях, законодатель ставит под охрану не только основной, но и дополнительный объект (например, так сконструирован состав разбоя, основным объектом которого является отношение собственности, дополнительным — жизнь и здоровье).

Подлежит установлению непосредственный предмет посягательства, т. е. элемент объекта, действуя на который, лицо нарушает или пытается нарушить общественное отношение. Установление вещи, которая была предметом посягательства, имеет значение: во-первых, потому, что иногда законодатель дифференцирует ответственность в зависимости от этого; и, во-вторых, потому, что вещь признается вещественным доказательством.

В рамках объекта преступления устанавливается лицо, которому преступлением причинен вред, что важно для определения его процессуального положения (потерпевший, гражданский истец, частный обвинитель). Определение такого лица в некоторых случаях имеет значение для решения вопроса о возбуждении уголовного дела и его прекращении за примирением (частно-публичное и частное обвинение).

Обстоятельства, характеризующие личность потерпевшего, имеют значение для выдвижения версий относительно круга лиц, которые могли совершить преступление, выработки тактики допроса потерпевшего, оценки его показаний, необходимости производства экспертизы (для определения его физического и психического состояния).

С точки зрения уголовного права обстоятельства, характеризующие личность потерпевшего, могут играть роль конститутивных признаков состава конкретного преступления, квалифицирующих обстоятельств, либо иметь значение для назначения наказания лицу, виновному в совершении преступления.

2. При установлении объективной стороны состава преступления необходимо, прежде всего, установить наличие общественно опасного деяния. Конкретное общественно опасное деяние характеризуется множеством свойств, признаков и черт. Доказыванию подлежать лишь те из них, которые описаны в диспозициях норм Особенной части УК РФ: время, место, способ, орудие и другие обстоятельства совершения деяния.

Подлежит доказыванию обстановка совершения деяния, т. е. ограниченное пространственно-временными рамками совершенного преступления взаимодействие человека, материальных предметов, природно-климатических и иных факторов оказывающее влияние на степень общественной опасности и имеющее уголовно-правовое значение. Она может быть квалифицирующим признаком, смягчающим или отягчающим ответственность обстоятельством.

Факультативным признаком объективной стороны состава преступления являются последствия деяния. Законодателем в этой связи используются термины «ущерб» и «вред». В юридической литературе аргументируется утверждение о том, что в уголовном процессе целесообразно использовать термин «последствия»217, который включает в себя оба вышеуказанных понятия. Более соответствующим смыслу доказательственного права является термин «вред», в то время как понятие «ущерб» носит политическую окраску («ущерб интересам государства и личности»). В этой связи целесообразно использовать «сводный» термин — «последствия», однако законодатель оперирует всеми перечисленными определениями. Последствия преступления могут быть разнообразны, однако, доказыванию подлежат только те, которые непосредственно причинены преступным деянием (для этого необходимо установить причинную связь деяния и последствий). С точки зрения доказательственного права характер и размер вреда, причиненного преступлением важен как для определения круга участников уголовного судопроизводства, так и для разрешения заявленного гражданского иска.

3. Должен быть установлен субъект преступления, которые не отделимы от лица, его совершившего. Прежде чем перейти к их выявлению необходимо доказать, что это деяние совершено лицом, привлеченным (или подлежащим привлечению) в качестве обвиняемого. Если этот факт доказать не удалось, дело подлежит прекращению или выносится оправдательный приговор.

После установления факта совершения деяния именно обвиняемым нужно выяснить обстоятельства, характеризующие его личность. К их числу относятся обстоятельства, свидетельствующие о соответствии обвиняемого признакам субъекта данного преступления (дата рождения, т. е. возраст путем приобщения к материалам дела соответствующих документов или экспертизы и вменяемость, которая по общему правилу презюмируется). В отдельных случаях могут быть специальные признаки (гражданство, профессиональное положение (врач, должностное лицо правоохранительных органов) и т. д.).

Обстоятельствами, которые характеризуют личность обвиняемого в общем виде являются: 1) демографические сведения (ФИО, возраст, место рождения, место жительства, гражданство, родной язык и т. д.); 2) сведения, характеризующие общественное положение (образование, отношение к воинской службе, профессия, место работы и должность, стаж); 3) сведения об условиях жизни (семейное и материальное положения); 4) состояние здоровья; 5) сведения, характеризующие образ жизни, круг знакомств и поведение обвиняемого (хобби, досуг, интересы и увлечения, употребление алкоголя и наркотиков); 6) сведения о личных качествах и свойствах характера обвиняемого.

4. По каждому уголовному делу должна устанавливаться субъективная сторона состава преступления. Обязательным ее признаком является вина, т. е. субъективное отношение лица к содеянному. В юридической литературе зачастую отождествляют понятия «вина» и «виновность». Это неверно. Вина — это категория уголовного права, элемент субъективной стороны, наличие которого входит в предмет доказывания. Виновность — это категория уголовного процесса, обозначающая доказанность всех элементов состава преступления, а также факта совершения его обвиняемым, она констатируется только обвинительным приговором суда (ст. 49 Конституции РФ). Установление виновности является результатом всей обвинительной деятельности должностных лиц правоохранительных органов в ходе предварительного расследования и судебного разбирательства. В этой связи формулировка ст. 73 УПК РФ является не совсем удачной, т.к. в качестве элемента предмета доказывания используется именно «виновность», а не «вина».

По каждому уголовному делу устанавливается не только наличие вины, но и ее форма (умысел или неосторожность), а также виды умысла (прямой или косвенный) и неосторожности (преступная самонаде­янность или преступная небрежность). Устанавливается мотив и цель совершения преступления.

Доказыванию подлежит также эмоциональное состояние лица до, в момент и после совершения преступления (аффект — сильное душевное волнение, вызванное неправомерными действиями потерпевшего, стечение тяжелых личных и семейных обстоятельств, принуждение, угроза, зависимость от другого лица, беременность, раскаяние, состояния наркотического и алкогольного опьянения и т. д.). Таким образом, по каждому уголовному делу подлежат доказыванию обстоятельства, влияющие на характер и степень общественной опасности, перечисленные в ст. 61. 63 УК РФ. Заметим, что перечень смягчающих обстоятельств не является исчерпывающим, т. е. судом может трактоваться расширительно, что не относится к перечню отягчающих обстоятельств.

5. Помимо обстоятельств, непосредственно входящих в состав преступления, доказыванию подлежат т.н. «отрицательные факты», устанавливающие не только наличие деяния, но и его отсутствие. Включение таких фактов в предмет доказывания обусловлено назначением уголовного судопроизводства — защитой гражданина от незаконного и необоснованного уголовного преследования, обвинения и осуждения (ст. 6 УПК РФ).

Доказыванию подлежат обстоятельства, установление которых дает основание для освобождения лица от уголовной ответственности (т. е. основания прекращения уголовного преследования — ст. 24–28 УПК РФ), а также обстоятельства, которые могут повлечь за собой освобождение от уголовной ответственности (крайняя необходимость, необходимая оборона и т. д.).

6. Помимо перечисленных выше обстоятельств доказыванию подлежат также причины и условия совершения преступления. Они являются составной частью предмета доказывания и образуют самостоятельную группу фактов, подлежащих установлению по каждому уголовному делу с целью предупреждения совершения преступлений.

Под причинами понимают факторы, побудившие данное лицо совершить преступление. Условия — это такие обстоятельства, которые сделали возможным, облегчили совершение преступления или не послужили для него должным препятствием. В виде общей системы таких обстоятельств можно представить следующие: 1) причины и условия, приведшие к формированию антиобщественных взглядов и привычек лица; 2) причины и условия, способствовавшие преобразованию этих взглядов в преступный умысел или неосторожность; 3) обстоятельства, создавшие благоприятные условия для подготовки и совершения преступления.

В науке уголовного процесса дискуссионным остается вопрос о том, входят ли в предмет доказывания доказательственные факты. Под доказательственными фактами понимаются промежуточные обстоятельства, которые сами по себе не имеют юридического значения, а лишь используются в качестве аргумента для обоснования наличия или отсутствия обстоятельств, имеющих такое значение.

Доказательственные факты не являются доказательствами в процессуальном смысле, а служат аргументом в логическом доказывании. Они встречаются не во всех делах, а лишь в тех, где для установления искомых обстоятельств используются косвенные доказательства. Именно поэтому возникла мысль о том, что такие факты не могут быть включены в предмет доказывания, ввиду отсутствия у них «универсального значения»218.

Думается, что если то или иное обстоятельство имеет значение для правильного разрешения уголовного дела, оно должно быть включено в предмет доказывания. Вместе с тем, поскольку необходимость в установлении доказательственных фактов возникает не по всем делам, является верной мысль о том, что их следует включать в предмет доказывания не как обязательный, а как факультативный его элемент219.

По своей сути доказательственные факты представляют собой фактическую информацию об обстоятельствах преступления, которая не характеризует его в уголовно-правовом и процессуальном аспектах. Основная цель использование таких фактов — установление достоверности фактических обстоятельств уголовного дела, имеющих правовое значение. Например, установление взаимоотношений между свидетелем и обвиняемым, способности потерпевшего и свидетеля правильно воспринимать обстоятельства и давать о них показания, специальность и компетентность эксперта, его отношения с участниками судопроизводства и т. д.

Роль доказательственных фактов заключается, прежде всего, в том, что они служат промежуточным этапом установления искомого факта: сведения о них служат косвенными доказательствами. Исходя из этого следует считать термины «предмет доказывания» и «обстоятельства, имеющие значение для дела» синонимами: все, что имеет значение для дела должно быть доказано, т. е. образует предмет доказывания.

В этой связи представляется аргументированным такой подход, при котором в структуре предмета доказывания выделяется главный факт — обстоятельства, характеризующие состав преступления, который составляет основную группу обстоятельств. Доказательственные факты как обстоятельства, установление которых имеет значение для правильного разрешения дела, составляют факультативную группу обстоятельств, входящих в предмет доказывания.

В последнее время в литературе активно разрабатываются проблемы криминалистической характеристики преступлений и ее связи с предметом доказывания. Анализ многочисленных точек зрения на понятие «криминалистическая характеристика» позволяет выделить ряд признаков, выделяемых подавляющим большинством криминалистов: 1) это совокупность данных о преступлении и определенных, связанных с ним явлениях; 2) информация, отражающая типичные (устойчивые) признаки; 3) информация, имеющая значение для расследования и раскрытия преступления220. В содержание криминалистической характеристики обычно включают данные о способе совершения и сокрытия преступления; об особенностях обстановки; о личности преступника и потерпевшего; о непосредственном объекте преступного посягательства.

Учитывая некоторую содержательную общность, представляется необходимым отграничить понятия «предмет доказывания» и «криминалистическая характеристика преступления» по следующим позициям:

1) функциональному назначению. Предмет доказывания содержит факты, которые должны быть установлены по любому преступлению, независимо от его специфики. Функция криминалистической характеристики заключается в прогнозировании следственного поиска, определении перспективных направлений для установления искомых обстоятельств по делам о преступлениях определенного вида путем выдвижения типовых следственных версий;

2) сфере применения. Основная область применения криминалистической характеристики — расследование преступлений; предмет доказывания используется и в судебных и в досудебных стадиях;

3) юридической сущности. Содержание предмета доказывания закреплено в законе и является нормой права. Криминалистическая характеристика не является нормой права, она дается в научной литературе и методических пособиях по расследованию различных видов преступлений;

4) по содержанию. Некоторые авторы полагают, что криминалистическая характеристика шире по содержанию нежели предмет доказывания, поскольку последний ограничивается только юридически значимыми обстоятельствами, указанными в тексте закона, тогда как криминалистическая характеристика включает в себя и иные доказательственные факты (преступные связи обвиняемого, устойчивая пространственная локализация следов в квартирных кражах, характер взаимоотношений между потерпевшим и преступником и т.д)221. Мы полагаем, что указанная позиция не совсем верна, поскольку мы рассмотрели выше структуру предмета доказывания, в которую включены также и доказательственные факты.

5.3. Доказывание как вид познавательной деятельности

Проблема уголовно-процессуального познания является одним из наиболее востребованных предметов научных исследований на протяжении всей истории становления и развития уголовно-процессуального права. Мы полагаем, что этот факт обусловлен тем, что вся уголовно-процессуальная деятельность, направленная на достижение цели судопроизводства, обозначенной в ст. 6 УПК РФ, так или иначе связана с доказыванием. Реформирование деятельности органов уголовной юстиции, внедрение в уголовно-процессуальное законодательство международных стандартов защиты прав и законных интересов участников уголовного судопроизводства, общая тенденция расширения сферы применения информационных технологий в правоохранительной и судебной деятельности с неизбежностью влекут за собой обновление норм, регламентирующих доказывание.

Сложность определения сущности уголовно-процессуального познания заключается в отсутствии четкой законодательной формулировки первичного процессуального понятия — «доказывание», что порождает различные его трактовки в специальной литературе. В настоящее время можно выделить три полярные точки зрения относительно сущности рассматриваемой дефиниции.

Традиционный подход, впервые обозначенный еще М. С. Строговичем, заключается в отождествлении доказывания с познанием объективной истины по уголовным делам, что типично для научной школы советского периода222. Последователи этой точки зрения, подвергают критике УПК РФ на том основании, что он абсолютизирует состязательное начало уголовного судопроизводства, исключая из числа задач уголовно-процессуального познания установление истины по уголовному делу223.

Сторонники радикального подхода к определению сущности уголовно-процессуального доказывания полагают, что в состязательном уголовном процессе установление истины не является целью познания, что предполагает наличие у доказывания исключительно обвинительного содержания, которое отождествляется с соответствующей деятельностью должностных лиц органов уголовной юстиции224.

Мы полагаем, что более взвешенным является третий подход, суть которого заключается в возможности сочетания состязательных начал судопроизводства с традиционной моделью доказывания, основной целью которого является установление истины по делу. При этом, как указывает С. А. Шейфер, познавательная деятельность в рамках производства по уголовному делу ни при каких обстоятельствах не должна отождествляться с уголовным преследованием, поскольку именно принцип состязательности способствует всестороннему, полному и объективному установлению всех обстоятельств уголовного дела225.

Нетрудно заметить, что приведенные выше трактовки сущности дефиниции «доказывание» в своей основе имеют две философские категории — познание и цель соответствующей деятельности. В этой связи, считаем целесообразным, более подробно рассмотреть правовую природу доказывания с позиций гносеологии и целеполагания.

Доказывание представляет собой разновидность познавательной деятельности человека и, соответственно, в своей основе имеет общие закономерности гносеологии. Традиционно познанием считают взаимодействие объекта и субъекта, результатом которого является получение знаний о мире226. Характер и особенности учения о доказательствах предопределяются тем, что доказывание как социально-правовое явление является видом юридического познания, имеющим определенную специфику. В специальной литературе в качестве особенностей юридического познания, позволяющих отграничить его от иных форм соответствующей деятельности, выделяют: 1) предмет, в качестве которого выступают фактические обстоятельства конкретного дела; 2) пределы познавательной активности, которые определяются исходя из круга существенных обстоятельств дела, в своей совокупности составляя предмет доказывания; 3) процессуальную форму познавательной деятельности, которая установлена законодательно; 4) круг субъектов, уполномоченных осуществлять доказывание; 5) совокупность средств, используемых для установления значимых для дела обстоятельств, которая прямо указанна в законе227. Уголовно-процессуальное доказывание обладает всеми названными признаками юридического познания. Во-первых, конечный его объект детально определен законодателем в ст. 73 УПК РФ и включает в себя несколько групп обстоятельств, подлежащих установлению по уголовному делу:

1) событие преступления (время, место, способ и другие обстоятельства совершения преступления);

2) виновность лица в совершении преступления, форма его вины и мотивы;

3) обстоятельства, характеризующие личность обвиняемого;

4) характер и размер вреда, причиненного преступлением;

5) обстоятельства, исключающие преступность и наказуемость деяния;

6) обстоятельства, смягчающие и отягчающие наказание;

7) обстоятельства, которые могут повлечь за собой освобождение от уголовной ответственности и наказания;

8) обстоятельства, подтверждающие, что имущество, подлежащее конфискации в соответствии со ст. 104.1 УК РФ, получено в результате совершения преступления или является доходами от этого имущества либо использовалось или предназначалось для использования в качестве орудия, оборудования или иного средства совершения преступления либо для финансирования терроризма, экстремистской деятельности (экстремизма), организованной группы, незаконного вооруженного формирования, преступного сообщества (преступной организации).

Во-вторых, законодатель четко определяет круг участников уголовного судопроизводства, уполномоченных осуществлять доказывание (ст. 37–41, 85–88 УПК РФ). При этом, как справедливо отмечает А. Р. Ратинов, соответствующая деятельность носит удостоверительный характер, поскольку субъект доказывания (например, дознаватель или следователь) осуществляет познание не только «для себя», но и для последующих адресатов доказывания (прокурора и суда)228. Таким образом, уголовно-процессуальное познание своей направленностью имеет превращение неудостоверенной информации в «истину для всех»229.

В-третьих, уголовно-процессуальное познание имеет легальную форму, которая определяет все основные его стороны: предмет, источники, способы и порядок получения, проверки и оценки доказательств, сроки, круг субъектов доказывания и т. д. Уголовно-процессуальная форма является средством оптимизации процесса производства по уголовному делу, составной частью которого является доказывание. Кроме того, детальное законодательное регулирование познавательной активности должностных лиц, ведущих производство по уголовному делу, является гарантией обеспечения прав и законных интересов лиц, вовлеченных в орбиту уголовного судопроизводства.

С учетом изложенного полагаем, что категории «юридическое познание» и «доказывание» соотносятся как общее и частное, поскольку содержание первой значительно шире, т. к. включает в себя различные виды доказывания — гражданско-процессуальное, административно-процессуальное, оперативно-разыскное и т. д. Кроме того, юридическое познание может осуществляться как в процессуальной, так и в непроцессуальных формах. В этой связи полагаем, что с гносеологической точки зрения доказывание может детерминироваться как вид юридического познания обстоятельств уголовного дела, осуществляемый в рамках легально установленного предмета, уполномоченными законом субъектами и в определенной процессуальной форме.

5.4. Цель уголовно-процессуального доказывания

Цель уголовно-процессуального доказывания, как уже было отмечено, является еще одним элементом, определяющим его сущность. На сегодняшний день проблема определения конечной цели уголовно-процессуального познания относится к числу наиболее обсуждаемых. Для четкого понимания сути научной дискуссии, развернувшейся в настоящее время на страницах юридической печати, необходимо обратиться к положениям доктрины доказательственного права советского периода, которые являются объектом жесткой критики в современных правовых реалиях. Аксиоматичным для указанного исторического периода развития уголовно-процессуального права являлся тезис о необходимости установления истины по каждому уголовному делу, при этом для характеристики таковой применялись философские категории — «абсолютная» и «относительная»230. Постепенно, методологическим путем была признана невозможность разграничения абсолютной и относительной истины при признании судом доказанности какого-либо факта231 и в научный оборот был введен сублимированный термин — «объективная истина», достижение которой стало позиционироваться как принцип уголовно-процессуального познания232. При этом сущность объективной истины определялась как «достижение соответствия знаний об обстоятельствах уголовного дела объективной действительности»233. Данное утверждение имело законодательную основу, поскольку целый ряд статей УПК РСФСР 1960 г. прямо или косвенно определял в качестве цели доказывания — установление объективной истины по уголовному делу (например, ст. 89, 243, 246, 257, 280, 285), а качестве основополагающего принципа процесса — всестороннее, полное и объективное исследование обстоятельств уголовного дела (ст. 20 УПК РСФСР).

Постепенная демократизация уголовного судопроизводства, переход к его состязательной форме, четко обозначенный в УПК РФ 2001 года повлекли за собой революционные изменения в доктринальном толковании цели уголовно-процессуального доказывания. Появились утверждения об отсутствии принципиальной возможности установления истины в уголовном процессе ввиду ее противоречия с принципом состязательности234, «фетишном» характере истины как конечной цели уголовно-процессуального доказывания235. По мнению сторонников указанного подхода, в рамках производства по уголовному делу речь может идти лишь о практической достоверности, когда для достижения цели уголовно-процессуального доказывания достаточно «такого стечения вероятностей, вытекающих из представленных в суде доказательств, которое приводит судью к внутреннему убеждению, что прошлое событие, составляющее предмет исследования, имело место в действительности»236. Думается, что в этой связи приобретает особую актуальность высказанное еще в 1993 г. мнение Л. Д. Кокорева и Д. П. Котова, о том, позиционирование истины как цели доказывания, является не только правовым, но и нравственным требованием к должностным лицам, осуществляющим судопроизводство237.

На наш взгляд, при определении цели доказывания речь может идти не об отрицании самой возможности установления истины, а, скорее о ее содержательной стороне. Так, достаточно широкое распространение в последние годы получила концепция относительной истины или «истины факта», устанавливаемой в ходе производства по уголовному делу. По сути, ее содержание сходно с приведенной выше теорией практической достоверности. В частности, В. Д. Арсеньев полагает, что достижение практической достоверности означает, что следствие и суд собрали достаточно полную совокупность доказательств, которая позволяет судить о наличии определенных обстоятельств дела238. При этом, как отмечает М. В. Маслова, достижение цели доказывания означает, что суд формализует своим решением относительную истину одной из сторон, которая была подкреплена, по его мнению, соответствующим достаточным набором взаимосвязанных доказательств в рамках действующего уголовно-процессуального законодательства239. Вероятный характер относительной истины подчеркивает А. И. Трусов, указывая, что в условиях уголовного судопроизводства невозможно полностью исключить «противный случай» — версии, которые не были своевременно выдвинуты и проверены240. Достоверное знание не может быть отнесено к числу уголовно-процессуальных парадигм, по мнению Е. Б. Мизулиной, поскольку в данной сфере познания «можно и нужно говорить об истинности способа уголовно-процессуальной деятельности, но не о ее результате»241. Думается, что приведенная позиция не свободна от критики, поскольку относительная истина в данном содержательном контексте есть не что иное, как вероятность, что исключает возможность оценивать выводы следствия и суда как достоверные. Подобный подход игнорирует не только принцип законности, но и императивное требование законодателя о том, что обвинительный приговор не может быть основан на предположениях и постановляется лишь при условии, что в ходе судебного разбирательства виновность подсудимого в совершении преступления доказана (ч. 4 ст. 302 УПК РФ).

Отказ законодателя от легального установления цели доказывания, в том числе и в виде принципа всестороннего, полного и объективного исследования обстоятельств уголовного дела, наряду с регламентацией ряда производств, где акцентируется внимание на формальной составляющей уголовно-процессуального познания, стали причиной появления концепции «конвенциальной истины». Ее суть сводится к факту принятия судьей решения лишь на основе собранных органами предварительного расследования доказательств, без их непосредственной проверки в судебном заседании. Таковы, в частности, условия доказывания, предусмотренные при постановлении приговора в особом порядке, предусмотренном гл. 40, 40.1 УПК РФ. В качестве иллюстрации практической реализации концепции конвенциальной истины Ю. К. Орлов приводит признание лица невиновным при недоказанности его вины, когда лицо оправдывается не потому, что установлена его невиновность, а лишь вследствие реализации формулы, заложенной в соответствующей презумпции — «недоказанная виновность равна доказанной невиновности»242. В этом случае, равно как и в случае отказа прокурора от обвинения в суде (ч. 7 ст. 246 УПК РФ) уголовное дело прекращается, хотя объективная истина остается неустановленной.

Смещение акцента с цели на процедуру доказывания прослеживается в рассуждениях сторонников процессуальной (судебной, юридической) истины, под которой понимается соответствие результата судебного процесса требованиям процессуального права243. В основу концепции в рассматриваемом случае кладется такой признак уголовно-процессуального познания как легальная процессуальная форма. Соблюдение юридической процедуры при собирании, проверке и оценке доказательств, проведение судебного разбирательства на основе принципа состязательности и равноправия сторон лежит в основе понимания выводов суда как «истины юридической» или «истины формальной»244. Нельзя не признать тот факт, что в действующем уголовно-процессуальном законе значительная роль отводится формальным основаниям доказывания. Как справедливо отмечает Ю. К. Орлов, категория формальной истины объективно существует245, однако полностью игнорировать материальную сторону доказывания также, на наш взгляд, нельзя, поскольку именно соответствие доказанных обстоятельств дела реальному событию является основой содержательной стороны конечной цели соответствующей деятельности. Целеполагание в доказывании должно базироваться на паритетном сочетании содержательных и формальных начал. Именно такой подход заложен в понимании объективной истины как цели доказывания, предложенной авторами законопроекта № 440058-6 «О внесении изменений в Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации в связи с введением института установления объективной истины по уголовному делу». В качестве таковой предлагается понимать «соответствие действительности установленных по уголовному делу обстоятельств, имеющих значение для его разрешения»246. Позволим себе солидаризироваться с авторами указанного законопроекта в том, что состязательная форма судопроизводства не препятствует установлению объективной истины, за исключением случаев сознательного отказа законодателя от таковой в пользу формальной истины. Приведем некоторые аргументы. Во-первых, наличие и практическая реализация принципа состязательности не противоречат требованию всестороннего, полного и объективного исследования обстоятельств дела, которое является предпосылкой установления объективной истины. Тот факт, что указанное положение не получило законодательного закрепления в виде отдельной нормы УПК РФ, по справедливому замечанию Н. В. Галяшина, не означает его полного исключения из процесса247. Так, в ч. 4 ст. 152 УПК РФ говорится об обеспечении полноты и объективности предварительного следствия, в ч. 4 ст. 154 УПК РФ — о всесторонности и объективности предварительного расследования и разрешения уголовного дела, а в ч. 6 ст. 340 УПК РФ — о нарушении принципа объективности и беспристрастности, что позволяет судить о том, что требованиями этих норм является достижение истины. Кроме того, как уже было отмечено, в ст. 73 УПК РФ обстоятельства, подлежащие доказыванию по уголовному делу, изложены более детально, нежели в ст. 68 УПК РСФСР, поскольку на должностное лицо, ведущее производство по делу, возлагается обязанность устанавливать: обстоятельства, исключающие преступность и наказуемость деяния, обстоятельства, смягчающие и отягчающие наказание, а также обстоятельства, которые могут повлечь за собой освобождение от уголовной ответственности и наказания. Таким образом, приведенные положения действующего уголовно-процессуального закона свидетельствуют о том, что принцип состязательности не антагонизирует с требованием всестороннего, полного и объективного установления обстоятельств уголовного дела.

Во-вторых, в основе утверждений о невозможности установления объективной истины в условиях состязательного уголовного процесса лежит, на наш взгляд, несколько упрощенная трактовка принципа состязательности как разграничения двух процессуальных функций при исполнении судом роли арбитра в споре сторон. Должностные лица органов уголовной юстиции обязаны собирать не только обвинительные доказательства, но и осуществлять познавательную деятельность в отношении всех обстоятельств, формирующих предмет доказывания. При этом суд является активным участником этого процесса, что подтверждается требованиями, закрепленными в ч. 4 ст. 302 УПК РФ и ст. 389.15 УПК РФ о том, что обвинительный приговор не может быть основан на предположениях и должен соответствовать фактическим обстоятельствам уголовного дела. Мы солидаризируемся с мнением, высказанным П. А. Лупинской и Л. А. Воскобитовой, о том, что суд как носитель судебной власти должен иметь качественную фактическую основу для своего решения, именно поэтому он обязан собирать доказательства, в том числе и по собственной инициативе, а не только по ходатайствам сторон248.

С учетом изложенного, позволим себе утверждать, что состязательность уголовного судопроизводства является средством достоверного установления фактических обстоятельств совершенного преступления. В этой связи противопоставление объективной истины иным ее формам (конвенциальной, юридической, процессуальной) следует, на наш взгляд, признать не соответствующим современным научным представлениям о многообразии истин и учений о них.

5.5. Общая характеристика содержания уголовно-процессуального доказывания

Законодательная модель доказывания включает в себя единство трех элементов: собирания, проверки и оценки доказательств (ст. 85 УПК РФ). Названные элементы традиционно используются для формулирования соответствующей дефиниции. В частности в теории доказательств доказывание часто определяют как деятельность уполномоченных субъектов по собиранию, проверке и оценке доказательств249. Однако в науке уголовного процесса вопрос о содержании доказывания относится к числу дискуссионных250. Основное противоречие во взглядах ученых-процессуалистов заключается в детерминации доказывания как вида познавательной деятельности. Например, попытки разграничить познание и доказывание как качественно различные виды деятельности в разное время предпринимались А. А. Давлетовым, В. С. Джатиевым, Л. М. Карнеевой и др. В этом смысле показательно суждение Ф. Н. Фаткуллина, который исключает из содержания доказывания собирание следователем фактических данных, поскольку оно «является для этого лица познавательным процессом, а не доказыванием»251. Логическим следствием подобного тезиса выступает суждение о том, что на протяжении всего предварительного расследования доказывание отсутствует, а имеет место исключительно познание, завершающееся единственным доказательственным этапом — обоснованием выводов по уголовному делу252, что, с точки зрения уголовно-процессуальной формы, как справедливо отмечает С. А. Шейфер «выглядит абсурдно»253. На наш взгляд, приведенная позиция не выдерживает критики и с точки зрения теории познания. Как уже было отмечено, доказывание представляет собой вид юридического познания, а, следовательно, если рассматривать его с позиций гносеологии, то в структуре уголовно-процессуального познания можно выделить два аспекта: доказывание — собирание и проверка фактических данных и доказывание — оценка и обоснование выводов, к которым приходят уполномоченные субъекты. Такую содержательную градацию в доктрине уголовного процесса толкуют как доказывание в широком и узком смыслах254. В первом случае познание имеет чувственный и эмпирический характер, который проявляется в непосредственном либо опосредованном восприятии уполномоченным субъектом фактических обстоятельств уголовного дела. Во втором — рациональный и логический характер, поскольку осуществляется посредством оценки совокупности фактических данных, позволяющей сделать и обосновать выводы о наличии или отсутствии обстоятельств, входящих в предмет доказывания, и на этом основании принять процессуальное решение.

Законодательная модель структуры доказывания подвергается критике, исходя из содержания принципа состязательности, в соответствии с которым на органы предварительного расследования возлагается исключительно функция обвинения. В частности, В. А. Лазарева утверждает, что ст. 85 УПК РФ противоречит принципу презумпции невиновности, которая возлагает обязанность доказывания на сторону обвинения, в связи с чем предлагает пересмотреть понятие доказывания и понимать его исключительно как деятельность по обоснованию обвинения255. Предлагаемая трактовка доказывания аргументируется также тем, что в условиях состязательного процесса суд, который традиционно рассматривался как субъект познавательной деятельности, более таковую не выполняет256. С учетом аргументов, приведенных выше в обоснование противоположной позиции, позволим себе отметить, что процессуальная деятельность должностных лиц, ведущих производство по уголовному делу, предполагает не только всестороннее, полное и объективное установление всех обстоятельств, перечисленных в ст. 73 УПК РФ, но и тщательный анализ позиции стороны защиты, при этом конечный результат доказывания не является заранее определенным, что, на наш взгляд, не позволяет толковать доказывание исключительно как «деятельность по обоснованию обвинения».

С учетом изложенного при характеристике отдельных этапов доказывания считаем целесообразным, взять за основу его структуру, предусмотренную ст. 85 УПК РФ

Традиционно собирание доказательств характеризуется как совершение уполномоченным субъектом уголовного процесса действий, направленных на обнаружение, истребование, получение и закрепление в установленном законом порядке доказательств257. При этом, с учетом сложности содержания начального этапа доказывания, некоторые процессуалисты выделяют несколько его самостоятельных стадий, акцентируя внимание: либо на поиске и обнаружении носителя информации, именуя указанную деятельность «обнаружением доказательств»258; либо на закреплении доказательств путем придания им предусмотренном законом формы259. Следует отметить, что вне зависимости от научного подхода к характеристике собирания доказательств, все исследователи солидарны в одном — готовых доказательств в том смысле, в котором этот термин толкуется законодателем в ч. 2 ст. 74 УПК РФ, не существует. Объективно на начальном этапе собирания доказательств имеется лишь информация, носители которой обнаруживаются (например, предмет, сохранивший на себе следы преступления, человек, в сознании которого запечатлелись имеющие значение для дела обстоятельства и т. д.). Впоследствии в ходе дальнейшей познавательно-удостоверительной деятельности компетентного субъекта доказывания указанная информация приобретает процессуальную форму, соответствующую доказательствам. Познавательно-удостоверительный характер соответствующей деятельности в совокупности с законодательно установленным требованием допустимости доказательств позволяют, на наш взгляд, легализовать принятое в доктрине доказательственного права наименование, предложенное С. А. Шейфером260 — «формирование доказательств», под которым предлагается понимать мыслительно-практическую деятельность компетентного субъекта доказывания по выявлению носителей искомой информации, ее восприятию и преобразованию в надлежащую процессуальную форму.

Анализ положений ст. 86 УПК РФ позволяет выделить активные и пассивные способы формирования доказательств. К первым относится производство следственных и иных процессуальных действий, осуществляемое должностными лицами, ведущими производство по уголовному делу (ч. 1 ст. 86 УПК РФ). Ко вторым — представление участниками уголовного процесса предметов и документов, имеющих значение для дела (ч. 2 ст. 86 УПК РФ), а также представление доказательств защитником (ч. 3 ст. 86 УПК РФ). Указанные способы имеют ряд принципиальных отличий, которые заключаются в следующем. Во-первых, инициатива представления материалов принадлежит участникам процесса, имеющим личный интерес в исходе уголовного дела. Заметим, что ч. 2 ст. 86 УПК РФ в качестве таковых называет подозреваемого, обвиняемого, потерпевшего, гражданского истца, гражданского ответчика, их представителей, указывая, что данные лица вправе собирать и представлять письменные предметы и документы для приобщения их к делу в качестве доказательств. Во-вторых, пассивность рассматриваемых способов формирования доказательств заключается в том, что только должностное лицо, ведущее производство по уголовному делу, может признать представленные объекты доказательствами и только в том случае, если убедится в их относимости к обстоятельствам дела. Таким образом, принятие решения о приобщении предмета или документа к делу представляет собой акт, констатирующий появление доказательства, пока названного решения нет — нельзя говорить о завершении этапа формирования доказательства. В-третьих, законодатель достаточно четко ограничивает объекты доказательственной деятельности заинтересованных лиц только предоставлением письменных документов и предметов. В-четвертых, определенную специфику имеет представление доказательств защитником. Ряд положений закона, регламентирующих участие защитника в доказывании, отражает идею существенного расширения его прав, что является неотъемлемым признаком состязательной формы судопроизводства. Так, п. 2 ч. 1 ст. 53 УПК РФ регламентирует право защитника собирать и представлять доказательства, которое конкретизируется в ч. 3 ст. 86 УПК РФ посредством перечисления способов его реализации: получения предметов, документов и иных сведений; опроса лиц с их согласия; истребования справок, характеристик и иных документов от органов государственной власти и местного самоуправления, общественных объединений и организаций, которые обязаны предоставлять запрошенные документы или их копии.

Значение этапа собирания доказательств заключается, на наш взгляд, в том, что соблюдение процессуальной формы обнаружения и закрепления доказательств является определенной гарантией, способствует их сохранности и обеспечивает возможность последующей проверки, оценки, использования для обоснования выводов по уголовному делу.

Следующий элемент процесса доказывания — проверка доказательств, которая представляет собой их анализ с точки зрения полноты, непротиворечивости, логической последовательности изложения сведений. В соответствии со ст. 87 УПК РФ соответствующая деятельность осуществляется тремя способами: сопоставление доказательства с другими, имеющимися в уголовном деле; установление источников доказательств; получение иных доказательств, подтверждающих или опровергающих проверяемое доказательство. С гносеологической точки зрения названные способы могут быть определены как логическая (мыслительная) проверка, которая предполагает анализ содержательной части полученной информации и ее сопоставление с другими имеющимися доказательствами, а также эмпирическая проверка, заключающаяся в получении новых доказательств. Мы солидаризируемся с той частью ученых-процессуалистов, которые полагают, что нельзя ограничивать эмпирическую проверку доказательств исключительно производством следственных действий, поскольку она аналогична первому этапу доказывания, т. е. допустимы все действия, предусмотренные ст. 86 УПК РФ261. Совершенно очевидно, что названные познавательные приемы сближают данный этап процесса доказывания с иными его элементами — собиранием и оценкой доказательств, что явилось основанием для утверждения о необходимости исключения проверки из числа самостоятельных структурных элементов доказывания262. Мы полагаем, что с приведенной позицией достаточно сложно согласиться. Проверка доказательств законодательно детерминируется как самостоятельный этап доказывания, поскольку его содержание не ограничивается только собиранием новых доказательств. Познание в данном случае, как уже было отмечено, органически сочетает в себе оценочную деятельность, заключающуюся в анализе отдельных доказательств и сопоставлении их с фактическими данными, полученными из других источников, и практическую деятельность по собиранию новых доказательств.

В связи с изложенным, необходимо акцентировать внимание на том, что все элементы процесса доказывания взаимосвязаны, и, как справедливо отмечает Ф. Н. Фаткуллин, в одном и том же акте доказывания нередко встречаются признаки одновременно нескольких его элементов (например, собирания, проверки и обоснования доброкачественности доказательств и их источников263. Любое следственное и иное процессуальное действие, с помощью которого добывается значимая для уголовного дела информация, одновременно направлено и на проверку уже имеющихся сведений. Вместе с тем, ряд следственных действий нацелен именно на проверку имеющихся в деле доказательств (например, проверка показаний на месте, очная ставка, следственный эксперимент и т. д.), что также, на наш взгляд, свидетельствует о самостоятельности данного элемента процесса доказывания.

Оценка доказательств является логическим продолжением их проверки и предшествует обоснованию выводов по уголовному делу. Она заключается в определении значимости доказательств для решения задач уголовного судопроизводства и достижения его конечной цели в качестве которой, как мы уже отмечали, выступает установление объективной истины.

Список рекомендуемой литературы

1. Алексеев Н. С. Очерк развития науки советского уголовного процесса / Н. С. Алексеев, В. Г. Даев, Л. Д. Кокорев. Воронеж: Изд-во ВГУ, 1980. 252 с.

2. Анисимов А. Допустимость доказательств // Законность. 2007. № 10. С. 35–37.

3. Баев М. О. УПК РФ 2001 года: достижения, лакуны, коллизии; возможные пути заполнения и разрешения последних: учеб. пособие / М. О. Баев, О. Я. Баев. Воронеж: ВГУ, 2002. 55 с.

4. Балакшин В. С. «Асимметрия» правил оценки допустимости доказательств // Законность. 2007. № 3. С. 2–5.

5. Балакшин В. С. Доказательства в теории и практике уголовно-процессуального доказывания (важнейшие проблемы в свете УПК РФ): автореф. дис. д-ра юрид. наук. Екатеринбург, 2005. 533 с.

6. Балакшин В. С. Соотношение допустимости доказательств с их относимостью и достоверностью // Законность. 2014. № 3. С. 8–14.

7. Баландин В. Н. Принципы юридического процесса: автореф. дис. канд. юрид. наук. Саратов, 1998. 27 с.

8. Белкин А. Р. Теория доказывания в уголовном судопроизводстве. М.: Норма, 2005. 528 с.

9. Белкин Р. С. Собирание, исследование и оценка доказательств. Сущность и методы. М.: Наука, 1966. 292 с.

10. Бозров В. М. «Тактика судьи» в прошлом и настоящем уголовном процессе // Российская юстиция. 2003. № 10. С. 31–32.

11. Бозров В. М. Оценка доказательств в уголовном судопроизводстве / В. М. Бозров, Н. В. Костовская // Мировой судья. 2012. № 9. С. 9–18.

12. Боруленков Ю. П. Юридическое познание как фундаментальная категория правоведения // Юридический мир. 2009. № 12. С. 52–56.

13. Брусницын Л. В. Оглашение мотивировочной части приговора — необходимость, традиция или юридический атавизм? // Российская юстиция. 2014. № 2. С. 46–49.

14. Быков В. М. Проблемы суда первой инстанции // Российская юстиция. 2015. № 3. С. 44–46.

15. Быков В. М. Свобода оценки доказательств по Уголовно-процессуальному кодексу РФ // Право и политика. 2004. № 9. С. 66–69.

16. Васяев А. А. Исследование доказательств в ходе судебного следствия в суде апелляционной инстанции // Адвокат. 2011. № 6. С. 45–53.

17. Великий Д. П. Практика применения норм о допустимости доказательств в уголовном процессе // Журнал российского права. 2014 . № 6. С. 95–100.

18. Викторский С. И. Русский уголовный процесс: учеб. пособие. М.: Городец, 1997. 448с.

19. Володина А. Н. Гласность: правовая природа, содержание и проблемы реализации: автореф. дис. канд. юрид. наук. М., 2009. 267 с.

20. Воскобитова Л. А. Процессуальное регулирование доступа граждан к правосудию в уголовном судопроизводстве // Материалы науч.-практ. конференции «УПК РФ: год правоприменения и преподавания». М., 2004. С. 46–49.

21. Галяшин Н. В. Проблемы правового регулирования и оценки производных доказательств в аспекте перспективы введения в уголовный процесс института установления объективной истины // Адвокатская практика. 2015. № 1. С. 30–33.

22. Гимгина М. Е. Справедливость судебного разбирательства с позиций Европейского суда по правам человека / М. Н. Гимгина, К. И. Егоров // Российский юридический журнал. 2014. № 2. С. 50–60.

23. Гласность судопроизводства: результаты исследования. Центрально-Черноземный центр защиты прав СМИ / отв. ред. Г. Ю. Агапова. Воронеж: Изд-во ВГУ, 2000. 57с.

24. Горский Г. Ф. Проблемы доказательств в советском уголовном процессе / Г. Ф. Горский, Л. Д. Кокорев, П. С. Элькинд. Воронеж: Изд-во ВГУ, 1978. 303 с.

25. Громов Н. А. Оценка доказательств в уголовном процессе / Н. А. Громов, С. А. Зайцева. М.: Приор, 2002. 128 с.

26. Давлетов А. А. Основы уголовно-процессуального познания. Свердловск: Изд-во Уральского ун-та, 1991. 152 с.

27. Добровлянина О. В. Правовое регулирование гласности судебного разбирательства в российском уголовном процессе // Актуальные проблемы российского права. 2015. № 1. С. 71–79.

28. Добровольская Т. Н. Принципы советского уголовного процесса. М.: Юрид. лит-ра, 1971. 200 с.

29. Доля Е. А. Использование в доказывании результатов оперативно-розыскной деятельности. М.: Спарк, 1996. 111 с.

30. Доля Е. А. Содержание истины, устанавливаемой в уголовном судопроизводстве // Законность. 2013. № 11. С. 3–9.

31. Домбровский Р. Г. Логика и теория судебных доказательств. Иркутск: Изд-во ИГУ, 1982. 21 с.

32. Егорова Т. З. Средства доказывания и их оценка в судебных стадиях российского уголовного процесса: автореф. дис. ... канд. юрид. наук. Челябинск, 2003. 27с.

33. Загорский Г. И. Содержание и форма приговора суда // Российское правосудие. 2012. № 7. С. 83–91.

34. Зорькин В. Д. Прецедентный характер решений Конституционного Суда Российской Федерации // Журнал российского права. 2004. № 12. С. 3–9.

35. Игнатенко С. В. Гласность в истории уголовного процесса России // История государства и права. 2013. № 13. С. 45–49.

36. Кипнис Н. М. Допустимость доказательств в уголовном судопроизводстве. М.: Юрист, 1995. 195 с.

37. Кобликов А. С. Конституционные принципы правосудия в СССР. М.: Изд-во Воен. института, 1980. 66 с.

38. Кобликов А. С. Юридическая этика: учебник для вузов. М.: Норма, 2005. 176 с.

39. Козырева Т. В. Доступ к информации о деятельности судов // Администратор суда. 2013. № 1. С. 17–19.

40. Кокорев Л. Д. Этика уголовного процесса: учеб. пособие / Л. Д. Кокорев, Д. П. Котов. Воронеж: Изд-во ВГУ, 1993. 224 с.

41. Колосова В. В. Комментарий к Федеральному закону от 22 декабря 2008 г. № 262-ФЗ «Об обеспечении доступа к информации о деятельности судов в Российской Федерации» // СПС «КонсультантПлюс» (дата обращения: 06.11.2015).

42. Костенко Р. В. Проблемы правовых последствий нарушения правил допустимости доказательств в уголовном процессе // Современное право. 2014. № 8. С. 83–89.

43. Костовская Н. В. Оценка доказательств при принятии процессуальных решений судом первой инстанции: автореф. дис. канд. юрид. наук /. Екатеринбург, 2010. 194 с.

44. Кохановский В. П. Философские проблемы социально-гуманитарных наук (формирование, особенности и методология социального познания). Ростов н/Д: Феникс, 2005. 351 с.

45. Кочкина М. А. К вопросу об относимости и допустимости доказательств в уголовном судопроизводстве (состояние российского законодательства и международные стандарты) // Международное уголовное право и международная юстиция. 2014. № 3. С. 48–50.

46. Краснов Ю. К. Юридическая техника: учебник / Ю. К. Краснов, В. В. Надвикова, В. И. Шкатулла. М.: Юстицинформ, 2014. 536 с.

47. Кудрявцев В. Л. Некоторые вопросы допустимости доказательств в контексте назначения уголовного судопроизводства в Российской Федерации // Российский следователь. 2012. № 24. С. 14–16.

48. Кузнецов Н. П. Доказывание и его особенности на стадиях уголовного процесса России: автореф. дис. д-ра юрид. наук. Воронеж, 1997. 444 с.

49. Курылев С. В. Доказывание и его место в процессе судебного познания // Труды Иркутского государственного университета им. А. А. Жданова. Иркутск: Кн. изд-во, 1955. Т. 13. С. 37–67.

50. Кутафин О. Е. Судебная власть в России. Т. IV. На рубеже веков: эпоха войн и революций / О. Е. Кутафин, В. М. Лебедев, Г. Ю. Семигин. М.: Мысль, 2003. 677 с.

51. Лазарева В. Состязательность и доказывание в уголовном процессе // Уголовное право. 2007. № 3. С. 14–19.

52. Лазарева В. А. Проблемы доказывания в современном уголовном процессе России. Самара: Самарский ун-т, 2007. 303 с.

53. Ларин А. М. Уголовный процесс России: лекции-очерки / А. М. Ларин, Э. Б. Мельникова, В. М. Савицкий. М.: БЕК, 1997. 314 с.

54. Лупинская П. Доказывание в уголовном процессе / П. Лупинская, Л. Воскобитова, С. Рогова // Мировой судья. 2009. № 8. С. 7–13.

55. Лупинская П. Основания и порядок принятия решений о недопустимости доказательств // Российская юстиция. 1994. № 11. С. 21–24.

56. Лупинская П. А. Решения в уголовном судопроизводстве: теория, законодательство, практика. М.: Юрист, 2010. 174 с.

57. Ляхов Ю. А. Допустимость доказательств в российском уголовном процессе. М.: Экспертное бюро, 1999. 80 с.

58. Магомедова К. К. Некоторые аспекты содержания конституционного принципа транспарентности судебной власти // Российский юридический журнал. 2015. № 2. С. 55–58.

59. Макаркин А. И. Состязательность на предварительном следствии / А. И. Макаркин; науч. ред. В. В. Вандышев. СПб.: Юрид. центр Пресс, 2004. 265 c.

60. Маслова М. В. Сущность уголовно-процессуального доказывания в условиях состязательного судопроизводства // Современное право. 2015. № 6. С. 48–50.

61. Михайловская И. Б. Настольная книга судьи по доказыванию в уголовном процессе. М.: Проспект, 2006. 192 с.

62. Мотовиловкер Я. О. О принципах объективной истины, презумпции невиновности и состязательности процесса. Ярославль, 1978. 95 с.

63. Мухин И. И. Объективная истина и некоторые вопросы оценки судебных доказательств при осуществлении правосудия. Л.: Изд-во ЛГУ, 1971. 186 с.

64. Научно-практический комментарий к Уголовно-процессуальному кодексу Российской Федерации (постатейный) / отв. ред. В. М. Лебедев. М.: Норма, 2014. 992 с.

65. Нудненко Л. А. Решения Европейского суда по проблемам реализации свободы слова // Конституционное и муниципальное право. 2013. № 2. С. 46–49.

66. Орлов Ю. К. Проблемы теории доказательств в уголовном процессе. М.: Юрист, 2009. 175 с.

67. Петрухин И. Л. Правосудие: время реформ. М.: Наука, 1991. 208 с.

68. Плотников И. В. Всем ли распоряжениям председательствующего обязаны подчиняться участники процесса? (взгляд в контексте применения ст. 258 УПК РФ / И. В. Плотников, М. А. Хырхырьян // Адвокатская практика. 2011. № 4. С. 37–42.

69. Плотников И. В. Объективизация протокола судебного заседания и аудиозапись стороны ей в помощь / И. В. Плотников, М. А. Хырхырьян // Адвокатская практика. 2013. № 2. С. 30–31.

70. Попова А. Д. Гласность судопроизводства: становление принципа в период реализации Судебной реформы 1864 года // Российский судья. 2004. № 6. С. 42–45.

71. Пшатов А. В. Исторические предпосылки возникновения и развития принципа гласности уголовного судопроизводства в России (досоветский период) // Уголовное судопроизводство. 2009. № 3. С. 39–40.

72. Ратинов А. Р. Вопросы познания в судебном доказывании // Советское государство и право. 1964. № 8. С. 106–108.

73. Резник Г. М. Внутреннее убеждение при оценке доказательств. М.: Юрид. лит-ра, 1977. 118 с.

74. Романовская О. В. Судебная власть и средства массовой информации: о праве судьи на свободу выражения мнения // Судья. 2015. № 1 // СПС «КонсультантПлюс» (дата обращения: 27.10.2015).

75. Российский ежегодник Европейской конвенции по правам человека (Russian year book of the European convention on human rights). Вып. 1. М.: Статут, 2015. 609 с.

76. Российское законодательство Х–ХХ веков / под ред. О. И. Чистякова. Т. 2. М.: Юрид. литература, 1985. 520 с.

77. Россинский С. Б. Уголовный процесс России: курс лекций. М.: Эксмо, 2008. 576 с.

78. Руденко А. В. Об актуальности исследования содержательной логики доказывания // Пробелы в российском законодательстве. М.: Медиа-ВАК, 2011. № 3. С. 244–246.

79. Румянцева И. В. Этические аспекты оценки судом доказательств // Бюллетень Уральского отделения Международной ассоциации содействия правосудию. 2009. № 2 (2). С. 80–84.

80. Савицкий В. М. Перед судом присяжных: виновен или не виновен? М.: Сериал, 1995. 96 с.

81. Савкина М. А. Доверие граждан к правосудию: состояние и перспективы // Вестник Нижегородского ун-та им. Н. И. Лобачевского. 2015. № 6. С. 317–320.

82. Случевский В. К. Учебник русского уголовного процесса. М.: Зерцало, 2008. 488 с.

83. Смирнов А. В. Уголовный процесс: учебник / А. В. Смирнов, К. Б. Калиновский. СПб.: Питер, 2005. 219 с.

84. Снегирева Н. И. Законы логики в уголовном процессе / Н. И. Снегирева, Д. Е. Снегирева // Российский судья. 2015. № 1. С. 30–34.

85. Стецовский Ю. И. Конституционный принцип обеспечения обвиняемому права на защиту / Ю. И. Стецовский, А. М. Ларин. М.: Наука, 1988. 320 с.

86. Строгович М. С. Курс советского уголовного процесса. Т. 1. М.: Наука, 1968. 417 с.

87. Тальберг Д. Г. Русское уголовное судопроизводство [Электронный ресурс] // http://www.twirpx.com/file/1406866/ (дата обращения: 16.10.2015).

88. Теория доказательств в советском уголовном процессе / отв. ред. Г. М. Миньковский, А. Р. Ратинов, В. Г. Танасевич, А. А. Эйсман. 2-е изд., испр. и доп. М.: Юрид. лит-ра, 1973. 736 c.

89. Толмосов В. И. Проблема допустимости доказательств на досудебных стадиях российского уголовного процесса: автореф. дис. ... канд. юрид. наук. Самара, 2002. 32 с.

90. Томин В. Т. Уголовный процесс: актуальные проблемы теории и практики. М.: Юрайт, 2009. 376 с.

91. Уголовно-процессуальное право РФ: учебник / под ред. П. А. Лупинской. М.: Норма, 2009. 1072 с.

92. Уголовный процесс: учебник / под ред. К. Ф. Гуценко. М.: Зерцало, 1997. 509 с.

93. Ульянова Л. Т. Предмет доказывания и доказательства в уголовном процессе России: учеб. пособие. М.: Городец, 2008. 162 с.

94. Ученые-юристы МГУ о современном праве / под ред. М. К. Треушникова. М.: Городец, 2005. 464 c.

95. Фаргиев И. «Центральная» часть обвинительного приговора: проблемы изложения // Уголовное право. 2012. № 6. С. 31–33.

96. Фаткуллин Ф. Н. Общие проблемы процессуального доказывания. Казань: Изд-во Казанского ун-та, 1976. 206 с.

97. Фискевич С. В. Оценка допустимости доказательств при производстве в суде с участием присяжных заседателей // Общество и право. 2011. № 3. С. 255–259.

98. Фойницкий И. Я. Курс уголовного судопроизводства. СПб.: Альфа, 1996. Т. 1. 552 с.

99. Хрестоматия по истории государства и права России: учеб. пособие / сост. Ю. П. Титов. М.: Проспект, 1999. 472 с.

100. Хрестоматия по уголовному процессу России / сост. Э. Ф. Куцова. М.: Городец, 1999. 269 с.

101. Чеботарева И. Н. Асимметрия правил допустимости доказательств // Российский следователь. 2013. № 19. С. 14–16.

102. Чельцов М. А. Советский уголовный процесс. М.: Госюриздат, 1951. 511 с.

103. Чистова Н. И. Признание недопустимыми доказательств, полученных на предварительном следствии: автореф. дис. ... канд. юрид. наук. Краснодар, 2006. 29 с.

104. Чудинов Э. М. Природа научной истины. М.: Изд-во политической литературы, 1977. 312 с.

105. Шейфер С. А. Доказательства и доказывание по уголовным делам: проблемы теории и правового регулирования. М.: Норма, 2008. 175 с.

106. Шестакова С. Д. Состязательность уголовного процесса. СПб.: Юридический центр Пресс, 2001. 220 с.

107. Яцишина О. Г. Внутреннее убеждение как основание свободы оценки доказательств в российском уголовном процессе: монография. Челябинск, 2006. 219 с.