Ещё не начав чтение, из предисловия (вы же читаете предисловия?) мы узнаём, что Стиг Дагерман силён в метафорах. Это правда, и он сам это понимает до такой степени, что не даст вам пропустить самые, на авторский взгляд, удачные из них. "Смотри, читатель, как я здорово выразил страх в виде зверька, прогрызающего коробку! Если ты пропустил, напомню тебе о зверьке на следующей странице. И на следующей два раза, и ещё раз потом, и ещё через десяток страниц, чтобы не вздумал забыть, какой это мощный образ. А вот тебе синяя бутылка - так героиня ощущает свою ненужность в мире. Следующие несколько страниц текста тебе, читатель, будет некуда деться от этой синей бутылки - надеюсь, ты её запомнишь навсегда!" В значительной мере "Змея" - цепь (извините) таких находок.
Но прозаический текст, даже модернистский, из одних метафор не склеишь - надо выстроить сюжет, какую-никакую мотивацию и характеры героев, логическую последовательность и обусловленность действий... В "Ирен", кажется, единственный из всех персонажей, располагающий свободой воли - альфа-самец, идущий по миру как нож по маслу. Никакие его действия не встречают сопротивления. Всё, что он задумывает, выходит по его хотению так, и никак иначе. Женщины, не исключая героини, давшей название новелле, только инструменты желаний альфача, они очень страдают, но причина страданий лежит в основном в том, что альфач в данный момент занят другой игрушкой. Сам альфач тоже страдает, но из сюжета уже не вполне ясно, почему. Остальные мужчины в первой новелле - не более чем декорация для приключений альфача, хотя они тоже вроде бы страдают.
В новелле происходят (вероятно) убийство, попытка изнасилования, драка и несколько эпизодов нанесения телесных повреждений, но вместо подразумеваемой атмосферы жестокости нагнетается ещё больший абсурд. Как во сне, когда монстр уже кусает за пятку, а боли не чувствуешь.
В оставшихся новеллах декорации мужского пола как бы оживают, но не совсем. Все они объяты страхом, который представлен как главная человеческая эмоция, по сравнению с которой остальные настолько неважны, что описанием их можно и пренебречь. У страха есть понятный повод и непонятные причины. Мы узнаём персонажей чуть лучше через прошлое, но как оно повлияло на то, каковы они в момент действия, тоже непонятно. Развития характеров нет.
В тех новеллах, где автор подзабывает о своём мастерстве метафоры, действие идёт поживее, но он тут же спохватывается, и воображение читателя снова окутывает туман иносказания. Дополнительно этой туманности способствует и то, что не то автор, не то переводчик не слишком озабочен чёткостью наименований в романе. Папироса там внезапно становится сигаретой, кафе - кондитерской, лесная мышь превращается в крысу, а патефон - в граммофон. Оригинально употребляется военная терминология (это уже точно переводчик): так посреди шведского гарнизона внезапно возникает "товарищ сержант", а самолёты летают эскадрами (правда, через абзац всё-таки превращающимися в эскадрильи). Совсем уже непонятно, из каких соображений улица Гётгатан в другом месте уже "Йётгатан", что такое "мессианские сандалии" и "вокзал маленькой метрополии". Ещё несколько выдержек, производящих эффект, вряд ли подразумеваемый автором, я не смог отказать себе в удовольствии выложить в цитатах.
По итогу, знакомство с выдающимся, по отзывам уважаемых людей, шведским писателем выдалось у меня не очень многообещающим. Вероятно, отложу продолжение до какого-нибудь значимого повода.
