Е. В. Благов

Двадцать лет после докторской

Антология научных работ

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343

ББК 67.408

Б68

Автор:

Благов Е. В., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры уголовного права и криминологии Ярославского государственного университета им. П. Г. Демидова.

В издание включены избранные научные работы автора, подготовленные в 2005–2024 гг. В них отражены исследования, относящиеся к новым направлениям теории Общей части уголовного права или в определенной мере по-новому раскрывающие известную проблематику.

Книга предназначена для всех интересующихся вопросами уголовно-правового характера.

УДК 343

ББК 67.408

© Благов Е. В., 2025

© ООО «Проспект», 2024

О СДЕЛАННОМ И НЕ ТОЛЬКО

Самое дорогое у человека — это жизнь.
И прожить ее надо так, чтобы не было
мучительно больно за бесцельно прожитые годы...

Н. А. Островский

О себе писать довольно сложно, ибо невозможно абстрагироваться от собственной персоны, а, значит, любые попытки осветить свою научную деятельность будут во многом субъективными. И все же я попробую взглянуть на себя как бы со стороны.

После защиты докторской диссертации (10 марта 2005 г.) время летело со все нарастающей скоростью. И вот уже минуло целых двадцать лет, а кажется, что защита была совсем недавно. Что сделано в течение упомянутого периода, лучше всего может осветить его сравнение с предыдущим.

Так получилось, что между защитой кандидатской (12 июня 1985 г.) и докторской диссертаций тоже прошло около двадцати лет. При этом новое двадцатилетие оказалось в два с лишним раза плодотворнее предыдущего. Однако дело заключается не столько в количестве опубликованных научных работ, сколько, хочется надеяться, в их качестве. А его характеризует уже то, что если в предыдущее двадцатилетие мной было выпущено пять монографий, включая те, что создавались непосредственно под докторскую, то в последующее — уже десять, причем по крайней мере две из них («Квалификация при совершении преступления», которая вышла в двух изданиях — в 2009 и 2010 г. [36, 50]1, — и «Начала учения об уголовно-правовых стадиях» [191]) представляют собой новые направления исследования уголовного права, а одна («Квалификация обстоятельств, исключающих преступность деяния» [194]) ввела в научный арсенал общую часть теории квалификации обстоятельств, исключающих преступность деяния.

Лишь с годами начинаешь понимать, что все сделанное в рамках подготовки кандидатской диссертации не более чем ученичество. Да и монография («Применение уголовного права: теория и практика». СПб., 2004), которая легла в основу докторской, потом мной считалась и называлась только черновым вариантом последней.

После защиты докторской многие, вероятно устав от интенсивной мыслительной деятельности, подчас начинают почивать на лаврах и если что и публикуют, то из диссертации либо в связи с ней, а если даже выходят за ее пределы, то, как правило, чего-то действительно нового уже не создают. Я же не остановился на достигнутом и бросился едва ли ни с места в карьер. Уже через год после защиты докторской я опубликовал монографию [12], развившую затронутые в диссертации вопросы квалификации и наказания при совершении нескольких преступлений (2006).

В дальнейшем по многим параграфам диссертации были выпущены отдельные монографии. Особенно плодотворно я поработал в области теории назначения наказания: «Применение специальных начал назначения уголовного наказания» [19], «Применение общих начал назначения уголовного наказания» [82], «Квалификация преступления и назначение наказания (размышления о сущем)» [159], в которой две трети текста посвящены именно назначению наказания.

В связи с моей активностью в области назначения наказания меня порой считают и специалистом прежде всего именно в этом. На самом же деле сфера моих интересов намного шире. Мною последовательно выпущены монографии по проблемам освобождения от уголовной ответственности [134], соучастия в преступлении [157], неоконченного преступления [174], освобождения от наказания [183] и квалификации обстоятельств, исключающих преступность деяния.

Конечно, я публиковал не только монографии, но и статьи, а также материалы конференций. И то и другое представлено в двух разновидностях. Одна из них включает те работы, по существу представляющие собой создание условий для последующей подготовки монографий, которые нередко пишутся не на голом месте, а поэтапно, через соответствующие статьи, доклады, их тезисы. Причем не обязательно, чтобы так было задумано заранее. Просто иногда количество перерастает в качество. Так, например, произошло с монографией «Начала учения об уголовно-правовых стадиях». Ее крестным отцом стал мой друг, профессор А. И. Чучаев, первым заметивший, что количество моих статей на тему уже требует нового качества, и порекомендовавший мне взяться за целостное исследование соответствующих стадий.

Кстати, идея уголовно-правовых стадий выкристаллизовалась из предыдущих исследований. Я в свое время писал о стадиях применения уголовного права, квалификации преступления, совершения преступления, а при очередном подходе к назначению наказания задумался, а почему в науке не выделяются и не изучаются его стадии. И пошло-поехало в отношении иных компонентов уголовного правоприменения.

Другая разновидность моих статей и материалов конференций представляет собой, во всяком случае пока, результат самостоятельных направлений исследований. В некоторых ситуациях, особенно в тезисах докладов, такие публикации были пилотными работами, являясь пробой пера, преследующей цель начальной обкатки пришедших в голову мыслей по отдельным уголовно-правовым вопросам, ранее не подвергавшимся научному освещению.

Надо признать, что ряд моих теоретических идей проходит мимо интересов научной общественности (скажем, мой подход к так называемому малозначительному деянию, которое в ч. 2 ст. 14 УК РФ регулируется так, что не может проявиться в реальной действительности, ибо в силу малозначительности деяние должно иметь малую опасность, если же оно не представляет опасности, то вовсе не малозначительное, а неопасное). При этом отрадно, что некоторые мои исследования, можно сказать, дают творческий импульс для других авторов.

Так, мне кажется, что продолжением и развитием моих изысканий в области квалификации при совершении преступления является теория дополнительной квалификации преступления2. Думается, что и мои соображения по поводу неоконченных преступлений, преступлений иных соучастников (кроме исполнителей), а также множественности преступлений, содержащиеся в Особенной части уголовного законодательства [104, 108, 132], привели к возникновению теории отражения положений Общей части данного законодательства о преступлении в Особенной части3.

Хотелось бы думать, что к моему научному творчеству особых претензий быть не должно. Оно не в форме, а в содержании моих работ. Хотя надо признать, что в теории это не всегда так.

Цель творчества — самоотдача,
А не шумиха, не успех.
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.

Б. Пастернак

Читая множество научных книжек,
Я часто в них учености не вижу,
Не вижу даже мыслей настоящих,
А все оформлено порой блестяще.

В тех книжках открывается такое,
Нельзя с чем согласиться и поспорить.
Их авторы, наверно, написали
Гораздо больше, чем они читали.

В тех книжках повторяется безбожно,
О чем давно вполне забыть уж можно,
Но это проще написать — и баста,
Иначе же объемом не похвастать.

В тех книжках содержанье никакое –
На них зря тратить время дорогое.
Их авторы с апломбом рассуждают
О том, в чем сами слабо понимают.

В тех книжках знания весьма чудные,
А часто те, что есть, то не родные.
Конечно, кажутся они своими –
Словами же изложены другими.

В тех книжках терминов научных много,
Но не зовут они совсем в дорогу.
Напротив, хочется быстрей расстаться
С тем, чем никак не можешь зачитаться.

В тех книжках, если до конца доходишь,
Личины автора все ж не находишь,
И совершенно непонятно даже,
На что был сразу труд его заряжен.

К сожалению, в последнее время к науке сложилось такое отношение, что новые статьи писать не очень хочется. Все дело в пресловутой оригинальности, требуемой многими научными журналами.

Любил науку я чуть странною любовью.
В трудах с другими зачастую яро спорил.
В проблемы разные я с головою окунался,
Без их решения не выходить старался.

И тропы новые не раз мной находились,
И аргументы свежие порою приводились...
Но почему я говорю во времени прошедшем?
Теперь заняться, что ли, стало больше нечем?

Нет, новых тем пока довольно много,
Но к ним ведет уже не та дорога.
В почет сейчас вошла оригинальность,
И впали с ней в очередную крайность.

Так, сказки Пушкина открыть нам если,
Оригинальности в них очень тесно.
А вспомним «Ключик золотой» Толстого:
Оригинального что в нем такого?

То можно долго продолжать и дальше,
Но и теперь нельзя не видеть фальши,
Когда науку в форму облачают,
А содержания не замечают.

Не в слов замене состоит наука,
А в том, что мысль врывается без стука.
Не тема даже вовсе красит дело –
Ее раскрыть важней весьма умело.

В почете та оригинальность явно,
Что по научности не бьет исправно.
Иначе вся наука вскоре будет
Не чем иным, как полным словоблудьем…

Словами разными подчас ведется
Рассказ, что сказкой издавна зовется,
Сюжет же остается тем же самым,
И в том науки нет ни миллиграмма.

Интересно, что требование оригинальности выставляется как знамя борьбы с плагиатом. Вероятно, хотели как лучше, а получилось как всегда. Куда же выстлана благими пожеланиями дорога, известно.

Чтобы добиться оригинальности, автору теперь приходится проявлять чудеса эквилибристики в жонглировании словами путем их замены иными, перестановки местами и прочими способами. Он свои ранее опубликованные мысли (правильные!), если возникает надобность их использовать в дальнейшем, почему-то должен излагать другими словами и точно так же поступать с чужими мыслями (хотя при их критике весьма важна точность передачи).

Причем результат проверки на оригинальность нередко весьма странен. В нем порой, с одной стороны, указывается на заимствование текста из закона или практики, но это же полностью или частично оказывается взятым и у других авторов. Более того, процитированное из какого-либо теоретического источника оказывается переписанным, опять-таки полностью или частично, и из других, более поздних теоретических источников. «Неладно что-то в Датском государстве».

Получается, что автор уже не может: а) в новой статье в необходимом случае повторять и даже развивать идеи, которые публиковал ранее; б) цитировать в необходимом объеме поддерживаемое или критикуемое; в) приводить данные и содержание закона, постановления Пленума Верховного Суда РФ, определения Конституционного Суда РФ, решения по конкретным делам. Все это резко снижает оригинальность произведения. Вместе с тем противное если и имеет отношение к противодействию плагиату, то точно такое же, как донкихотская борьба с ветряными мельницами.

Оригинальный — 1) не заимствованный, не переводной, подлинный; 2) вполне самостоятельный, чуждый подражательности; 3) своеобразный, необычный, странный4. Плагиат же, на основании ст. 146 УК РФ, присвоение авторства, а в соответствии с п. 1 ч. 1 ст. 1274 ГК РФ допускается без согласия автора или иного правообладателя, но с обязательным указанием имени автора, произведение которого используется, и источника заимствования цитирование в оригинале и в переводе в научных, полемических, критических, информационных, учебных целях, в целях раскрытия творческого замысла автора правомерно обнародованных произведений в объеме, оправданном целью цитирования. Если заимствования происходят в разрешаемых законом пределах, при чем здесь оригинальность и тем более плагиат — «тайна сия велика есть».

Слава богу, к монографиям требования по оригинальности пока не предъявляются. Не проговориться бы! Иначе придется «переквалифицироваться в управдомы».

При включении в настоящую книгу завершенных научных работ встал вопрос, что именно в ней должно быть представлено. С одной стороны, не хотелось, чтобы она стала слишком большой по объему (чем он больше, тем психологически сложнее формируется желание обратиться к прочтению напечатанного). Выход был найден в невведении в антологию тех статей и материалов конференций, которые были позже задействованы в соответствующих монографиях или опубликованы в моем сборнике «Тридцать пять лет служения Афине», а также не отличались особой новизной. Также был решен вопрос с монографиями, в которых освещались хотя и нетривиально, но достаточно традиционные для теории уголовного права вопросы. Монография же об уголовно-правовых стадиях не попала в книгу по банальной причине совсем недавнего выхода ее в свет (2023).

С другой стороны, наоборот, хотелось, чтобы в настоящей книге нашли отражение основные мои идеи прошедшего двадцатилетия. Поэтому из монографий выбор пал на изданную около пятнадцати лет назад и посвященную квалификации при совершении преступлений, а из статей и материалов конференций — на те, которые освещают неизученные или весьма слабо изученные уголовно-правовые проблемы, либо те, без которых уголовное право не может надлежащим образом функционировать.

Внимательный читатель, скорее всего, заметит, что публикуемые в антологии научные работы по содержанию несколько отличаются от ранее вышедших в свет оригиналов. Тому есть несколько причин.

Первая заключается в том, что при подготовке к внесению в данную книгу некоторых уже опубликованных работ в них обнаружился технический брак. Было не с руки оставлять его и в новом издании.

Вторая связана с неудачностью отдельных, внесенных редакторами правок. Создается впечатление, что редакторы твою тему знают лучше, чем ты сам, и подчас попадают впросак, портя нарисованную картину, а отдуваться за это приходится не им, а автору, что случалось и со мной. Мне как-то пришлось даже отказаться от дальнейшего сотрудничества с одним журналом, опубликовавшим мою статью с правкой, не согласованной со мной и, что более важно, не устраивающей меня ввиду, в частности, недостаточной уголовно-правовой грамотности.

По причине несогласия с редакторской правкой вскоре после защиты докторской я даже отказался от выпуска одной монографии. Было, конечно, обидно. В то же время впоследствии оказалось, что такой исход был даже на пользу дела. Не так давно я ее выпустил в более интересном виде, чем был изначально.

Кроме того, редакторы почему-то любят приводить авторский стиль к некому усреднению, общему знаменателю. Зачем они это делают, мне непонятно. Наверное, не зря в поэзии утверждалось, что «в действительности единственное надо — чтоб больше поэтов хороших и разных». Главное, для чего я привел эти слова, — в последнем. И ученых нужно больше разных, имеющих свой стиль, по которому можно отличить одного исследователя от другого даже без обращения к указанию на автора. Армейское единообразие в науке неприемлемо. Безликое и тусклое удручает. Хочется ярких красок и неожиданных мазков. Если бы современные редакторы на машине времени переместились в позапрошлый век, то, боюсь, что у нас не было бы ни Пушкина, ни Лермонтова, ни Некрасова, а также ни Толстого, ни Тургенева, ни Достоевского (и многих других), но были сплошные нечитаемые имяреки. Слава богу, что таких машин нет, ибо и от фантазии веет могильным холодом.

Закончить пояснения хочется все-таки на оптимистичной ноте. Хотя настоящая книга о прошлом, приведенными в ней работами последнего двадцатилетия уголовно-правовая наука в моем исполнении, надеюсь, не закончится. Скажу по секрету, что я уже приступил к исследованию уголовно-правовых категорий. Что Бог даст, то из этого и получится.

Я написал так мало о науке,
Хоть без нее и умер бы от скуки,
Не знал бы, чем занять свое я время,
И мысли были бы совсем не теми.
А с ней мне никого не надо рядом.
Она сама и подвиг, и награда.

Ряд книг моих стоит на полке строем.
Теории прошли проверку боем.
Критиковали их, конечно, много –
Всегда терниста личная дорога.
Но кое-что пробило путь без драки
И осветило истину во мраке.

Наука та зовется уголовной.
Служу я ей давно беспрекословно.
Законы наши, как грибы, пекутся,
Стабильными почти не остаются.
Поскольку нет законов постоянных,
Наукой занимаюсь неустанно.

Надеюсь, что творить и дальше буду
И находить решения повсюду,
Где нужен мозг и знание предмета
И песня логики никем не спета…
Вот что сказать хотел я о науке
И записал на память в ноутбуке.

О НЕАДЕКВАТНОСТИ ФОРМЫ ЖИЗНИ УГОЛОВНОГО ЗАКОНА [52]

Давно уже сказано, что «один и тот же дух должен одушевлять судебный процесс и законы, ибо процесс есть только форма жизни закона, следовательно, проявление его внутренней жизни»5. Однако значение уголовного процесса для уголовного закона не следует переоценивать. Уголовный закон вполне может жить и помимо уголовного процесса, то есть обойтись без него.

Вряд ли у кого вызовет сомнения, что для совершения действий (бездействия) при наличии обстоятельств, исключающих преступность деяния (ст. 37–42 УК РФ), в уголовном процессе просто нет никакой необходимости. В противном случае уголовный закон в отмеченной части совсем не сможет быть реализован.

Более того, очевидно, что уголовный закон живет прежде всего при реализации его санкций. Таковое происходит в рамках не уголовного процесса, который уже всегда завершен, а уголовно-исполнительной деятельности. Дело в том, что задачей именно уголовно-исполнительного законодательства является регулирование порядка и условий исполнения и отбывания наказаний (ч. 2 ст. 1 УИК РФ). Отсюда ошибочно утверждение, что «уголовный процесс выступает в качестве формы, в которой реализуется уголовное право»6.

Вместе с тем сомнителен и взгляд на уголовный процесс как форму уголовного права7. Форма уголовного права — уголовный закон, а «через уголовный процесс находит свое осуществление уголовно-материальное право»8. Действительной формой жизни уголовный процесс является лишь для применения уголовного права (закона)9.

Ни признать наличие или отсутствие основания уголовной ответственности, ни освободить от нее, ни назначить уголовное наказание, ни освободить от него, ни совершить другие уголовно-правоприменительные действия вне уголовного процесса невозможно. При этом последним должен устанавливаться исключительно «порядок уголовного судопроизводства» (ч. 1 ст. 1 УПК РФ). Под ним понимается «досудебное и судебное производство по уголовному делу» (п. 56 ст. 5 УПК). Правда, уголовно-процессуальное законодательство далеко не всегда имеет адекватную форму жизни для применения уголовного закона.

Наиболее характерно в отмеченном плане постановление обвинительного приговора без назначения наказания (п. 3 ч. 5 ст. 302 УПК). Оно урегулировано уже в противоречии с понятием приговора. В соответствии с п. 28 ст. 5 УПК это «решение о невиновности или виновности подсудимого и назначении ему наказания либо об освобождении его от наказания, вынесенное судом первой или апелляционной инстанции». В то же время хуже другое.

Постановление приговора без назначения наказания, в сущности, ничем не отличается от прекращения уголовного дела в связи с освобождением от уголовной ответственности10. И в том и в другом случае о судимости вопрос даже не возникает. Неслучайно в ч. 2 ст. 86 УК оговорено отсутствие судимости только при освобождении от наказания.

Кстати, уголовное законодательство не дает никаких оснований для постановления приговора без назначения наказания. В нем речь идет лишь об освобождении от наказания (ст. 80.1, ч. 1 ст. 81, ст. 84 и 92 УК) и освобождении от отбывания наказания (ч. 5 ст. 72, ч. 2 ст. 81, ч. 1 ст. 82, ст. 83). Освобождение же от наказания или его отбывания, в отличие от освобождения от уголовной ответственности, беспредметно, пока наказание не назначено.

Не все ясно и в уголовно-процессуальном законодательстве. В нем установить, когда надлежит постановлять приговор без назначения наказания, можно, только исключив случаи постановления приговора с назначением наказания и освобождением от отбывания наказания (п. 2 ч. 5 ст. 302 УПК). Правда, и это сделать непросто, ибо уголовно-процессуальная, как, впрочем, и уголовно-правовая, терминология последовательностью не отличается.

В ч. 6 ст. 302 УПК прямо говорится, что «суд постановляет обвинительный приговор в случае, предусмотренном пунктом 2 части пятой настоящей статьи, если к моменту вынесения приговора:

1) издан акт об амнистии, освобождающий от применения наказания, назначенного осужденному данным приговором;

2) время нахождения подсудимого под стражей по данному уголовному делу с учетом правил зачета наказания, установленных статьей 72 Уголовного кодекса Российской Федерации, поглощает наказание, назначенное подсудимому судом». Между тем сделать вывод, что в остальных случаях должен постановляться приговор без назначения наказания, не позволяет практика. Исключение, пожалуй, составляет лишь процессуальная форма освобождения от наказания в связи с изменением обстановки (ст. 80.1 УК).

В ч. 8 ст. 302 УПК предусмотрено, что если основания прекращения уголовного дела и (или) уголовного преследования вследствие истечения сроков давности уголовного преследования или акта об амнистии «обнаруживаются в ходе судебного разбирательства, то суд продолжает рассмотрение уголовного дела в обычном порядке до его разрешения по существу» и постановляет «обвинительный приговор с освобождением осужденного от наказания». В п. 16 постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 29 апреля 1996 г. № 1 (в ред. от 6 февраля 2007 г.) «О судебном приговоре» разъяснено, что, «если суд во время судебного разбирательства придет к выводу о необходимости освобождения подсудимого от наказания по предусмотренным в п. 3 ч. 1 ст. 24 и п. 3 ч. 1 ст. 27 УПК РФ основаниям (ввиду истечения срока давности уголовного преследования либо вследствие акта амнистии, если он устраняет применение наказания за совершенные деяния), суд, постановляя в отношении подсудимого обвинительный приговор, должен в его описательно-мотивировочной части обосновать принятое решение. В резолютивной части приговора, признав подсудимого виновным в совершении преступления и назначив наказание по соответствующей статье уголовного закона, суд указывает об освобождении осужденного от наказания»11.

Следует отметить, что момент обнаружения нереабилитирующих оснований, влекущих прекращение уголовного дела и (или) уголовного преследования, вряд ли должен влиять на процессуальную форму принятия соответствующего решения. По крайней мере, кажется несколько странной фактическая трансформация формы освобождения от уголовной ответственности в форму освобождения от наказания.

В ст. 432 УПК содержатся, казалось бы, похожие на ч. 2 ст. 302 установления. В соответствии с ними:

«1. Если при рассмотрении уголовного дела о преступлении небольшой или средней тяжести будет установлено, что несовершеннолетний, совершивший это преступление, может быть исправлен без применения уголовного наказания, то суд в соответствии с частью первой статьи 92 Уголовного кодекса Российской Федерации вправе, постановив обвинительный приговор, освободить несовершеннолетнего подсудимого от наказания…

2. Если при рассмотрении уголовного дела о преступлении средней тяжести или тяжком преступлении, за исключением преступлений, указанных в части пятой статьи 92 Уголовного кодекса Российской Федерации, будет признано достаточным помещение несовершеннолетнего подсудимого, совершившего это преступление, в специальное учебно-воспитательное учреждение закрытого типа органа управления образованием, то суд, постановив обвинительный приговор, освобождает несовершеннолетнего осужденного от наказания…» Однако о виде приговора Пленум Верховного Суда РФ принимает иное решение. Он в п. 17 постановления от 14 февраля 2000 г. № 7 (в ред. от 6 февраля 2007 г.) «О судебной практике по делам о преступлениях несовершеннолетних» разъясняет, что «в соответствии со статьей 432 УПК РФ суд вправе, постановив обвинительный приговор, освободить несовершеннолетнего от наказания и на основании статьи 92 УК РФ применить принудительные меры воспитательного воздействия, предусмотренные частью 2 статьи 90 УК РФ, либо направить его в специальное учебно-воспитательное учреждение закрытого типа органа управления образованием... Такое решение принимается судом в порядке замены наказания, назначения которого в этом случае не требуется (пункт 3 части 5 статьи 302 УПК РФ)»12.

Видимо, п. 3 ч. 5 излишен в ст. 302 УПК. Он не отвечает логике ни уголовно-правового, ни уголовно-процессуального регулирования.

Дискуссионна форма жизни применения уголовного закона о совокупности приговоров в ситуации, описанной в ст. 397 УПК. В ее п. 10 вопрос «об исполнении приговора при наличии других неисполненных приговоров, если это не решено в последнем по времени приговоре в соответствии со статьей 70 Уголовного кодекса Российской Федерации, отнесен к рассмотрению судом при исполнении приговора». Вместе с тем еще при действии предшествующего уголовно-процессуального законодательства предлагалось норму о назначении наказания по совокупности отдельным судебным актом поместить в главе о постановлении приговора и изложить ее в следующей редакции:

«Назначение наказания по совокупности дополнительным приговором.

В случае, когда в отношении осужденного имеется несколько вступивших в законную силу приговоров о преступлениях, представляющих совокупность в силу статей 40 и 41 Уголовного кодекса РСФСР, причем суд, постановивший последний по времени приговор, не разрешил вопрос о назначении наказания по совокупности, этот суд или одноименный суд по месту исполнения приговора обязан вынести дополнительный приговор о назначении наказания по совокупности, если одно из преступлений по своему характеру не влечет отмены приговора о другом преступлении по вновь открывшимся обстоятельствам на основании статьи 384 настоящего Кодекса»13. Данное предложение весьма интересно и актуально для современного уголовно-процессуального законодательства. Оно подкупает тем, что направлено на повышение процессуальных гарантий при назначении окончательного наказания по совокупности.

Действительно, в соответствии со ст. 399 УПК вопрос, поставленный в п. 10 ст. 397, рассматривается судом упрощенно. Это происходит по представлению учреждения или органа, исполняющего наказание, который вызывается в судебное заседание. Решение об участии осужденного в судебном заседании принимает суд. В случае, когда в судебном заседании участвует осужденный, он вправе знакомиться с представленными в суд материалами, участвовать в их рассмотрении, заявлять ходатайства и отводы, давать объяснения, представлять документы. Осужденный может осуществлять свои права с помощью адвоката. В судебном заседании вправе участвовать прокурор. Судебное заседание начинается с доклада представителя учреждения или органа, подавшего представление. Затем исследуются представленные материалы, выслушиваются объяснения лиц, явившихся в судебное заседание, мнение прокурора, после чего судья выносит постановление.

Если об участии осужденного в судебном заседании решает суд, то он может принять и отрицательное решение. Говоря иначе, участие в судебном заседании лица, в отношении которого стоит вопрос о назначении наказания по совокупности приговоров, вовсе не обязательно.

Свое мнение высказывает только прокурор, и это он делает последним. Остальные лишь дают объяснения. Получается, что судья выносит постановление о назначении окончательного наказания по совокупности приговоров с учетом позиции исключительно прокурора. Ему нигде не противостоит мнение другой стороны, что особенно проявляется при принятии судом решения об отсутствии необходимости вызова осужденного. Таким образом, если и имеется нечто вроде прений, то они односторонние.

Конечно, указанные процедурные недостатки можно устранить и оставить решение вопроса, названного в п. 10 ст. 397 УПК, стадии исполнения приговора. Только он выпадает из перечня предназначенных для разрешения в этой стадии, ибо в отличие от остальных сам по себе не порождается ни одним из приговоров и ни последующими событиями.

В уголовно-процессуальной литературе уже давно говорится о постановлении при назначении наказания по совокупности ранее состоявшихся приговоров дополнительного приговора14. Идея дополнительного приговора одними специалистами была поддержана15, другими оспорена16. В настоящее время она упирается в данное законодателем определение понятия приговора.

Согласно п. 28 ст. 5 УПК «приговор — решение о виновности или невиновности подсудимого и назначении ему наказания либо об освобождении его от наказания, вынесенное судом первой или апелляционной инстанции». Следовательно, без решения о виновности подсудимого решение о наказании приговором (в том числе дополнительным) признано быть не может. Другое дело, если говорить о таком акте, как дополнение к приговору, которым вполне допустимо решать о наказании подсудимого на базе уже решенного вопроса о виновности.

Недоразумение возникает с формой жизни применения уголовного закона об отсрочке отбывания наказания. В соответствии с п. 2 ч. 1 ст. 398 УПК «исполнение приговора об осуждении лица к обязательным работам, исправительным работам, ограничению свободы, аресту или лишению свободы может быть отсрочено судом на определенный срок», если установлена «беременность осужденной или наличие у нее малолетних детей, наличие у осужденного, являющегося единственным родителем, малолетних детей — до достижения младшим ребенком возраста четырнадцати лет, за исключением осужденных к ограничению свободы или лишению свободы на срок свыше пяти лет за тяжкие и особо тяжкие преступления против личности».

На основании ч. 4 ст. 390 УПК «приговор обращается к исполнению судом первой инстанции в течение 3 суток со дня его вступления в законную силу или возвращения уголовного дела из суда апелляционной или кассационной инстанции». Соответственно отсрочка исполнения приговора — передвижение срока обращения приговора к исполнению на более позднее время. Получается, что в течение отсрочки приговор не исполняется.

В ч. 1 ст. 82 УК установлено, что «осужденным беременной женщине, женщине, имеющей ребенка в возрасте до четырнадцати лет, мужчине, имеющему ребенка в возрасте до четырнадцати лет и являющемуся единственным родителем, кроме осужденных к лишению свободы на срок свыше пяти лет за тяжкие и особо тяжкие преступления против личности, суд может отсрочить реальное отбывание наказания до достижения ребенком четырнадцатилетнего возраста». Указание закона на отсрочку реального отбывания наказания свидетельствует о ее определении после назначения наказания, но по приговору. При этом происходит отсрочка не исполнения приговора, а отбывания наказания. Сам же приговор исполняется. В противном случае в ст. 82 УК предписания ч. 2 окажутся мертворожденными, а ч. 3 чуть живыми.

Во-первых, не будет работать положение, согласно которому «в случае, если осужденный… отказался от ребенка или продолжает уклоняться от обязанностей по воспитанию ребенка после предупреждения, объявленного органом, осуществляющим контроль за поведением осужденного, в отношении которого отбывание наказания отсрочено, суд может по представлению этого органа отменить отсрочку отбывания наказания и направить осужденного для отбывания наказания в место, назначенное в соответствии с приговором суда» (ч. 2 ст. 82 УК). У осужденного в данном случае окажется существующей лишь общегражданская обязанность воспитывать своих детей и такая же ответственность за их воспитание (ч. 1 ст. 63 СК РФ), не способная влиять на отсрочку.

Во-вторых, к достижению ребенком четырнадцатилетнего возраста, как правило, истекут сроки давности (ст. 83 УК). Иными словами, к моменту окончания срока отсрочки потеряет смысл решение вопроса об освобождении осужденного от отбывания наказания (ч. 3 ст. 82).

В ч. 3 ст. 82 УК предусмотрено еще два варианта последствий достижения ребенком четырнадцатилетнего возраста для отсрочки отбывания наказания. В соответствии с законом ими являются освобождение осужденного от отбывания оставшейся части наказания со снятием судимости и замена оставшейся части наказания более мягким видом наказания. Данные предписания свидетельствуют о том, что рассматриваемая отсрочка может быть применена также в процессе отбывания наказания. При этом приговор давно исполняется, нового приговора не выносится, а, значит, отсрочки исполнения приговора происходить вообще не может.

На основании пп. 17 и 17.1 ст. 397 УПК РФ судом при исполнении приговора подлежат рассмотрению вопросы «об отмене отсрочки отбывания наказания осужденным беременным женщинам, женщине, имеющей ребенка в возрасте до четырнадцати лет, мужчине, имеющему ребенка в возрасте до четырнадцати лет и являющемуся единственным родителем…» и «о сокращении срока отсрочки отбывания наказания… с освобождением осужденного от отбывания наказания или оставшейся части наказания со снятием судимости в соответствии со статьей 82 Уголовного кодекса Российской Федерации». Наверное, таким же образом должен решаться и вопрос о применении данной отсрочки в ходе отбывания наказания, ибо все изложенное происходит в одной стадии уголовного процесса17.

Наоборот, особой регламентации порядка применения по приговору отсрочки отбывания наказания не требуется. Вряд ли случайно законодатель специально не урегулировал порядок применения условного осуждения (ст. 73 УК).

В ч. 2 ст. 398 УПК наравне с отсрочкой предусмотрена рассрочка уплаты штрафа на срок до трех лет, если немедленная его уплата является для осужденного невозможной. Штраф с рассрочкой выплаты определенными частями на срок до трех лет установлен в ч. 3 ст. 46 УК. В п. 3 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 11 января 2007 г. № 2 «О практике назначения Судами Российской Федерации уголовного наказания» разъяснено, что «в соответствии с частью третьей статьи 46 УК РФ штраф может быть назначен как в полном размере, так и с рассрочкой его выплаты до трех лет...

В отличие от указанного положения применение рассрочки и отсрочки выплаты штрафа в соответствии с частью второй статьи 31 УИК РФ и на основании части второй статьи 398 УПК РФ возможно на стадии исполнения приговора»18. Очевидно, что при рассрочке штрафа передвижения срока обращения приговора к исполнению на более позднее время не происходит. Поэтому объединение отсрочки и рассрочки уплаты штрафа процессуальной форой отсрочки исполнения приговора выглядит, мягко говоря, непоследовательным.

Любопытно, как законодатель поступил с возникновением при отбывании исправительных работ ситуации, подобной влекущей рассрочку уплаты штрафа. Он разрешение вопроса «о снижении размера удержания из заработной платы осужденного к исправительным работам в соответствии со статьей 44 Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации в случае ухудшения материального положения осужденного» поместил в п. 14 ст. 397 УПК. Вряд ли имеются препятствия к такому же подходу в отношении рассрочки уплаты штрафа.

Сомнительна форма жизни применения уголовного закона о невменяемости. В ч. 1 ст. 443 УПК предусмотрено: «Признав доказанным, что деяние, запрещенное уголовным законом, совершено данным лицом в состоянии невменяемости или что у этого лица после совершения преступления наступило психическое расстройство, делающее невозможным назначение наказания или его исполнение, суд выносит постановление в соответствии со статьями 21 и 81 Уголовного кодекса Российской Федерации об освобождении этого лица от уголовной ответственности или от наказания и о применении к нему принудительных мер медицинского характера». Логическое толкование закона приводит к заключению, что, признав доказанным совершение запрещенного уголовным законом деяния в состоянии невменяемости, суд выносит постановление об освобождении лица от уголовной ответственности.

В то же время ни в гл. 11 УК об освобождении от уголовной ответственности, ни в другом месте уголовного законодательства нет указания на освобождение в связи с невменяемостью лица. Более того, ст. 21 УК начинается словами: «Не подлежит уголовной ответственности лицо, которое во время совершения общественно опасного деяния находилось в состоянии невменяемости…» Оно не совершает преступления, а в ст. 75, 76, 78, 92 и др. УК четко отмечено, что освобождается от уголовной ответственности лишь тот, кто совершил преступление.

Таким образом, невменяемого не надо освобождать от уголовной ответственности. Он ей не подлежит.

Если бы в ч. 1 ст. 443 УПК не было критикуемого положения, то вряд ли у кого возникло сомнение о процессуальной форме применения ст. 21 УК. Невменяемость лица исключает наличие субъекта преступления, что означает отсутствие состава преступления. Оно предусмотрено в п. 2 ч. 1 ст. 24 УПК как основание отказа в возбуждении или прекращения уголовного дела.

Причем отсутствие другого признака субъекта преступления — достижения возраста, с которого наступает уголовная ответственность, — влечет отказ в возбуждении или прекращение уголовного дела именно по п. 2 ч. 1 ст. 24 УПК. В ч. 3 ст. 27 УПК прямо установлено, что «уголовное преследование в отношении лица, не достигшего к моменту совершения деяния, предусмотренного уголовным законом, возраста, с которого наступает уголовная ответственность, подлежит прекращению по основанию, указанному в пункте 2 части первой статьи 24 настоящего Кодекса. По этому же основанию подлежит прекращению уголовное преследование и в отношении несовершеннолетнего, который хотя и достиг возраста, с которого наступает уголовная ответственность, но вследствие отставания в психическом развитии, не связанного с психическим расстройством, не мог в полной мере осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий (бездействия) и руководить ими в момент совершения деяния, предусмотренного уголовным законом».

На решение вопроса о форме жизни применения уголовного закона о невменяемости не должно влиять то, что при этом могут быть назначены принудительные меры медицинского характера (ч. 2 ст. 21 УК). Во всяком случае применение к несовершеннолетнему принудительных мер воспитательного характера не исключает прекращения уголовного дела. В ч. 1 ст. 431 УПК зафиксировано, что «если при рассмотрении уголовного дела о преступлении небольшой или средней тяжести будет установлено, что несовершеннолетний, совершивший это преступление, может быть исправлен без применения уголовного наказания, то суд прекращает уголовное дело в отношении такого несовершеннолетнего и применяет к нему принудительную меру воспитательного воздействия, предусмотренную частью второй статьи 90 Уголовного кодекса Российской Федерации».

ОБ УГОЛОВНОМ ПРОЦЕССЕ НЕ КАК ФОРМЕ ЖИЗНИ УГОЛОВНОГО ЗАКОНА [59]

В юридической литературе бытует в целом справедливое мнение, что «через уголовный процесс находит свое осуществление уголовно-материальное право»19. Давно уже сказано, что «один и тот же дух должен одушевлять судебный процесс и законы, ибо процесс есть только форма жизни закона, следовательно, проявление его внутренней жизни»20.

Однако значение уголовного процесса для уголовного закона не следует переоценивать. Уголовный закон может обойтись и без уголовного процесса.

Вряд ли у кого вызовет сомнения, что для совершения действий (бездействия) при наличии обстоятельств, исключающих преступность деяния (ст. 37–42 УК РФ), в уголовном процессе просто нет никакой необходимости. В противном случае уголовный закон в отмеченной части совсем не сможет быть реализован.

Более того, очевидно, что уголовный закон живет прежде всего при реализации санкции. Таковое происходит в рамках не уголовного процесса, который уже всегда завершен, а уголовно-исполнительной деятельности. Дело в том, что задачей именно уголовно-исполнительного законодательства является регулирование порядка и условий исполнения и отбывания наказаний (ч. 2 ст. 1 УИК РФ).

Действенной формой жизни уголовный процесс является лишь для применения уголовного закона. Ни признать наличие или отсутствие основания уголовной ответственности, ни назначить наказание, ни освободить от уголовной ответственности или наказания, ни совершить другие правоприменительные действия вне уголовного процесса невозможно. При этом последним должен устанавливаться исключительно «порядок уголовного судопроизводства» (ч. 1 ст. 1 УПК РФ), под которым понимается «досудебное и судебное производство по уголовному делу» (п. 56 ст. 5).

Правда, анализ уголовно-процессуального законодательства свидетельствует о том, что процесс порой оказывается формой жизни не уголовного закона, а самого себя или даже уголовно-исполнительного закона. Может быть, именно отсюда и возникает мнение, что одним из источников уголовного закона выступает Уголовно-процессуальный кодекс21.

Пожалуй, самой наглядной иллюстрацией относительно самостоятельной от уголовного права жизни уголовного процесса является особый порядок принятия судебного решения при согласии обвиняемого с предъявленным ему обвинением. В соответствии с ч. 1 ст. 314 УПК он может применяться «по уголовным делам о преступлениях, наказание за которые, предусмотренное Уголовным кодексом Российской Федерации, не превышает 10 лет лишения свободы». Таким образом, вне приведенного порядка остаются дела лишь об особо тяжких преступлениях (ст. 15 УК). При этом в ч. 7 ст. 316 УПК сказано, что «если судья придет к выводу, что обвинение, с которым согласился подсудимый, обоснованно, подтверждается доказательствами, собранными по уголовному делу, то он постановляет обвинительный приговор и назначает подсудимому наказание, которое не может превышать две трети максимального срока или размера наиболее строгого вида наказания, предусмотренного за совершенное преступление».

Оригинальность сложившегося в результате представленного уголовно-процессуального регулирования положения связана с тем, что названный в ч. 7 ст. 316 УПК предел наказания не имеет оснований в уголовном законе. Он не предусматривает возможности ограничения наказания для случаев согласия с предъявленным обвинением.

Возникает парадоксальная ситуация. Форма довлеет над содержанием. Она оказывается не только сама собой, но и собственно содержанием, ибо применения уголовного закона в соответствующей части не происходит.

Примечательно, что особый порядок уголовного судопроизводства рассчитан на ряд категорий уголовных дел. Вместе с тем настолько беспардонного вмешательства уголовно-процессуального закона в уголовно-правовое содержание больше нигде не происходит.

В ст. 317.7 УПК регулируется порядок проведения судебного заседания и постановления приговора в отношении подсудимого, с которым заключено досудебное соглашение о сотрудничестве. В ее ч. 5 говорится: «Судья, удостоверившись, что подсудимым соблюдены все условия и выполнены все обязательства, предусмотренные заключенным с ним досудебным соглашением о сотрудничестве, постановляет обвинительный приговор и с учетом положений частей второй и четвертой статьи 62 Уголовного кодекса Российской Федерации назначает подсудимому наказание. По усмотрению суда подсудимому с учетом положений статей 64, 73 и 80.1 Уголовного кодекса Российской Федерации могут быть назначены более мягкое наказание, чем предусмотрено за данное преступление, условное осуждение или он может быть освобожден от отбывания наказания».

Следует отметить, что в данном случае уголовно-процессуальный закон уже оправданно делает ссылку на применение уголовного, а не формирует правила назначения наказания. Форма остается исключительно формой.

Другое дело, что ч. 5 ст. 317.7 УПК все равно внешне встревает в уголовно-правовое регулирование, ограничивая суд возможностями применения в дополнение к ч. 2 и 4 ст. 62 УК лишь ст. 64, 73 и 80.1. Уголовный закон позволяет применить еще зачет наказания, другие специальные правила назначения наказания и даже освобождение от уголовной ответственности. Более того, чаще всего таковое не допускает усмотрения суда (ч. 1 и 3 ст. 62, ст. 66, 72 и 78 УК).

Несколько снимает напряжение предписание ч. 5 ст. 317.7 УПК о том, что более мягкое наказание, чем предусмотрено за данное преступление, и условное осуждение только «могут быть» назначены и подсудимый «может быть» освобожден от отбывания наказания. И все-таки, чтобы не наводить тень на плетень, второе предложение из ч. 5 ст. 317.7 УПК лучше убрать. Оно никакое, в силу чего на правовом регулировании хирургическая операция по отсечению аппендикса не скажется.

Форма не до конца остается сама собой и при производстве с участием суда присяжных. В ч. 2 ст. 349 УПК говорится, что «если подсудимый признан заслуживающим снисхождения, то председательствующий назначает ему наказание с применением положений статьи 64 и части первой статьи 65 Уголовного кодекса Российской Федерации. Если коллегией присяжных заседателей подсудимый не был признан заслуживающим снисхождения, то председательствующий с учетом обстоятельств, смягчающих и отягчающих наказание, и личности виновного вправе назначить подсудимому наказание не только в пределах, установленных соответствующей статьей Особенной части Уголовного кодекса Российской Федерации, но и с применением положений статьи 64 Уголовного кодекса Российской Федерации».

Приведенное законодательное решение кажется довольно странным. С одной стороны, ссылка на уголовный закон имеется. С другой стороны, смысл упоминания положений ст. 64 УК неясен.

Во-первых, в ч. 1 ст. 65 УК ограничен (двумя третями максимального срока или размера наиболее строгого вида наказания, предусмотренного за совершенное преступление) лишь верхний предел назначения наказания при вердикте присяжных заседателей о снисхождении, если в статье Особенной части Уголовного кодекса отсутствуют смертная казнь или пожизненное лишение свободы. Назначению же более мягкого наказания, чем предусмотрено за данное преступление, при наличии названных в ч. 1 ст. 64 УК обстоятельств ничего не препятствует.

Аналогично толкует закон Пленум Верховного Суда РФ в постановлении от 22 ноября 2005 г. № 23 «О применении судами норм Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, регулирующих судопроизводство с участием суда присяжных заседателей». В его п. 42 недвусмысленно разъясняется, что в соответствующем случае «судья вправе применить правила назначения наказания, предусмотренные не только статьей 65 УК РФ, но и (с учетом обстоятельств, указанных в пунктах „и“ и „к“ части 1 статьи 61 УК РФ) статьей 64 УК РФ (часть 2 статьи 349 УПК РФ)»22.

Во-вторых, законодатель поставил суд в сложное положение. Назначить наказание, которое одновременно удовлетворяло бы требованиям применения предписаний и ст. 64, и ч. 1 ст. 65 УК, не всегда реально.

Серьезной проблемы нет, если в санкции статьи Особенной части Уголовного кодекса отсутствует указание на смертную казнь или пожизненное лишение свободы. Более мягкое наказание, чем предусмотрено за данное преступление (ст. 64 УК), конечно, не способно превысить двух третей максимального срока или размера наиболее строгого вида наказания, предусмотренного за совершенное преступление (ч. 1 ст. 65). В то же время повисает в невесомости сама допустимость назначения наказания в пределах от названного в санкции статьи Особенной части уголовного законодательства минимума до двух третей максимального срока или размера наиболее строгого вида наказания, установленного за совершенное преступление.

При наличии в санкции статьи Особенной части Уголовного кодекса указания на смертную казнь или пожизненное лишение свободы вердикт присяжных заседателей о снисхождении создает безвыходную ситуацию. Невозможно назначить такое наказание, которое было бы одновременно и более мягким, чем предусмотрено за данное преступление (ст. 64 УК), и «в пределах санкции, предусмотренной статьей Особенной части настоящего Кодекса» (ч. 1 ст. 65).

В-третьих, председательствующего нельзя ограничивать при назначении наказания учетом обстоятельств, смягчающих и отягчающих наказание, и личности виновного. На основании ч. 3 ст. 60 УК он должен принимать во внимание еще характер и степень общественной опасности преступления, а также влияние назначенного наказания на исправление осужденного и на условия жизни его семьи.

Более того, председательствующий просто «с учетом обстоятельств, смягчающих и отягчающих наказание, и личности виновного» вообще не может применить положения ст. 64 УК. Назначение наказания по ее правилам разрешено лишь «при наличии исключительных обстоятельств, связанных с целями и мотивами преступления, ролью виновного, его поведением во время или после совершения преступления, и других обстоятельств, существенно уменьшающих степень общественной опасности преступления, а равно при активном содействии участника группового преступления раскрытию этого преступления».

Наконец, председательствующий, принимая во внимание названные в ч. 2 ст. 394 УПК обстоятельства, не ограничен правом назначить подсудимому наказание «не только в пределах, установленных соответствующей статьей Особенной части Уголовного кодекса Российской Федерации» применением положений ст. 64 УК. Помимо нее, он может применить также положения ст. 62, 66 и других статей УК, изменяющие, пусть и иным образом, указанные пределы.

Как говорится, ненужная информация вредит. Упоминание о ст. 64 УК в ч. 2 ст. 394 УПК излишне. С указанием на первую нужно поступить подобно предложению по ч. 5 ст. 317.7 УПК.

Даже в стадии исполнения приговора уголовный процесс подчас живет помимо уголовного закона. При этом возможны три ситуации. В одной — уголовно-процессуальная форма дополняется процессуальным же содержанием. В другой — уголовно-процессуальная форма наполняется вместо уголовного уголовно-исполнительным содержанием. В третьей — уголовно-процессуальная форма остается без всякого содержания.

Уголовный процесс становится и формой, и содержанием, когда в ч. 5 ст. 400 УПК устанавливается, что «в случае отказа в снятии судимости повторное ходатайство об этом может быть возбуждено перед судом не ранее чем по истечении одного года со дня вынесения постановления об отказе». Между тем в ч. 5 ст. 86 УК повторное ходатайство о снятии судимости не предусмотрено.

Аналогичное положение складывается при регулировании в п. 2 ч. 1 ст. 398 УПК отсрочки исполнения приговора при беременности осужденной или наличии у нее либо у осужденного, являющегося единственным родителем, малолетних детей «до достижения младшим ребенком возраста четырнадцати лет». В ст. 82 УК названа отсрочка отбывания наказания тем же осужденным. Она применяется «до достижения ребенком четырнадцатилетнего возраста». Стало быть, в уголовном процессе устранено упущение уголовного закона в отношении наличия нескольких детей23.

Уголовно-процессуальная форма наполняется вместо уголовного уголовно-исполнительным содержанием, прежде всего когда в ст. 397 УПК ставятся следующие вопросы, связанные с исполнением приговора:

• п. 14 «о снижении размера удержаний из заработной платы осужденного к исправительным работам в соответствии со статьей 44 Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации в случае ухудшения материального положения осужденного» и – п. 19 «о замене неотбытой части наказания более мягким видом наказания либо об освобождении от наказания в виде ограничения по военной службе военнослужащего, уволенного с военной службы, в порядке, установленном статьей 148 Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации». Конечно, можно попытаться снять остроту положения указанием на то, что уголовно-процессуальный закон установил форму не уголовного, а уголовно-исполнительного вынужденно (из-за отсутствия уголовно-правовых предписаний).

Однако уголовный закон нигде не делегирует решение соответствующих вопросов уголовно-исполнительному. Если в ч. 4 ст. 58 УК сказано, что «изменение вида исправительного учреждения осуществляется судом в соответствии с уголовно-исполнительным законодательством Российской Федерации», то и к вопросу, решаемому при исполнении приговора на основании п. 3 ст. 397 УПК, — «об изменении вида исправительного учреждения, назначенного по приговору суда осужденному к лишению свободы, в соответствии со статьями 78 и 140 Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации» — претензий не возникает24.

Тождественна ситуация с ч. 2 ст. 398 УПК. В ней утверждается, что «уплата штрафа может быть… рассрочена на срок до трех лет, если немедленная уплата его является для осужденного невозможной». Разумеется, в ч. 3 ст. 46 УК отражено, что «суд может назначить штраф с рассрочкой выплаты определенными частями на срок до трех лет». Вместе с тем это относится лишь к назначению наказания.

Неслучайно появление п. 3 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 11 января 2007 г. № 2 «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания». В одном абзаце разъяснено, что «в соответствии с частью третьей статьи 46 УК РФ штраф может быть назначен как в полном размере, так и с рассрочкой его выплаты до трех лет. При этом свое решение суду необходимо мотивировать в приговоре с указанием конкретных сроков выплат частями и суммы (размеры) выплат в пределах установленного судом срока рассрочки (часть третья статьи 46 УК РФ, статья 31 Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации [далее — УИК РФ])». В другом абзаце содержится дополнение о том, что «в отличие от указанного положения применение… отсрочки выплаты штрафа в соответствии с частью второй статьи 31 УИК РФ и на основании части второй статьи 398 УПК РФ возможно на стадии исполнения приговора»25. Делегирования чему-либо и решения вопроса об отсрочке штрафа в данный момент уголовный закон не предусматривает.

В то же время еще хуже то, что процессуальная форма иногда не наполнена вообще каким-либо содержанием. Так, в п. 10 ст. 397 УПК поставлен вопрос «об исполнении приговора при наличии других неисполненных приговоров, если это не решено в последнем по времени приговоре в соответствии со статьей 70 Уголовного кодекса Российской Федерации».

Казалось бы, все прекрасно. В уголовно-процессуальном законе ссылка на уголовный имеется. Между тем она бессодержательна.

В ст. 70 УК предусмотрено исключительно назначение наказания по совокупности приговоров, когда «к наказанию, назначенному по последнему приговору суда, частично или полностью присоединяется неотбытая часть наказания по предыдущему приговору суда». Получается, что в ней вопрос об исполнении приговора при наличии других неисполненных приговоров никак не затронут.

Ситуацию усугубляет практика. Пленум Верховного Суда РФ в п. 38 постановления от 11 января 2007 г. № 2 разъяснил, что «по смыслу закона при решении вопроса об исполнении приговора при наличии других неисполненных приговоров суд может руководствоваться не только статьей 70 УК РФ, но и частью пятой статьи 69 УК РФ»26.

Во-первых, поскольку в п. 10 ст. 397 УПК прямо названа лишь ст. 70 УК, о руководстве в соответствующем случае и ч. 5 ст. 69 УК речи быть не может. Буква закона не должна подменяться его смыслом в случае непосредственного указания на регулирование ситуации определенной статьей Уголовного кодекса.

Во-вторых, в ч. 5 ст. 69 УК, так же как в ст. 70, вовсе не решается вопрос об исполнении приговора при наличии других неисполненных приговоров. В ч. 5 ст. 69 УК предусмотрено назначение наказания по правилам ч. 1–4 данной статьи, «если после вынесения судом приговора по делу будет установлено, что осужденный виновен еще и в другом преступлении, совершенном им до вынесения приговора суда по первому делу. В этом случае в окончательное наказание засчитывается наказание, отбытое по первому приговору суда».

В создавшейся ситуации уголовный процесс живет не только без уголовного закона, но и без нормативного решения о правилах назначения наказания27. Лучше бы они были, пусть и в Уголовно-процессуальном кодексе.

Правда, наибольшую негативную оценку вызывает ситуация, когда уголовно-процессуальная форма произвольно меняет уголовно-правовое содержание. Это происходит при регулировании и досудебной, и судебной деятельности.

В ст. 25 УПК предусмотрено, что «суд, а также следователь с согласия руководителя следственного органа или дознаватель с согласия прокурора вправе на основании заявления потерпевшего или его законного представителя прекратить уголовное дело в отношении лица, подозреваемого или обвиняемого в совершении преступления небольшой или средней тяжести, в случаях, предусмотренных статьей 76 Уголовного кодекса Российской Федерации, если это лицо примирилось с потерпевшим и загладило причиненный ему вред». Однако в ст. 76 УК установлено, что «лицо, впервые совершившее преступление небольшой или средней тяжести, может быть освобождено от уголовной ответственности, если оно примирилось с потерпевшим и загладило причиненный потерпевшему вред». Как видно, представитель потерпевшего в уголовном законе не значится.

Недоразумение возникло, видимо, вследствие неудачного с позиции уголовного закона наименования ст. 25 УПК. Оно процессуализировано и имеет заголовок «Прекращение уголовного дела в связи с примирением сторон». Причем в ст. 5 УПК определено, что:

«45) стороны — участники уголовного судопроизводства, выполняющие на основе состязательности функцию обвинения (уголовного преследования) или защиты от обвинения;

46) сторона защиты — обвиняемый, а также его законный представитель, защитник, гражданский ответчик, его законный представитель и представитель;

47) сторона обвинения — прокурор, а также следователь, руководитель следственного органа, дознаватель, частный обвинитель, потерпевший, его законный представитель и представитель, гражданский истец и его представитель». Вот как малое дело породило большую неприятность.

В ч. 1 ст. 443 УПК установлено: «Признав доказанным, что деяние, запрещенное уголовным законом, совершено данным лицом в состоянии невменяемости или что у этого лица после совершения преступления наступило психическое расстройство, делающее невозможным назначение наказания или его исполнение, суд выносит постановление в соответствии со статьями 21 и 81 Уголовного кодекса Российской Федерации об освобождении этого лица от уголовной ответственности или от наказания и о применении к нему принудительных мер медицинского характера». Если в ст. 81 УК действительно сказано об освобождении от наказания, то в ст. 21 говорится, что невменяемый «не подлежит уголовной ответственности». Освободить от нее можно только лицо, совершившее преступление, невменяемый же совершает не его, а общественно опасное деяние (ч. 1 ст. 21 УК) или деяние, предусмотренное статьей Особенной части Уголовного кодекса (п. «а» ч. 1 ст. 97).

Осталось привести резюме. Так есть — уголовный процесс в некоторых случаях является не формой жизни уголовного закона. В то же время, разумеется, так не должно быть.

О ПРОБЕЛЬНОСТИ ФОРМЫ ЖИЗНИ УГОЛОВНОГО ЗАКОНА [61]

В юридической литературе бытует в целом справедливое мнение, что «через уголовный процесс находит свое осуществление уголовно-материальное право»28. Давно уже сказано, что «один и тот же дух должен одушевлять судебный процесс и законы, ибо процесс есть только форма жизни закона, следовательно, проявление его внутренней жизни»29.

Однако значение уголовного процесса для уголовного закона не следует переоценивать. Уголовный закон вполне может жить и помимо уголовного процесса.

Вряд ли у кого вызовет сомнения, что для совершения действий (бездействия) при наличии обстоятельств, исключающих преступность деяния (ст. 37–42 УК РФ), в уголовном процессе просто нет никакой необходимости. В противном случае уголовный закон в отмеченной части совсем не сможет быть реализован.

Более того, очевидно, что уголовный закон живет прежде всего при реализации его санкций. Таковое происходит в рамках не уголовного процесса, который уже всегда завершен, а уголовно-исполнительной деятельности. Дело в том, что задачей именно уголовно-исполнительного законодательства является регулирование порядка и условий исполнения и отбывания наказаний (ч. 2 ст. 1 УИК РФ).

Отсюда ошибочно утверждение, что «уголовный процесс выступает в качестве формы, в которой реализуется уголовное право»30. Действительной формой жизни уголовный процесс является лишь для применения уголовного права (закона)31.

Ни признать наличие или отсутствие основания уголовной ответственности, ни освободить от уголовной ответственности, ни назначить уголовное наказание, ни освободить от уголовного наказания, ни совершить другие уголовно-правоприменительные действия вне уголовного процесса невозможно. При этом последним должен устанавливаться исключительно «порядок уголовного судопроизводства» (ч. 1 ст. 1 УПК РФ), под которым понимается «досудебное и судебное производство по уголовному делу» (п. 56 ст. 5). Правда, уголовно-процессуальное законодательство форму жизни уголовного закона имеет далеко не всегда.

Наиболее показательным в отмеченном плане является то, что в уголовном праве кратко принято называть малозначительным деянием, а в ч. 2 ст. 14 УК регулируется «действие (бездействие), хотя формально и содержащее признаки какого-либо деяния, предусмотренного настоящим Кодексом, но в силу малозначительности не представляющее общественной опасности». Такое деяние не является преступлением.

В соответствии с ч. 1 ст. 24 УПК «уголовное дело не может быть возбуждено, а возбужденное уголовное дело подлежит прекращению по следующим основаниям:

1) отсутствие события преступления;

2) отсутствие в деянии состава преступления…». Согласно ч. 1 ст. 302 УПК «оправдательный приговор постановляется в случаях, если:

1) не установлено событие преступления;

…3) в деянии подсудимого отсутствует состав преступления…». Более близких оснований уголовно-процессуальное законодательство не предусматривает.

Вместе с тем при малозначительности деяния событие, которое должно оцениваться как преступное или непреступное, имеет место в реальной действительности, состав преступления (признаки какого-либо деяния, предусмотренного УК) в деянии содержится (пусть и формально). Значит, процессуальная форма отказа в возбуждении или прекращения уголовного дела либо постановления оправдательного приговора на малозначительное деяние не распространяется.

Вопреки сказанному, практика при установлении малозначительного деяния идет по пути отказа в возбуждении уголовного дела или его прекращения по п. 2 ч. 1 ст. 24 УПК. Так, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ в связи с отсутствием состава преступления прекратила дело в отношении Е., исходя из того, что его действия в силу малозначительности не представляли общественной опасности. Он был осужден по ч. 1 ст. 222 УК, но «не имел цели приобретения ружья и патронов для себя, а пытался предотвратить самоубийство В., который получил тяжелую травму позвоночника и высказывал мысли о самоубийстве, в связи с чем жена В. попросила Е. временно хранить ружье у него»32.

При изложенных условиях как будто все признаки незаконного хранения огнестрельного оружия в деянии Е. присутствуют. Во всяком случае Пленум Верховного Суда РФ в п. 11 постановления от 12 марта 2002 г. № 5 «О судебной практике по делам о хищении, вымогательстве и незаконном обороте оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ и взрывных устройств» разъяснил, что «под незаконным хранением огнестрельного оружия, его основных частей, боеприпасов, взрывчатых веществ или взрывных устройств следует понимать сокрытие указанных предметов в помещениях, тайниках, а также в иных местах, обеспечивающих их сохранность»33.

Та же самая ситуация возникает с обстоятельствами, исключающими преступность деяния. Так, по делу Сивохина «лицо, причинившее тяжкие телесные повреждения, признано действовавшим в состоянии необходимой обороны». Он, «защищая свою жизнь и здоровье от нападения Каширского, сопряженного с насилием и с непосредственной угрозой применения насилия, действовал в состоянии необходимой обороны и ее пределов не превысил. А потому действия Сивохина следует признать правомерными, дело в отношении его прекратить за отсутствием в его деянии состава преступления»34.

Если бы при малозначительном деянии и обстоятельствах, исключающих преступность деяния, отсутствовал состав преступления, законодатель, наверное, оговорил бы не просто то, что они не являются преступлениями, а еще хоть как-то обозначил отсутствующий признак. По крайней мере, именно таким образом он поступил при регулировании невиновного причинения вреда (ст. 28 УК).

Видимо, в уголовном процессе принята позиция уголовно-правовой теории, согласно которой состав преступления включает общественную опасность деяния35. В то же время УК явно отражена противоположная линия теории36. В ч. 1 ст. 14 преступлением признается «виновно совершенное общественно опасное деяние, запрещенное настоящим Кодексом под угрозой наказания». При этом очевидно, что последнее определяется составом преступления, а общественная опасность отражена отдельно.

Законодателю нельзя уподобляться сразу лебедю, раку и щуке и тянуть смежные отрасли права в разные стороны. Ни к чему хорошему это привести не может по определению. Отсюда уголовному процессу недостает возможности отказа в возбуждении уголовного дела, его прекращения и постановления оправдательного приговора за отсутствием в деянии общественной опасности.

Аналогична ситуация с предписаниями ч. 4 ст. 11 УК о том, что «вопрос об уголовной ответственности дипломатических представителей иностранных государств и иных граждан, которые пользуются иммунитетом, в случае совершения этими лицами преступления на территории Российской Федерации разрешается в соответствии с нормами международного права». Дело в том, что в отношении данных лиц УПК также не предусматривает оснований для отказа в возбуждении уголовного дела, его прекращения и постановления оправдательного приговора.

Хотя упомянутые лица объявляются персонами non grata (незаслуживающими доверия) и высылаются за пределы Российской Федерации, делается это в обход уголовно-процессуального законодательства. «По сути, имеет место правовая фикция: преступление совершено, но каких-либо мер реагирования принять невозможно в силу того, что не преодолен международно-правовой иммунитет»37.

Неполна форма жизни уголовного закона в отношении специальных видов освобождения от уголовной ответственности, общее решение о которых содержится в ч. 2 ст. 75 УК. В целях обеспечения формы ее применения в ч. 2 ст. 28 УПК установлено, что «прекращение уголовного преследования лица по уголовному делу о преступлении иной категории при деятельном раскаянии лица в совершенном преступлении осуществляется судом, а также следователем с согласия руководителя следственного органа или дознавателем с согласия прокурора только в случаях, специально предусмотренных соответствующими статьями Особенной части Уголовного кодекса Российской Федерации». Преступление иной категории означает в контексте ст. 28 УПК (ст. 75 УК) лежащее за пределами указанного в ч. 1 преступления небольшой и средней тяжести тяжкое или особо тяжкое преступление.

В то же время ч. 1 ст. 127.1, ч. 1 и 2 ст. 178, ст. 198, ч. 1 ст. 199, ч. 1 и 2 ст. 204, ч. 1 и 4 ст. 222, ч. 1 и 4 ст. 223, ч. 1 ст. 228, ч. 1 и 2 ст. 282.1, ст. 282.2, ч. 1 ст. 291, ст. 307 УК отражают преступления небольшой или средней тяжести, а примечания к ним допускают освобождение от уголовной ответственности. Причем как в приведенных, так и в некоторых других примечаниях освобождение от уголовной ответственности не обязательно связано именно с деятельным раскаянием. Бесспорным кажется таковое в случае освобождения от уголовной ответственности при коммерческом подкупе и даче взятки, если имело место вымогательство их предметов.

Видимо, в связи с отмеченным обстоятельством в п. 16 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 29 апреля 1996 г. № 1 (в ред. от 6 февраля 2007 г.) «О судебном приговоре» разъясняется, что «при установлении в судебном заседании обстоятельств, влекущих освобождение лица от уголовной ответственности в случаях, предусмотренных примечаниями к соответствующим статьям Особенной части Уголовного кодекса (например, к ст. 291, 222 УК РФ), дело прекращается на основании примечания к той или иной статье уголовного закона»38. Нетрудно заметить, что процессуальная форма освобождения от уголовной ответственности здесь не определена.

Практика по конкретным делам пытается найти процессуальную форму прекращения уголовных дел в связи с освобождением от уголовной ответственности по примечаниям к соответствующим статьям Особенной части Уголовного кодекса. Так, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ в отношении Я., а также В. и Ж. применила примечание к ст. 222 УК, приговор в части их осуждения соответственно по ч. 1 и 2 данной статьи отменила и дело производством прекратила на основании п. 2 ч. 1 ст. 24 УПК39. Попытка представляется неудачной.

В примечании к ст. 222 УК говорится, что «лицо, добровольно сдавшее предметы, указанные в настоящей статье, освобождается от уголовной ответственности, если в его действиях не содержится иного состава преступления». Значит, не иной состав преступления в действиях такого лица все-таки содержится, что явно исключает применение п. 2 ч. 1 ст. 24 УПК. Правда, обозначенная выше линия практики, возможно, связана с неточностью формулировки примечания к ст. 222 УК, допускающей, с одной стороны, и иное понимание закона, а с другой стороны, не являющейся каким-то исключительным для уголовно-правового регулирования явлением.

В литературе обращено внимание на следующее: «…буквально толкуя нормы, предусматривающие специальные виды деятельного раскаяния, можно прийти к выводу о том, что необходимым условием освобождения от уголовной ответственности является в этих случаях не только совершение виновным общественно полезных действий, но также несовершение иного преступления», а «в примечании к ст. 228 УК РФ законодатель использовал иную схему диспозиции, указав, что виновный освобождается от ответственности за данное преступление, то есть за незаконный оборот наркотических средств или психотропных веществ». Отсюда делается обоснованный вывод, что «более целесообразным явилось бы построение всех норм Особенной части УК РФ, регулирующих освобождение от ответственности в силу деятельного раскаяния, по образцу примечания к ст. 228 УК РФ…»40. Практике в таком случае придется вынужденно выправляться. Нынешняя же формулировка закона иногда доводит до утверждений, что, «если в действиях виновного есть иной состав преступления… он привлекается к уголовной ответственности… по совокупности преступлений»41.

Получается, что уголовное законодательство нуждается в форме жизни примечаний к статьям его Особенной части, в которых предусматривается освобождение от уголовной ответственности при совершении преступлений небольшой и средней тяжести и (или) не вследствие деятельного раскаяния. Сделать это довольно просто. Достаточно в ч. 2 ст. 28 УПК заменить слова «о преступлении иной категории при деятельном раскаянии лица в совершенном преступлении» словами «об ином преступлении». Разумеется, таковое предполагает предварительное изменение аналогичным образом базовых положений ч. 2 ст. 75 УК.

Имеется проблема с объемом формы жизни уголовного закона в отношении освобождения от уголовного наказания. Так, в ст. 398 УПК об отсрочке исполнения приговора предусмотрено, что

«1. Исполнение приговора об осуждении лица к обязательным работам, исправительным работам, ограничению свободы, аресту или лишению свободы может быть отсрочено судом на определенный срок при наличии одного из следующих оснований:

… 2) беременность осужденной или наличие у нее малолетних детей, наличие у осужденного, являющегося единственным родителем, малолетних детей — до достижения младшим ребенком возраста четырнадцати лет, за исключением осужденных к ограничению свободы или лишению свободы на срок свыше пяти лет за тяжкие и особо тяжкие преступления против личности…».

В уголовном законе отсутствует то, что в процессуальном названо отсрочкой исполнения приговора при беременности осужденной или наличии у нее либо у осужденного, являющегося единственным родителем, малолетних детей. В первом упоминается отсрочка исполнения приговора (ст. 18 УК) и регулируется отсрочка отбывания наказания (ст. 82).

В соответствии с п. «в» ч. 4 ст. 18 УК отсрочка исполнения приговора не учитывается при признании рецидива преступления, если она не отменялась и лицо не направлялось для отбывания наказания в места лишения свободы. Это не может быть любая отсрочка, предусмотренная ст. 398 УПК. К признанию рецидива преступлений явно не способны иметь какого-либо отношения болезнь осужденного, препятствующая отбыванию наказания (п. 1 ч. 1), тяжкие последствия или угроза их возникновения для осужденного или его близких родственников, вызванные пожаром или иным poemийным бедствием, тяжелой болезнью или смертью единственного трудоспособного члена семьи, другими исключительными обстоятельствами (п. 3), и невозможность немедленной уплаты осужденным штрафа (ч. 2).

В силу ч. 1 ст. 82 УК «осужденным беременной женщине, женщине, имеющей ребенка в возрасте до четырнадцати лет, мужчине, имеющем ребенка в возрасте до четырнадцати лет и являющемуся единственным родителем, кроме осужденных к ограничению свободы, к лишению свободы на срок свыше пяти лет за тяжкие и особо тяжкие преступления против личности, суд может отсрочить реальное отбывание наказания до достижения ребенком четырнадцатилетнего возраста». Очевидно, что в п. 2 ч. 1 ст. 398 УПК и в п. «в» ч. 4 ст. 18 УК имеется в виду последний вид отсрочки. По крайней мере, именно, если осужденный «отказался от ребенка или продолжает уклоняться от обязанностей по воспитанию ребенка после предупреждения, объявленного органом, осуществляющим контроль за поведением осужденного, в отношении которого отбывание наказания отсрочено, суд может по представлению этого органа отменить отсрочку отбывания наказания и направить осужденного для отбывания наказания в место, назначенное в соответствии с приговором суда» (ч. 2 ст. 82 УК).

Разные обозначения отсрочки в процессуальном и материальном законе видны невооруженным глазом. Причем они не столь безобидны, как может показаться на первый взгляд. По существу форму жизни применение ст. 82 УК имеет далеко не всегда.

С одной стороны, в ст. 398 УПК речь идет об отсрочке в отношении осужденной или осужденного при наличии «малолетних детей». В ст. 82 УК говорится об отсрочке «женщине, имеющей ребенка» или «мужчине, имеющему ребенка», то есть она допускается при наличии у осужденного одного ребенка. Получается, что процессуальная форма на такую ситуацию не рассчитана.

С другой стороны, в ст. 398 УПК дан закрытый перечень наказаний, при осуждении к которым допускается отсрочка. По ст. 82 УК отсрочка не распространяется лишь на «осужденных к ограничению свободы, к лишению свободы на срок свыше пяти лет за тяжкие и особо тяжкие преступления против личности». Получается, что при назначении лишения права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью и ограничения по военной службе процессуальная форма отсрочки исполнения приговора отсутствует.

Поправить дело с процессуальной формой применения отсрочки отбывания наказания тоже не слишком сложно. Правда, нужно не только привести уголовно-процессуальный закон в соответствие с уголовным, необходимо еще изъять положения об отсрочке из ст. 398 УПК и перевести их в ст. 397, ибо при реализации предписаний ст. 82 УК происходит отсрочка не исполнения приговора, а отбывания наказания. Сам же приговор исполняется. В противном случае в ст. 82 УК предписания ч. 2 окажутся мертворожденными, а ч. 3 — чуть живыми:

• во-первых, не будет работать положение, согласно которому, если осужденный «отказался от ребенка или продолжает уклоняться от обязанностей по воспитанию ребенка после предупреждения, объявленного органом, осуществляющим контроль за поведением осужденного, в отношении которого отбывание наказания отсрочено, суд может по представлению этого органа отменить отсрочку отбывания наказания и направить осужденного для отбывания наказания в место, назначенное в соответствии с приговором суда» (ч. 2 ст. 82 УК);

• во-вторых, к достижению ребенком четырнадцатилетнего возраста, как правило, истекут сроки давности (ст. 83 УК) и потеряет смысл решение вопросов об освобождении осужденного от отбывания наказания или оставшейся части наказания либо замене оставшейся части наказания более мягким видом наказания (ч. 3 ст. 82).

Причем формы жизни применение ч. 3 ст. 82 УК РФ не имеет. Следовательно, ст. 397 УПК РФ должна быть дополнена указанием на решение названных выше вопросов судом в порядке исполнения приговора.

Частично не повезло с наличием формы жизни применению уголовного законодательства об особенностях наказания несовершеннолетних. В соответствии с ч. 2 ст. 88 УК «штраф, назначенный несовершеннолетнему осужденному, по решению суда может взыскиваться с его родителей или иных законных представителей с их согласия».

В литературе по поводу взыскания штрафа с родителей или иных законных представителей несовершеннолетнего отмечалось и то, что «такое решение судом может быть принято как непосредственно при постановлении приговора, так и по ходатайству указанных лиц после вступления приговора в законную силу»42, и то, что «ни в материальном, ни в процессуальном законах не установлен порядок взыскания штрафа с родителей»43. В п. 19 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 11 января 2007 г. № 2 «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания» разъяснено, что «такое решение судом может быть принято по ходатайству родителей или иных законных представителей после вступления приговора в законную силу в порядке, предусмотренном статьей 397 УПК РФ»44.

Конечно, Уголовный кодекс не место регулирования порядка взыскания штрафа с родителей или иных законных представителей. В соответствии с ч. 2 ст. 2 УК уголовное законодательство устанавливает только «основание и принципы уголовной ответственности, определяет, какие опасные для личности, общества или государства деяния признаются преступлениями, и устанавливает виды наказаний и иные меры уголовно-правового характера за совершение преступлений».

Хотя рассматриваемому порядку и надлежит быть представленным среди вопросов, подлежащих рассмотрению судом при исполнении приговора, но в УПК он, действительно, не отражен. Дело в том, что на основании ч. 2 ст. 88 УК штраф должен быть назначен несовершеннолетнему, а с родителей или иных законных представителей — лишь взыскан. При этом обязательно вынесение отдельного решения суда, ибо беспредметно выяснение согласия последних на взыскание с них штрафа до назначения его по приговору.

УГОЛОВНЫЙ ПРОЦЕСС ЛИШЬ ФОРМА ПРИМЕНЕНИЯ УГОЛОВНОГО ПРАВА [150]

Уже давно К. Маркс пришел к выводу, что «…материальное право… имеет свои необходимые, присущие ему процессуальные формы… Один и тот же дух должен одушевлять судебный процесс и законы, ибо процесс есть только форма жизни закона, следовательно, проявление его внутренней жизни»45. Это, по общему правилу, достаточно долго считалось краеугольным камнем соотношения материального и процессуального права46.

Однако все не вечно, и в науке уголовного права «великому Марксу» стали пенять, что якобы «он, конечно, ошибался, отводя процессу всего лишь роль формы материального права»47. И это объяснялось тем, что, несмотря на бессистемность современного уголовного права, «судопроизводство ни на секунду ни разу не останавливалось, а всегда находило и находит свой выход»

...