Оглавление

Пролог

Я бегу через лес по глубокому снегу и чувствую, как платье цепляется за ветки. Руки уже все в царапинах, пальцы плохо слушаются, иней липнет к коже, стягивая мышцы, но я все равно не замедляюсь. Время… мало времени…

В голове звучит его голос:

— Десять минут, Элария.

Я не представляю, что он сделает, когда догонит, и не понимаю, зачем дал мне эти минуты, если все равно собирается поймать.

Меня всегда учили ходить медленно, держать спину ровно, не смотреть по сторонам. Сейчас я рвусь вперед, почти падаю в снег, поднимаюсь и снова бегу, не думая о том, как выгляжу, не думая о том, что платье намокло и прилипло к ногам, что волосы выбились и бьют по лицу.

В голове идет отсчет: десять минут, девять, восемь… Смешно верить, что если доберусь до нуля, все станет как прежде. Время тает, секунды вязнут в предутреннем, промерзшем воздухе, и я уже почти не различаю лес вокруг. Остается одно — бежать, как можно дальше от него.

Только бы не оглянуться. Только бы не услышать его шаги за спиной.

Глава 1. Серебро служит, золото правит

— Это бессмысленно, — вырывается у меня, когда наставница велит повторять клятву служения вслух, слово в слово, уже в десятый раз. — Если никто не верит в эти слова, для чего их говорить?

В учебном зале тут же становится напряженно. Все ученицы замирают, как если бы я нарушила не правило, а саму тишину Ордонанса. Кто-то опускает глаза, Виена втягивает плечи и только Далия во втором ряду оживляется, словно ждала, когда я снова не сдержусь. Она откидывает длинную косу за спину, готовясь наблюдать, как меня поставят на место. Мне бы промолчать. Меня всегда наказывают за вопросы. Но молчать я так и не научилась — ни дома, ни здесь. Наверное, это и есть тот самый недостаток, из-за которого отец отдал меня в школу раньше срока.

Наставница Рейлин молчит всего секунду, внимательно разглядывая меня своими аметистовыми глазами, словно ждет, что я откажусь от своих слов. Но я уже сказала. Поздно.

— Встань, Элария, — бросает она, не повышая голоса.

Я медленно поднимаюсь, чувствуя на себе внимание остальных учениц.

— Ты считаешь себя умнее традиций? — Рейлин подходит ближе, так что ее высокий силуэт закрывает солнечный свет, льющийся из окна. — С такими вопросами тебе путь только к прислуге, но уж точно не к принцу.

Усмешка рвется наружу, но я допускаю ее только мысленно. К принцу… Словно я должна спать и видеть, как прислуживаю королевскому отпрыску. Словно у меня не может быть другой мечты, кроме как стать именно его тенью, безликой и покорной, раствориться в его воле и ради чего? Ради взгляда с высоты, ради права носить на пальце серебряное кольцо, выбранное не мной, а королевской рукой?

— Нет. Я не считаю себя умнее, — отвечаю, сдерживая раздражение.

Лишние слова уже вырвались, и я знаю, чем это обычно заканчивается. Стоит мне начать спорить, как Рейлин тут же назовет меня дерзкой и отправит на наказание. Придется таскать на шее тяжелую каменную плиту столько, сколько ей вздумается, а ночью застирывать воротник платья, на котором снова проступят пятна крови.

— Тогда повторяй клятву, Элария Дарр, — строго велит наставница. — До тех пор, пока не поверишь в нее сама. Или пока не останешься здесь на второй год.

Я сжимаю пальцы и начинаю механически повторять заученные слова, словно они для меня ничего не значат.

— Громче, — требует Рейлин.

— Клянусь служить…

Бросаю взгляд в зеркало, наблюдая за отражением: наставница стоит за моей спиной, высокая, сухая, с прямой спиной. На лице острые скулы, тонкие губы, глаза холодные и внимательные, ни малейшей мягкости. Белоснежные волосы заплетены в строгий узел, бордовая мантия плотно облегает плечи, подчеркивая жесткость ее осанки. Мое отражение рядом с ней кажется почти прозрачным — я хрупкая, светлая, со сжатыми губами, на фоне ее властной фигуры почти исчезаю. Бледная кожа светится в полумраке учебного зала, волосы затянуты в строгий хвост, ни одной лишней пряди, все как велит устав. Тугая ткань белого платья не дает расслабиться, широкий пояс жмет так, что каждый вдох дается через силу. Я должна быть такой, как все. Не делать лишних шагов, не поднимать взгляд выше, чем нужно, не выделяться ни словом, ни движением. Потому что я — будущая хладница.

В школе «Ордонанс» учатся многие эриды, здесь все устроено строго и по правилам. Девочек, как меня, готовят служить при дворе или в домах знати, а мальчиков обучают на усмирителей. Для нас главное — спокойствие, выдержка, умение подавлять собственные чувства. Для мальчиков важнее сила, быстрая реакция, способность работать с толпой и справляться с массовыми волнениями.

Выпускниц школы называют хладницами — стражами покоя. Наш долг — поддерживать эмоциональное равновесие у правителей и высокопоставленных лиц. Через прикосновение мы забираем у них лишние эмоции: тревогу, страх, гнев, сомнения, оставляя после себя холодное спокойствие, чтобы решения принимались с чистым разумом. Мы часами тренируемся держать спину прямо, стоя босиком на острых камнях. Нам прививают дворцовые манеры: как правильно кланяться, как держать голову, двигаться плавно и бесшумно. Важная часть занятий — контроль над лицом. Никаких лишних эмоций, ни страха, ни отвращения, ни удивления, даже если больно или рядом происходит что-то пугающее. Нас учат не моргать слишком часто, не отводить глаза даже при наказаниях, не выдавать ни дрожи в руках, ни напряжения в голосе. На уроках мы повторяем поклоны до одеревенения спины, пересказываем хроники, учим наизусть имена и титулы, и все это ради того, чтобы не забывать, что эриды — часть человеческого порядка. Все, что нам позволено, это повторять чужие истины, не задавать вопросов и быть тенью для других.

Слова клятвы застревают на языке. Я повторяю слова чуть громче, чем прежде, но все внутри сопротивляется, словно во всем смысле клятвы одно единственное значение: «Я не принадлежу себе».

— Достаточно, — резко обрывает наставница. Она чуть склоняет голову и пристально смотрит на меня, оценивая, сколько во мне осталось воли. — Пока повторение клятвы окончено. Сейчас мы повторим хроники Веларрона. Далия, начинай.

Далия гордо поднимается. Она всегда была одной из лучших учениц: трудолюбивая, целеустремленная, без богатого происхождения за спиной. Не то что я. Мое место в школе — заслуга рода Дарр, а не личных качеств. И Далия это знает. Все знают.

— Веларрон не всегда был единым, — уверенно и немного торжественно начинает она. — В далекие времена, когда еще не было эридов, на востоке Альверонда существовало два клана: Эрданов и Расселов. Они враждовали между собой, желая отобрать земли, силу и власть друг у друга. Между ними не было ни мира, ни доверия.

Далия задерживает взгляд на остальных ученицах, проверяя, слушают ли ее все. Виена сидит настороженно и в то же время что-то быстро подчеркивает в своей тетради. Она всегда так делает, когда нервничает. Мирель, сидящая за соседней партой, едва заметно закатывает глаза, наблюдая за ней.

— Годы шли в мелких распрях, а потом дело дошло до войны. Два сильнейших клана вышли на поле боя. Многие месяцы шла кровавая битва, едва не погубившая оба народа. Люди сражались до изнеможения, вокруг лежали мертвые воины, земля была пропитана кровью.

Рейлин одобрительно кивает. Она привыкла, что Далия знает историю назубок.

— Элария, продолжи, — бросает она, складывая руки перед собой, показывая этим жестом, что готова выдержать натиск, если я опять начну спорить.

— На поле боя, под утро, когда густой туман смешался с морозным инеем, — начинаю я, вспоминая строки из хроник, — из Серебряной Тени вышли существа. Они были похожи на людей, но белые, как снег, а глаза у них сверкали фиолетовым. Воины Лаврелия Рассела посчитали их посланниками богов, пришедшими наказать людей за кровопролитие. В панике они бросили оружие и бежали. А Халевир Эрдан, столкнувшись с силой этих существ, увидел в них не кару, а благо для своего народа и возможность. Он дал им имя — эриды и заключил соглашение: помощь в войне в обмен на право остаться среди людей. С поддержкой эридов Халевир одержал победу, покорил соседние земли и объединил их. Так возникло государство, которое он назвал Веларрон. Именно с этого момента и началась наша связь с людьми, сначала как союзников, потом как часть их влас…

— Лиетта, продолжи, — перебивает Рейлин, переводя взгляд на самую младшую среди нас.

Лиетта резко поднимает голову, словно только сейчас заметила, что на нее смотрят. Она подскакивает с места, сжимая руки в кулаки, чтобы не тряслись.

— Так начался период, который мы называем Золотым веком. В честь союза людей и эридов в Веларроне возвели дворец. Позже именно его залы стали основой школы, где начали обучать будущих усмирителей и хладниц. Теперь мы называем ее Ордонанс. Здесь нас учат… — она запинается, ловит взгляд наставницы, потом продолжает тише, — учат служить людям, поддерживать порядок, следить, чтобы страх и злость больше не разрывали государство. Эриды стали главными хранителями порядка. Их… наш долг — подавлять бури в сердцах, защищать принцев от… опасностей, скрытых и… явных.

— Громче, — холодно требует наставница. — Не бормочи, говори для всех. Речь хладницы должна быть четкой и ясной, без запинок и сомнений.

Лиетта поднимает голову, делает вдох.

— Без человеческих эмоций мы не можем существовать. Говорят, если бы не люди, если бы не их эмоции… эриды бы замерзли. Если рядом не будет ни одного человека, если совсем не будет чувств… кровь застынет, тело покроется инеем. Люди питаются хлебом, мясом, а эриды — имфирионом. Без него мы… просто замерзнем.

Ее слова обрываются, с каким-то щелчком.

— Это же страшилка, да? Такого не бывает… — Лиетта смотрит на наставницу, выискивая в ее лице малейший намек на опровержение.

— Давай на тебе проверим? — бросает Мирель, не упуская случая припугнуть младшую. — Посадим в кладовую, одну без людей. Вот и узнаем, правда или нет.

В ее взгляде появляется холодное любопытство, она чуть склоняет голову, наблюдая за Лиеттой, которая сжимается и пытается сделать вид, что не боится.

Я опускаю взгляд на свои руки, стараясь не выдать ничего лишнего. Нас пугают с детства, что если не будешь служить рядом с людьми, то превратишься в лед. Глупо в это верить. Да, мое тело не такое горячее, как у людей, но чтобы действительно замерзнуть? Чтобы покрыться инеем? Никто из нас не решался проверять это.

— Мы обязаны помнить, что существуем не для себя, — добавляет Мирель возвращая разговор обратно к порядку. — Служба — это единственный смысл для нас. Так было всегда. Двор, династия, Веларрон — все держится на нашем долге. Если мы забудем, для чего мы пришли в этот мир, если потеряем уважение к людям, мы исчезнем вместе с Золотым веком. Именно поэтому клятва — это не просто слова, а то, что нас удерживает от…

— Достаточно, — резко останавливает Рейлин. — Я хочу, чтобы каждая из вас запомнила, что долг эридов — служить, а не испытывать сомнения. Серебро служит, золото правит. Это закон, и никакие сказки его не изменят. Повторите.

— Серебро служит, золото правит, — хором повторяют все, как одна.

Наставница задерживает взгляд на мне, убеждается, что я повторила вместе со всеми, и только потом двигается дальше, скользя вдоль рядов. Виена выпрямляется, когда Рейлин проходит мимо нее. Эта эрида одна из немногих девочек, кто так и не привыкла к суровой жизни школы и почти всегда выглядит растерянной на фоне остальных. Пару месяцев назад, пока все спали, кто-то обрезал ей волосы до плеч, и теперь они заметно короче, чем у других учениц. Виена боится, что из-за этого ее не только не допустят ко двору, но и ни одна уважаемая семья не захочет принять ее к себе.

— Напоминаю, — звонкий голос Рейлин нарушает тишину в зале, — через неделю состоится Обряд избрания. Тем, кому в этом году исполнилось двадцать два года, отправятся во дворец и будут представлены перед Его Высочеством, наследным принцем Дарианом Эрданом. Он сам выберет, кто станет его хладной тенью. Остальные будут распределены между его приближенными: советниками и старшими, а кого не выберут вовсе, тех отправят в Ордонанс на дальнейшее обучение. Не думаю, что многие из вас мечтают вернуться, поэтому советую начать думать не о себе, а о долге.

Мне не нужно смотреть по сторонам, чтобы почувствовать, как от этих слов воздух становится тяжелее. Обряд избрания это то, к чему нас готовят с первого дня в этой школе. Все, даже самые смелые девочки задерживают дыхание, опасаясь, что слишком громкий вдох оставит их еще на один год в этих стенах.

— Почему выбирать себе хладницу может только принц? — спрашивает Лиетта, не опасаясь, ведь ее имя в списке не появится еще много лет. — А остальных просто распределяют? Разве это справедливо?

— Потому что наследный принц — будущий король, — отвечает наставница. — Его эрида не просто слуга. Она его тень, его опора, его защита. Связь между наследником и его хладницей — это ответственность перед всем Веларроном.

Она делает паузу, словно ждет, пока все это поймут.

— Только он сам может выбрать ту, кому доверит собственные эмоции, — продолжает наставница. — Остальные хладницы служат при дворе, среди советников и старших. Их выбирают исходя из нужд короны. Это традиция, установленная задолго до вас.

Для нас это объяснение не новость, но каждый раз слышать его тяжело. Мы понимаем, что одна из нас рано или поздно станет чьей-то тенью по выбору, а остальные просто окажутся распределены, как вещи, которые раскладывают по полкам. Все решат за нас, а нам останется только принять.

— Семь дней, — повторяет Рейлин, — чтобы показать свою готовность. Чтобы Его Высочество увидел в вас силу, преданность, бесстрашие. На следующем уроке будем отрабатывать поклоны для Обряда избрания. И не забывайте, вы здесь не для того, чтобы выбирать. Вы здесь, чтобы доказать, что достойны служить. Не только трону, но и всему Веларрону. Его Высочество Дариан Эрдан наблюдает внимательно. Кто-то из вас получит шанс войти в историю своего рода, став хладной тенью при наследнике. А теперь, все встали.

Скамьи тихо скрипят, кто-то неловко задевает пол ногой, но все поднимаются быстро и почти одновременно. Я тоже встаю, стараясь не шуметь и не выделяться среди остальных.

— Повторяйте клятву вслух, — командует Рейлин.

— Перед народом Веларрона и домом Эрданов.

Клянусь служить и хранить покой династии,

Скрывать свои мысли и чувства,

Отказаться от желания быть свободной,

Подчиняться старшим и следовать их слову,

Принимать страх и наказание как часть долга,

Быть верной закону, не искать славы, не ждать награды,

Быть тенью среди света, и силой там, где растет тревога.

Да не отвернется от меня милость короны,

Пока служу я дому Эрданов и королю Веларрона,

Пусть клятва моя будет крепче страха и памяти,

Пусть воля короны ведет меня, а имя мое останется только в служении.

Ибо серебро служит, а золото правит.

Глава 2. служить, служить, служить

Служить, служить, служить… В голове все крутится одно и то же с самого утра. Словно я не эрида, а придворная псина, которой велено только подчиняться. Никаких своих желаний, только чужие приказы. Иногда кажется, что если вбить это слово в меня достаточно глубоко, я перестану быть собой и стану идеальной хладницей — такой, какой хотят видеть все остальные. Может, тогда и голос в голове затихнет.

Ступни саднят после утренней тренировки. Опять стояли целый час на острой гальке у реки — наставница говорила, что так вырабатывается выносливость. Наверно во дворце, по ее логике, нас всерьез будут гонять босиком по битому стеклу и камням. Но никто не спорит с правилами, все терпят, как и положено будущим хладницам.

Иду по людскому рынку, стараясь держаться в тени и не смотреть никому в лицо. Сколько бы нас ни учили держать дистанцию, люди все равно норовят заглянуть в глаза. Волосы я спрятала под капюшон, но взгляд всегда на виду.

Аромат еды щекочет нос, непривычно и приятно. Каждый раз удивляюсь этим запахам: пряная рыба на прилавке, жареные лепешки, сладость меда и хмеля, что-то свежее и горьковатое.

Я отворачиваюсь, проходя мимо площади. Сегодня там особенно шумно. Кого-то как раз вывели к столбу, и толпа уже собралась плотным кольцом вокруг него.

— Он не поклонился! — выкрикивает кто-то с надрывом. — Прошел мимо процессии и даже головы не склонил!

— И еще спорить начал, — добавляет другой голос. — Сказал, что не видел знамени!

Я все-таки бросаю короткий взгляд на площадь и вижу мужчину, привязанного к столбу. Он смотрит по сторонам с такой растерянностью, будто сам не понимает, как оказался здесь.

— Закон один для всех, — произносит стражник, обходя столб и проверяя узлы. — Неуважение к власти — не пустяк.

Толпа одобрительно гудит. Я слышу, как рядом женщина сжимает в ладони камень, и понимаю, что каждый здесь спешит доказать свою преданность раньше других. Первый бросок получается неловким, камень падает почти у ног мужчины, но второй летит точнее и ударяет его в плечо, так что он вздрагивает.

Я отворачиваюсь окончательно и ускоряю шаг. Не хочу смотреть на это, ненавижу весь этот людской порядок, в котором за забытый поклон можно расплачиваться кровью.

Прохожу мимо трактира с облупленной вывеской, на которой углем нарисован черный кот без половины хвоста, и шаг сам по себе становится медленнее. Я не собираюсь заходить, мне туда нельзя. Просто… тянет. И кажется, что даже сейчас сквозь уличный шум я слышу тихую музыку.

Марек… Стоит вспомнить его имя и внутри все содрогается от воспоминаний. Забавно, что из всего моего детства сильнее всего в памяти остались его ладони, теплые, чуть грубые от работы в мастерской, и звуки виели, которые он вытягивал.

В шесть лет мне дали его как человека, к которому я должна была ходить каждый день. Отец тогда сказал, что я должна учиться забирать эмоции тихо и не мешать. Но Марек никогда не умел быть тихим. Он мог рассмеяться так, что казалось, его маленькая комната на чердаке вот-вот треснет от этого звука. А иногда он просто сидел молча, и тогда я чувствовала его тревогу и старалась убрать ее, как могла.

Помню его серые глаза, в которых всегда жило что-то мягкое, по-человечески теплое. Его волосы, уже с проседью, всегда были взъерошены, словно он только что вышел на ветер, хотя весь день мог просидеть за столом. Щетина придавала лицу суровость, но стоило ему улыбнуться, как она тут же исчезала, и в уголках глаз собирались мелкие морщинки, от которых становилось спокойно.

Каждый вечер после работы в мастерской он садился играть на виели. Иногда наклонялся ко мне, чуть кивал, приглашая попробовать. Я брала инструмент, деревянный корпус казался огромным, а струны упрямыми, и не хотели сразу поддаваться моим пальцам.

Марек говорил тихо, откидывая с лица непослушные пряди, что все время лезли ему в глаза. Он повторял, чтобы я не боялась, что пальцы сами найдут нужное место, если слушать звук, а не давить на струны силой. Я старалась. Сначала все выходило скрипучим, пальцы путались, цеплялись за одну и ту же ноту, и мне казалось, что ничего не получится. Но Марек только улыбался, мягко направлял мои руки, показывая, как правильно держать смычок, и постепенно звук становился чище, а движения увереннее.

Так проходили годы, пока однажды меня не забрали в Ордонанс. Перед отъездом Марек протянул мне виель, которую сделал сам. Он вырезал корпус из дерева, покрасил его в белый цвет и натянул серебристые струны. Он сказал, что эриды приносят людям спокойствие, но никто не думает о том, кто даст спокойствие самим эридам. И попросил, чтобы звук этой виели стал для меня умиротворением.

Дверь трактира вдруг распахивается, и наружу вылетает поток звука. Люди громко разговаривают, кто-то смеется, и среди всего этого я слышу знакомые ноты виели. Простая мелодия катится по мостовой, словно касается меня и пробивает до дрожи.

Сегодня седьмой день недели, я вспоминаю об этом только сейчас. Марек всегда играл именно в такой день. Может ли это быть он? Я не знаю. Прошло слишком много времени. С той минуты, как меня забрали в школу, я больше его не видела. Привязанность для эриды — преступление. Любая слабость становится поводом для наказания, а воспоминания только помеха для службы.

Я отвожу взгляд и делаю шаг в сторону, боясь, что кто-то узнает во мне ту девочку, что сидела у ног старого музыканта и слушала виель, затаив дыхание. Поправляю капюшон и иду дальше, стараясь снова стать просто прохожей, которую никто не замечает.

В голове звучат названия трав. Валериана, мелисса, ромашка… шал… как же она называется? Я едва слышно шепчу себе под нос, чтобы не сбиться. Смешно, но с сегодняшнего дня каждая хладница должна разбираться в травах. Новый приказ, новая забота. Теперь нам велели готовить отвары для сна. Для принца, конечно. Сначала клятвы, потом бесконечные хроники, теперь еще и это. Завтра, может, заставят учиться владеть мечом? Хотя нет, нам нельзя носить оружие. Эриде положено служить. Быть спокойной тенью, никогда оружием.

Отвар для сна. Принц плохо спит, значит, я должна принести ему травы. Не лекарь, не знахарь, а я. Все снова упирается в то, что я должна. Глубоко втягиваю воздух и сейчас кажется, что я чувствую собственный гнев, но нет. Откуда-то тянется чужой, холодный, колючий шлейф. Не мой.

В следующую секунду меня накрывает сильная волна, как удар, который невозможно пропустить. Ненависть, ярость и странный азарт, будто кто-то стоит на пороге броска и ждет сигнала. Эмоция цепкая, насыщенная, почти притягательная, в ней явно прослеживается острый вкус риска. Я останавливаюсь и медленно оглядываюсь в поисках того, кому принадлежат эти эмоции. Рынок шумит сильнее обычного, люди спорят из-за рыбы, дети визжат, старуха ругается с парнем у телеги. Вроде со стороны все как всегда, но внутри меня растет уверенность — что-то здесь не так.

Гул становится громче, и с другой стороны рынка вспыхивает ссора. Сначала я думаю, что снова спорят из-за цены, но голос звучит резче.

— Верни или я возьму сам.

Толпа на миг расходится, и я вижу двоих. Мальчишка лет двенадцати стоит, прижав к груди мешок так крепко, что пальцы побелели. Он худой, одежда потрепанная, лицо запылено, волосы спутаны. Его взгляд мечется, выискивая путь к отступлению.

— Я… я не брал ничего…

Перед ним стоит мужчина в черном плаще. Он выше мальчишки почти вдвое, лицо закрыто капюшоном, и только когда ветер сдвигает ткань, я вижу его глаза — ледяные, как дно горного озера. И что-то в его взгляде пробирает меня до мурашек, слишком уж много в них хладнокровия.

— Мой кошелек, — повторяет он, протягивая руку ладонью вверх. — Не усложняй, мальчик.

— Я… правда не трогал, клянусь! — воришка делает шаг назад, спотыкается о чью-то обувь, останавливается и ищет глазами хоть одного человека, который встанет за него, но никто не спешит его защищать.

— Тогда тебе нечего бояться, — тихо говорит мужчина. — Открой мешок.

Мальчишка мотает головой, и в его глазах уже не только страх, но и отчаяние.

— Не буду. Там только еда… Я заработал, честно!

— Честно, — мужчина усмехается и рывком хватает его за ворот, подтягивая к себе.

Толпа замирает. Никто не вмешивается.

В Веларроне закон к воришкам суров: если поймали, то никто не станет защищать, а если украл, то расправу устроят тут же, на месте. Могут избить, выгнать из города или вовсе казнить. Это назидание для остальных, никто не осудит мужчину, если он пустит кровь воришке на глазах у всей толпы. Здесь это считается порядком, а не жестокостью.

Толпа вокруг сгущается, вскрики проходятся по рядам:

— Проверь его мешок!

— Слишком дерзкий для нищего!

— Пусть покажет, что там!

Я слышу этот гул одобрения, оглядываясь по сторонам. Почему здесь нет ни одного усмирителя? Рынок ведь то место, где такие стычки случаются каждый день, где их ждут, чтобы навести порядок. Но сейчас ни одного знакомого силуэта, ни белых волос, ни черной брони усмирителей. Если вмешаюсь, наказания не избежать. Мне не положено. Хладница не должна бросаться спасать мальчишек из толпы, не должна вставать между человеком и их законом.

Мужчина вынимает из-за пояса короткий нож. Одним движением прижимает мальчишку к себе и тонкое лезвие тут же упирается в хрупкую шею.

— Давай, покажи всем, что прячешь.

Воришка едва дышит, его большие голубые глаза становятся еще шире. Он вцепляется в мешок с такой силой, словно это его единственная защита. Вокруг люди стоят, ожидая, когда все закончится быстрой расправой, а я должна молчать, должна стоять в стороне и просто смотреть, так велят правила, так требует мой долг. Но я не могу. Проклятие, не могу.

Я больше ни о чем не думаю, ни о наказании, ни о том, что собираюсь пойти против человека. Просто продвигаюсь вперед, отталкивая от себя потные руки и чьи-то плечи. Холод проходит по коже, потому что я понимаю, что сейчас нарушаю почти все наставления, которые мне давали.

— Хватит. Оставь его, — говорю, когда оказываюсь рядом.

Мужчина медленно переводит взгляд на меня, и теперь я отчетливо вижу его тяжелый, уверенный взгляд. Он оценивающе смотрит на меня, как если бы я была забавой, которую подбросила улица.

— Что же ты, хладная эрида, решила вмешаться? — Голос у мужчины тянется лениво и почти издевательски. — Ты ведь для другого создана. Покой приносить, умиротворение… а не спасать уличную шваль.

Я невольно вдыхаю его эмоции, как вдохнула бы запах дыма, и меня пронзает резкий, обжигающий аромат: смесь металла, мокрого камня и чуть сладковатого угара, от которого становится муторно. Так пахнут азарт, злость, смешанные с почти животным удовольствием. Словно он наслаждается тем, что происходит. Мне становится не по себе, хочется отшатнуться, закрыться, но его острый взгляд держит меня. Он замечает, что именно я почувствовала и в ответ уголки его губ вздрагивают, на лице появляется короткая, дерзкая ухмылка.

Я чувствую, как раздражение внутри стекает в холодное упрямство.

— Опусти нож, человек.

Он усмехается, чуть сильнее притягивая мальчишку к себе.

— А если нет? Усмиришь меня, эрида? Ах, так тебе ж нужно меня коснуться, да? Давай, хладная. Посмеешь? Или твоя сила только для тех, кто сам кладет свою голову тебе под руку?

Нет, я не могу. Не имею права касаться посторонних на улице, это запрещено. Но все внутри протестует, ведь если я ничего не сделаю, он прирежет мальчишку прямо на глазах у всех и никто не остановит. А меня… он не тронет, не осмелится. В Веларроне никто не посмеет коснуться эриды, тем более поднять на нее руку.

Я делаю еще один шаг. Слышу, как кто-то в толпе затаил дыхание — никто не ожидал, что эрида подойдет так близко.

— Опусти нож, — повторяю, теперь уже твердо. — Немедленно. Или я сделаю то, что должна.

— Я всего лишь хочу вернуть свой кошель.

— Просто хочешь вернуть свой кошель? Тогда для чего тебе нож у горла мальчишки? Ты правда веришь, что силой получишь его?

Он сжимает челюсти, на лице появляется раздражение, смешанное с упрямством.

— У меня нет времени выслушивать вранье, — отвечает резко. — Раз отпустишь — дважды обманут. Пусть покажет, что у него в мешке.

Он прижимает нож еще сильнее.

— Раз, — мужчина начинает считать, не отводя от меня взгляда. — Два…

В этот момент мальчишка срывается с места, мечется в сторону, но мужчина дергает его на себя так резко, что тот едва не падает.

— Ай, пусти!

Голоса вокруг сливаются в общий гул, люди подаются ближе:

— Верни кошелек, живым останешься!

— Отдавай, чего прикидываешься!

— Да пусть отберет у него!

Воришка давится воздухом, когда лезвие ближе подползает к его коже.

— Помилуй Всевышний, нет у меня его кошелька, клянусь, не брал, кто-то другой украл, я не трогал…

Все происходит быстрее, чем я успеваю подумать. Я просто делаю уверенный шаг вперед и, не раздумывая, хватаю мужчину за горло. Не так, как учили, не ладонью к виску. Сжимаю его шею, вынуждая смотреть мне в глаза.

Капюшон сползает с моей головы, я стараюсь не смотреть вниз, не следить за лезвием его ножа. Все мое внимание на его лице и на эмоциях полных дикого, голодного возбуждения.

На удивление он даже не делает попыток вырваться, стоит так спокойно, словно ждал этого момента.

— Ты подошла слишком близко, эрида, — шепчет он и наклоняет голову так, что его дыхание касается моей руки. — Не боишься, что я воткну нож в тебя прямо сейчас?

— Нет, — отвечаю, и наконец забираю его эмоции. Тяну это звериное возбуждение, как усмиряют не человека, а дикого хищника. И в ту же секунду понимаю, что что-то идет не так.

Вместо теплого и привычного имфириона в меня обрушивается поток, похожий на раскаленное железо. Он не гаснет, не рассеивается легкой дрожью, как обычно, а наоборот больно обжигает изнутри, выжигая все лишнее. В какой-то момент он сдавленно выдыхает, плечи опускаются, рука с ножом медленно слабеет, пальцы разжимаются, и клинок с глухим стуком падает на мостовую.

Резко отпускаю его и делаю шаг назад. Дрожь проходит через пальцы и поднимается до плеча. Сердце словно поднимается к горлу и мешает дышать. Я забрала совсем немного, лишь коснулась края его эмоций. Меньше, чем нужно даже для легкого успокоения, и если от такой крошечной доли внутри стоит жгучий жар, страшно представить, что было бы, возьми я полную меру. Не уверена, что выдержала бы этот поток.

Тело все еще горит, будто я вдохнула не эмоцию, а густой ядовитый дым. Но показывать слабость нельзя, не сейчас. Удерживаю взгляд, делаю короткий вдох и стараюсь вернуть дыхание в ровный ритм. Главное не отступить. Не дать ему понять, как сильно меня это ударило.

Мужчина резко отпускает мальчишку, теряя к происходящему интерес. Тот оседает на колени, мешок выскальзывает из рук и его тут же выхватывает женщина из толпы. Она раскрывает его на глазах у всех, морщит нос, отдергивает ладонь и вытирает ее о юбку, сердито что-то бормоча.

Внутри мешка я замечаю хлеб, пару яблок и на самом дне — плотную охапку алых и оранжевых лепестков. Огневица. Узнаю их сразу, они пахнут резко, даже отсюда.

— Смотрите сами, нет в мешке кошелька!

Женщина разочарованно бросает мешок обратно на землю, лепестки рассыпаются по мостовой, несколько яблок катятся в лужу. В толпе сразу начинается суета, неловкий шепот ползет между людьми:

— Только хлеб…

— Зря, мы его так…

— Он ведь клялся, а никто не поверил…

Смотрю внимательно на мужчину в плаще, ожидая объяснений. Он лениво встречает мой взгляд, будто вся эта сцена не стоила ему ни нервов, ни усилий. В глазах холод, но теперь в них нет ни азарта, ни ярости, только усталость и скука хищника, который уже насытился.

— Видимо, выпал где-то, — бросает он с сухой усмешкой, пожимая плечами. — Или кто-то проворнее оказался… Рынок, сами понимаете.

Он подбирает нож и убирает его за пояс. В нем нет ни сожаления, ни попытки оправдаться, только легкая, почти насмешливая улыбка.

Перед тем как уйти, он вдруг делает шаг в мою сторону, останавливается вплотную и наклоняется так, что его губы оказываются почти у моего уха.

— Неужели вкус моих эмоций тебе пришелся не по нраву, эрида?

Он ухмыляется, бросая короткий взгляд на толпу, оценивая, есть ли тут что-то еще интересное. Но любопытство угасает так же быстро, как вспыхнуло.

— До встречи, — бросает он коротко и уходит с площади.

Гул рынка постепенно возвращается, кто-то подбирает яблоки, кто-то встряхивает мальчишку, приводя в чувства, а кто-то отворачивается, словно стыдится своей же жажды расправы.

Стою, не двигаясь, смотрю вслед незнакомцу. Он идет сквозь толпу с той самой небрежной уверенностью, что бывает только у тех, кто привык выходить победителем из любой схватки. Его силуэт исчезает за поворотом, но внутри меня все еще отзывается остаток его эмоций.

Кто-то резко тянет меня за руку, и я выныриваю из своих мыслей. Передо мной стоит мальчишка, прижимая мешок к груди дрожащими руками.

— Эрида… — он смотрит на меня с отчаянием и благодарностью сразу, — спасибо… ты спасла мне жизнь… правда… спасибо…

Из толпы кто-то тут же подскакивает, грубо хватает его за плечо и оттаскивает в сторону.

— Ты что, сдурел? — шипит женщина в темном платке. — К эриде прикасаешься! Не смей, нельзя эриду трогать, понял?

Мальчик пятится, мотая головой и испуганно глядя на меня.

Я смотрю на его руки, на мешок, на лепестки огневицы, рассыпанные по мостовой, и только потом — туда, где исчез незнакомец. Рынок снова шумит, пахнет рыбой, пылью и жареным хлебом. Люди переговариваются, торгуются, ругаются. Мир собирается обратно, как если бы ничего не случилось. А я все еще стою посреди площади, где минуту назад балансировала между людским законом и собственной природой.

Остатки его ярости все еще горят внутри. Не исчезают и не рассеиваются, как обычно. Привкус злости все еще держится во мне, словно чужая тень пытается найти место под кожей. Провожу рукой по волосам, поправляю капюшон, пытаясь вернуть лицу спокойствие. В груди перекатывается глухая усталость, но я знаю, что впереди все то же самое — список новых обязанностей, придворные инструкции, тревожные мысли.

Валериана… мелисса… ромашка… шал… Шалфей. Мне нужен шалфей.

Пальцы невольно сжимаются в кулак, чтобы не выдать дрожь. Я должна купить травы для принца.

Служить, служить, служить…

Глава 3. Камень повинности

— Если когда-нибудь надумают переименовать камень повинности, его стоит назвать в твою честь, Элария. Вот бы кого ставить в пример. Наш образец упрямства. — Далия говорит негромко, но ее слова разлетаются по строю быстрее, чем сигнал тревоги. — Ты его носишь чаще, чем все остальные вместе взятые. Скоро резьбу на ошейнике подправят специально под твой ворот.

Она смотрит на меня с лукавой улыбкой, будто ей доставляет удовольствие быть в центре этого представления, которое она устроила посреди учебного зала. Остальные девочки цепенеют. Одни стараются отвести глаза, другие, наоборот, выпрямляются еще сильнее, опасаясь, что их тоже могут наказать. Я стараюсь стоять ровно, но тяжелая базальтовая плита давит на плечи и ключицу. Камень разделен на две круглые половины с вырезом под шею, их кладут на плечи с обеих сторон, стягивают металлическими скобами и фиксируют жестким ошейником. Он лежит прямо на костях, вес распределяется неровно, и если не держать спину, одна сторона начинает тянуть вниз сильнее.

— В следующий раз она, наверное, и у виселицы кому-нибудь руку подаст.

— Далия, угомонись, — бросает Мирель с ленивым равнодушием, словно ей надоело слушать одну и ту же мелодию изо дня в день. — Ты сама этот камень таскала не меньше других. Или память короткая?

Далия фыркает, словно Мирель просто досадное препятствие в ее маленьком спектакле, и отворачивается, нарочито плавно закидывая белую косу за плечо.

— Старайся не сжимать плечи… и дышать реже, — шепчет Виена, не отрывая взгляда от пола, — тогда шея меньше болеть будет. Главное не трогай ее, если наставница заметит, сразу добавит еще час.

Я и так стою, не двигаясь, словно сама сделала из того же базальтового камня, что и плита. Даже кивнуть Виене в ответ слишком большая роскошь: если шевельну головой, камень тут же вонзится глубже, боль отзовется в плечах и шее. Лучше вообще не шевелиться и не дышать.

Наставница Рейлин выходит в центр зала, держа в руках серебристую указку, и девочки все разом выпрямляются.

— Сегодня в Ордонансе будет особый урок, — она словно коршун, проходится взглядом по нашему строю, — Иногда кто-то из вас забывает, для чего он здесь. Думает, что может выбирать между долгом и сочувствием, между порядком и жалостью. Думает, что эрида может позволить себе каплю слабости ради зрелища на городском рынке.

Как всегда. Мало ей нацепить мне плиту на шею, мало этого ежедневного позора, так теперь еще будет выговаривать при всех, читать лекцию для устрашения.

— Элария, — голос наставницы вычленяет меня из строя, — ты нарушила главный принцип хладницы. Ты забыла, что мы не судим и не спасаем. Пусть эта плита напомнит тебе, что долг хладницы — молча служить, а не вмешиваться в людские дела.

Я медленно поднимаю взгляд, хотя она этого не просит. Да, я нарушила правила. Да, вмешалась в человеческий конфликт, да, стою здесь с этой плитой на шее, но внутри все равно нет раскаяния. Потому что не жалею. Не тогда, не сейчас. Пусть Рейлин ставит меня в центр строя, пусть делает из меня урок для всех. Все равно я не могла иначе. Наверное… я какая-то неправильная. Если в нас действительно не должно быть сочувствия, значит, то, что я чувствовала тогда, — ошибка. Кто-то может видеть в этом слабость, изъян, то, что нужно выжечь из меня. Но я вспоминаю лицо мальчика, его страх, и понимаю, что поступила бы так же.

Не могу выкинуть из головы и взгляд того незнакомца, в котором мелькнул холодный, почти хищный интерес, когда мои пальцы легли ему на горло. Его эмоции до сих пор тлеют где-то в груди и не отпускают. Он не был похож на нищего: плащ дорогой и чистый, движения слишком уверенные для бедняка. Не думаю, что он бы сильно огорчился, если бы его кошель пропал. Все в его эмоциях говорило о другом — что ему нужен был не сам кошель, а процесс, азарт, чужой страх, вся эта короткая вспышка интереса на виду у толпы. Он ждал внимания, как если бы сам им питался.

И все же, мальчишка… Почему он так отчаянно не хотел открывать мешок? Хлеб, яблоки, лепестки огневицы… что в этом такого? Наставница рассказывала, что выжимку из этих лепестков добавляют в настои и мази, чтобы снизить жар и облегчить боль. Почему он так испугался, что кто-то их увидит?

Все это крутится в голове, не отпускает. А Рейлин продолжает читать лекцию, в надежде вытравить из нас любую тень непослушания, любую попытку сделать хоть что-то не по правилам.

— Элария Дарр, — голос наставницы становится жестче, — ты не имеешь права выбирать, кому сочувствовать. Хладница существует для порядка. Для спокойствия других, а не для своих порывов.

Она медленно проходит мимо меня, серебристая указка скользит по плите, проверяя, не ослабла ли хватка камня на моих плечах.

— Запомни: ни жалость, ни страх, ни попытки сыграть в милосердие не делают тебя сильной. Они делают тебя опасной для самой себя и для тех, кто тебе доверяет.

Она останавливается рядом, продолжая буравить меня своими фиолетовыми глазами.

— Твое счастье, что Совет уже отправил список хладниц во дворец. Уже завтра ты и шестеро учениц отправитесь во дворец, чтобы предстать перед Его Высочеством принцем Дарианом Эрданом.

Она поворачивается, указка слегка скользит по воздуху, как если бы она мечом рассекала имена.

— Также едут: Далия, Мирель, Виена, Ирей, Арисса и Кора. Всем вам завтра будет выдан хартан, сшитый индивидуально для каждой. Ни одна не имеет права появиться во дворце в чем-то ином. И, думаю, о волосах мне напоминать не стоит.

В этот момент солнце неожиданно появляется в самом окне, прямо за спиной наставницы, вспыхивая пламенем. Луч режет по залу, отражается в полированных плитах, скользит по девочкам и упирается прямо мне в лицо.

Этого мне еще не хватало. Я стараюсь не моргать и не щуриться, чтобы наставница не заметила. Если подам хоть малейший знак, что мне неудобно, она обязательно добавит еще пару часов с этим каменным ожерельем. А у меня и так уже сил нет, ворот рубашки стал влажным — ошейник разорвал кожу, и я с досадой отмечаю, что снова придется отстирывать кровь.

Наставница уже не смотрит на меня, она продолжает указывать серебряной палкой, перечислять имена и повторять: «Вы — лицо Ордонанса. Завтра ваш день…»

Завтра наступит этот странный день, которого все ждут и в то же время боятся. Придется выйти к принцу и стоять прямо перед его взглядом. Ни одна ученица так и не поняла, как вообще будет происходить выбор хладницы. Даже Рейлин избегает объяснений.

— Теперь переходим к репетиции, — наставница делает шаг вперед. — Во время церемонии, когда прозвучит ваше имя, вы должны будете войти в зал и подойти к трону. Идти медленно, спину держать прямой, голову опустить. Остановиться так, чтобы расстояние до Его Высочества было не больше и не меньше пяти шагов. Когда остановитесь, опускаетесь на левое колено, правое вытягиваете вперед под идеальным углом, левая ладонь на колено, правая за спину. Взгляд строго в пол. Вы не имеете права смотреть на принца, пока он не обратится к вам. А теперь повторяем, Элария.

Мое имя падает в тишину, как удар по нерву. Кажется, наставница правда собирается заставить выйти меня прямо сейчас, с этой тяжелой плитой на плечах. На миг застываю, ноги перестают слушаться, но Рейлин уже смотрит прямо в мое лицо, и в этом взгляде нет ничего, кроме жесткого ожидания.

— Сделай шаг так, чтобы никто не усомнился в твоем праве служить при дворе хладницей. Если оступишься, если дрогнет лицо или, не дай Всевышний, рухнешь на пол, я догоню посла, который только что отправился во дворец, и вычеркну твое имя из списка. Да, Элария Дарр, твое происхождение не даст ни капли снисхождения. Вперед.

Девочки не поднимают глаз, ни одна не смотрит прямо, но я чувствую их внимание на себе. Солнце продолжает бить в глаза, узкая полоска света режет по векам и заставляет моргать чаще обычного. Кровь под воротником уже липнет к коже, и этот жгучий дискомфорт вынуждает держать подбородок выше, чем хотелось бы, чтобы не согнуться.

Хочу ли я попасть во дворец? Нет ни малейшего желания. Мысли об этом вызывают только холод. А вот желание сбежать из зала, из Ордонанса, из-под внимательного взгляда наставницы становится почти острым.

Делаю первый шаг. Потом второй, третий. Краем глаза отмечаю, как Рейлин следит за каждым моим движением. Ее серебряная указка замирает в воздухе, готовая впиться в любую мою ошибку. Вдыхаю глубоко и медленно, чтобы не сбить ритм и не выдать лицом ни малейшего напряжения.

Перед воображаемым троном считаю нужное расстояние. Опускаюсь на левое колено, правую ногу вытягиваю вперед под выверенным углом. Левая ладонь мягко опускается на колено, правая скрывается за спиной. Взгляд направляю в пол, точнее на камень повинности перед собой, потому что из-за нее я не вижу даже собственных ног. Лицо должно оставаться спокойным, почти каменным, но внутри слышится только быстрый стук крови и злое, упрямое «терпи».

Стою, сосредоточиваясь на собственном дыхании. Запрещаю себе любое лишнее движение. И в эту секунду сильнее всего хочется одного, чтобы все это наконец закончилось.

Комната хладниц в школе Ордонанс простая, почти безликая: четыре одинаковые кровати, четыре тонких бордовых покрывал, у каждой — тумба и ящик для одежды. У стены тянется высокий шкаф, рядом лежат коробки для обуви. Все ровное, аккуратное, но без тепла.

Единственное, что радует взгляд в этой комнате, — большое окно. Оно выходит прямо на внутренний сад, где посреди ухоженной зелени сверкает огромный мраморный фонтан. Вода струится по белому камню и разбивается о чашу, наполняя пространство мягким, ровным шумом. Этот звук тянется через приоткрытую створку, стирая лишние мысли, и успокаивая лучше любых наставлений.

У каждой из нас есть свой маленький ритуал, своя тихая привычка, за которую держишься, чтобы не раствориться в одинаковых днях.

Кора почти всегда сидит с книгой в руках. Далия по вечерам рассматривает один и тот же мятый, изрядно потертый лист бумаги. Никому не показывает, что на нем изображено. Держит его так аккуратно, как если бы этот лист был самой важной частью ее жизни. Мирель каждый вечер с особой щепетильностью вычесывает волосы. Стоит перед зеркалом, тщательно собирая локоны в слабую косу и только тогда позволяет себе лечь в кровать. Виена до изнеможения проверяет рубашки и платья. Водит ладонями по ткани, ищет складки и пятна, что-то разглаживает, переспрашивает саму себя, все ли чисто. Не успокаивается, пока каждый шов не будет безупречным.

А я… Я каждый вечер выдвигаю ящик, чтобы проверить на месте ли виель. Она спрятана под сложенной одеждой, как единственная часть жизни, которая не принадлежит Ордонансу. Только я и этот белый, как иней, корпус. Иногда касаюсь его кончиками пальцев, словно прикасаюсь к чему-то, что мне не положено иметь.

Сейчас в комнате тихо, девочки ушли на «ужин». Люди называют так вечерний прием пищи, а для нас — Аль-риен. Пища не нужна эридам, нас поддерживает имфирион — энергия человеческих эмоций. В школу приходят добровольцы, каждый раз разные. В ком-то чувствуется тревога, в ком-то тоска, иногда появляется раздражение или скрытая злость. Попадаются и те, кто действительно хочет ощутить этот особый хлад, ровное спокойствие, которое дает прикосновение эриды. Есть и любопытные, которым просто хочется понять, правда ли мы забираем горе и страх.

Подхожу к узкому зеркалу в конце комнаты и пытаюсь разглядеть, насколько сильно порвалась кожа. Осторожно отгибаю ворот платья, и взгляд сразу цепляется за свежую полоску крови. Кожа вокруг шеи припухла и ноет, напоминая о каждом шаге, который пришлось сделать сегодня.

Я вытираю пальцем пятна на шее, и уже хочу отойти от зеркала, когда в отражении мелькает тень. Сначала кажется, что просто устала и глаза играют со мной, день был слишком длинным. Но тень снова движется, и в окне проступает знакомый силуэт. Широкие плечи, небрежная светлая челка, черная форма усмирителя.

— Сарен, мы же договаривались встретиться после отбоя, в саду, — слова сами вырываются до того, как он успевает поставить ногу на подоконник.

Сарен улыбается, свешивается с подоконника так, ч