Право и государство в сказочных нарративах

Монография

Под общей редакцией
Ю. В. Ерохиной, И. М. Сокольщика

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 342+801.81

ББК 67.021+82.3(0)-001

П68

Изображение на обложке было создано студией «Проспект» специально для настоящего издания.

Авторы:

Барзилова И. С., доктор юридических наук, профессор – гл. 4; Ерохина Ю. В., кандидат юридических наук, доцент – введение (в соавт. с И. М. Сокольщиком), гл. 3; Калинина Е. Ю., доктор юридических наук, доцент – гл. 2; Комашко М. Н., кандидат юридических наук – гл. 8; Крупеня Е. М., доктор юридических наук, доцент – гл. 5; Полдников Д. Ю., доктор юридических наук, доцент – гл. 1; Попов В. И., кандидат юридических наук – гл. 6; Ситников К. А., кандидат юридических наук – гл. 7; Сокольщик И. М., кандидат юридических наук – введение (в соавт. с Ю. В. Ерохиной).

Рецензенты:

Исаков В. Б., доктор юридических наук, профессор, профессор департамента теории права и сравнительного правоведения Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»; Сорокина Ю. В., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры теории и истории государства и права Воронежского государственного университета.

Под общей редакцией кандидата юридических наук, доцента, руководителя Центра исследований права и культуры, заведующего кафедрой теории и истории государства и права юридического факультета Государственного академического университета гуманитарных наук Ю. В. Ерохиной, кандидата юридических наук, декана юридического факультета Государственного академического университета гуманитарных наук И. М. Сокольщика.

В монографии исследована взаимосвязь права и сказок. Авторами выполнен анализ широкого круга отечественной и зарубежной научной литературы, народных и авторских, прозаических и поэтических сказок. Через переосмысление права и социально-правовых явлений с помощью народных и авторских сказок современные юридические темы раскрываются по-новому.

Настоящая работа обращена к тем, кто ищет в праве не сухую норму, а культурный смысл, кто готов взглянуть на сказочно-фэнтезийный нарратив глазами юриста. Книга приглашает к размышлению о государственно-правовых явлениях как о вечном волшебстве человеческого духа, где добро и справедливость, как и в сказке, всегда ищут и находят друг друга.

Законодательство приведено по состоянию на 1 октября 2025 г.

Монография будет полезна правоведам, филологам, культурологам, искусствоведам, философам, преподавателям, научным сотрудникам, аспирантам, студентам, а также всем, кто интересуется междисциплинарными исследованиями права и художественной культуры.

УДК 342+801.81

ББК 67.021+82.3(0)-001

© Коллектив авторов, 2026

© ООО «Проспект», 2026

ВВЕДЕНИЕ

Предлагаемая вниманию читателей монография «Право и государство в сказочных нарративах» посвящена междисциплинарному исследованию взаимосвязи права, государства и сказок.

Народные и авторские, прозаические и поэтические, развлекательные и поучительные сказки можно рассматривать как своего рода матрицы, задающие, формирующие внутренние и внешние мотивы поведения персонажей, выполняющие некоторые функции в определенных культурных контекстах. Приспосабливаясь к культурным обстоятельствам, сказки выполняют двойную фундаментальную функцию. Эта двойная функциональность позволяет, с одной стороны, выяснить, как общество понимает себя через изучение народных и авторских сказок, а с другой — проанализировать побудительную функцию сказок.

В книге предпринята попытка ответить на вопросы о том, как народные предания и сказки отражают и направляют жизнь людей, как они способствуют организации общества, формированию социальных ролей и порядка, каково их значение в формировании общественной жизни, как они распространяют определенные идеологии и способствуют формированию правовой культуры. В разные исторические периоды сказки передавали традиционные духовно-нравственные ценности через демонстрацию моральных норм и принципов, формируя понятия доброты, справедливости, взаимопомощи, честности, трудолюбия и уважения к семье и старшим. Без традиций в исторической судьбе российского народа нет ни преемственности, ни смысла. Национальные традиции формировались и видоизменялись на протяжении многих веков. Например, в России некоторые пришли из язычества, другие — после крещения Руси.

Сложно отрицать взаимосвязь права и сказок, хотя и неочевидную на первый взгляд. Право обращалось и обращается к сказкам, чтобы говорить о народах, о различных традициях и обычаях, средствах, которые использовались для обеспечения соблюдения правовых предписаний. Сказки являются фундаментальным инструментом для изучения этической перспективы права. Это моральные притчи, которые часто говорят о добре и зле, правосудии и справедливости. Право рождается из «фактов», а народное творчество подарило нам совершенно уникальные и особенные истории, отражающие реальность.

Пересечение права и сказок прослеживается и в авторских сказках. Например, представитель древнего дворянского рода Сергей Аксаков по настоянию своего отца, прокурора Земского суда Тимофея Аксакова, переехал из Казани в Санкт-Петербург, где поступил на службу переводчиком в Комиссию по составлению законов. Затем перешел в Экспедицию о государственных доходах. Приступая к написанию известных всему миру сказок «Аленький цветочек», «Буран», «Моя сестра» и др., С. Аксаков отмечал: «Тайна в том, что книга должна быть написана, не подделываясь к детскому возрасту, а как будто для взрослых, и чтоб не только не было нравоучения (всего этого дети не любят), но даже намека на нравственное впечатление, и чтоб исполнение было художественно в высшей степени»1.

Автор сказки «Городок в табакерке» князь Владимир Одоевский, изучая в Благородном пансионе при Московском университете «Основания Законоискусства, особливо Практического Российского», искусно применял полученные знания в области юриспруденции как на государственной службе, так и в литературе. В. Одоевскому принадлежит авторство либерального цензурного устава 1828 г., а также первых законов об авторском праве. Им же написаны следующие строки: «…мы обрезали крылья воображения, мы составили для всего системы, таблицы; мы назначили предел, за который не должен переходить ум человеческий; мы определили, чем можно и должно заниматься… Но не в этом ли беда наша? Не оттого ли, что предки наши давали больше воли своему воображению, не оттого ли и мысли их были шире наших и обхватывали большее пространство в пустыне бесконечного, открывали то, что нам ввек не открыть при нашем мышином горизонте»2.

Общеизвестно, что братья Гримм начали собирать народные сказки еще во время учебы на юридическом факультете при поддержке Фридриха Карла фон Савиньи и его влиятельных друзей — писателей и фольклористов Клеменса Брентано и Ахима фон Арнима. Сборник сказок писателей изначально предназначался не для детей, а для других ученых. Братья Гримм изучали связи между неопределенным чувством «немецкой» идентичности и эпическими историями, сагами и сказками. Они искали социальные правила, изображенные через фантастические сценарии сказок.

Произведения Дж. Р. Р. Толкина и Дж. К. Роулинг, исследуемые с позиции права, возможно, продолжают схожую между собой литературную традицию и разрабатывают тему борьбы с Темным Властелином, желающим захватить власть над миром и править вечно. Народные и авторские сказки допустимо рассматривать как средство познания многообразия национального права.

Анализируя теоретические научно-правовые проблемы, авторский коллектив стремится решить и практические задачи: предложить методологический инструментарий для исследования взаимосвязи права, государства и сказок; разработать методические рекомендации по использованию волшебных сказок в преподавании правовых дисциплин в образовательных организациях высшего образования.

Авторы предлагают читателям вместе с ними постичь, как право отображается в сказках, услышанных и прочитанных в детстве, но уже с учетом жизненного и профессионального опыта. Это увлекательный процесс, ибо сказки могут выступать в качестве зеркала и жизни общества, и действия правовых норм.

Остается выразить надежду, что серьезное научное осмысление взаимосвязи права, государства и сказок станет заметным вкладом в отечественную юридическую науку и послужит делу правового и культурного просвещения.

Уважаемые читатели, вам предоставляется уникальная возможность посмотреть на знакомые сказочные истории глазами юристов. Не упустите этот великолепный шанс!

Юлия Владимировна Ерохина
Илья Михайлович Сокольщик

Глава 1. ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ЮРИДИЧЕСКОГО ИЗУЧЕНИЯ СКАЗОЧНОГО ФОЛЬКЛОРА

§ 1. Недооцененный (юристами) потенциал народных сказок

Сказка (белорус., укр. — казка, серб.-хорв., пол. — bajka, чеш. — pohádka) как один из основных жанров народной волшебной, бытовой и анималистической прозы (по классификации В. П. Аникина) с особой сюжетной структурой, стилем изложения, персонажами и функциями известна, пожалуй, всем народам с древнейших времен3.

Исторически первая разновидность сказок — волшебная (или мифическая, чудесная, фантастическая) — производна от архаических тотемов и мифов о ритуалах (прежде всего, инициации героя, который, пройдя испытание, повышает свой социальный статус) и о происхождении (этиологии) вещей. Таковы восходящий к IX—X вв. знаменитый цикл арабских и персидских сказок «Тысяча и одна ночь» или составленный кашмирским поэтом Сомадевой в XI в. «Океан сказаний» («Катхасаритсагара») о приключениях царевича Нараваханадатты, а также русские сказки о былинных героях и их волшебных антагонистах. Несмотря на прямое указание ирреальности описываемых событий («не в каком царстве, не в каком государстве», при царе Горохе) и неопределенно-прошлое время («жили-были»), сказки принято считать выражением народного мировоззрения («гласом народа»), в том числе представлений о базовых этических категориях и институтах власти.

Компонент обыденного правосознания более выражен в бытовых сказках, где акцент с волшебства смещается на рассказ о жизни простого народа, преодолении бытовых неурядиц (в том числе социальных конфликтов, судебных разбирательств) благодаря смекалке плутоватых героев (трикстеров). Таковы цикл историй о Ходже Насреддине, городские бытовые новеллы из «Тысячи и одной ночи», плутовские романы (фаблио) средневековой Франции, а также более поздний русский цикл сказок о находчивом солдате или бедном крестьянине (например, по сюжету сказки «Шемякин суд» крестьянин-бедняк благодаря хитрости и находчивости склоняет алчного судью Шемяку вынести решение по различным искам в свою пользу)4.

Не менее яркое сатирическое представление о социальном строе и его изъянах дают анималистические сказки, в которых животные олицетворяют людей с их добродетелями и пороками. Таковы сборник поучительных историй и притч «Пять книг [житейской мудрости]» («Панчатантра»), призванный научить индийскую элиту искусству управления государством и житейской мудрости на примере сюжетов о дружбе льва и быка, о войне ворон и сов, о лукавых шакалах; средневековый франко-немецкий животный эпос «Роман о Лисе», где под масками животных скрываются социальные типы (циничный и умный трикстер лис Ренар и его враги: сильный, но глупый волк Изенгрим [барон], медведь Брён [богатый феодал], лев Нобль [король]) и выражена едкая критика феодальных порядков и институтов, включая суд и церковь. В восточнославянском фольклоре к аналогичному циклу относятся сказки «Лиса и волк», «Теремок», «Колобок» и т. п., где в животных легко угадываются социальные типажи (жадная и хитрая лиса — мелкая дворянка или чиновница; глупый и жадный волк — грубый помещик; простодушный и неуклюжий медведь — крупный землевладелец, воевода; трусливый заяц — простой крестьянин).

Благодаря своей многогранности данный жанр народного творчества является неисчерпаемым источником вдохновения для авторов литературных сказок, а также объектом научного изучения и подражания. В строгом смысле сказковедение представляет собой направление фольклористики, предметом которого стала сказка во всем ее жанровом многообразии5. Однако интерес к сказкам проявляли специалисты самых разных гуманитарных наук.

Антропологи и этнографы исследуют связь сказочных сюжетов с древними ритуалами (особенно обрядами инициации), верованиями и социальной структурой общества. Литературоведы изучают поэтику и стиль народных и литературных сказок. Психологи видят в сказках отражение коллективного бессознательного, архетипов и психологических проблем человека. Историки ищут в сказках отголоски реалий прошлого (исторические деяния, события, детали быта). Культурологов занимает роль сказки в культуре, ее идеологические функции и адаптации. Философы уделяют внимание выражению в сказке определенной картины мира, этических норм и представлений о добре и зле. Под разными углами зрения варьируется понимание сказки и ее функций: от детского развлечения до поэтической формулы философии жизни и культурно-исторического памятника6.

Несмотря на высокую оценку значимости народных сказок специалистами многих гуманитарных дисциплин, правоведы нередко относятся к ним снисходительно, считая недостоверным и неправовым источником информации об архаической культуре, который значительно проигрывает хроникам (летописям, былинам) по своей достоверности, мифам — по полноте отражения архаического мировоззрения, записям обычаев — по насыщенности нормативной информацией7. Переход от архаики обычного права к зрелому позитивному праву, по мнению историков права, отмечен рационализацией (в смысле М. Вебера) всех видов юридической деятельности, а значит, преодолением мифических и сказочных форм отражения социального бытия. В результате отечественное и зарубежное правоведение (в том числе юридическая антропология и история юридическую антропологию и историю права) часто исключает сказки из круга объектов исследования и не развивает методы их изучения8.

Между тем, являясь комплексным отражением социокультурных и природных условий жизни, народная сказка содержит и важные для правоведа (историка права, компаративиста) сведения об обыденном правосознании (включая представления о традиционных духовно-нравственных ценностях), порой не совпадающем с официальной идеологией. Это особенно важно учитывать при происходящем на наших глазах «повороте на Восток» и изучении правовых традиций незападных обществ, значительно отличающихся от правовых систем современности в силу исторической и культурной дистанции. Данные правовые системы и их социокультурный контекст особенно сложны для понимания отечественных юристов именно в силу явного европоцентризма сравнительного правоведения9. В фольклористике такой подход оказывается несовместимым и особенно губительным при изучении материалов Восточной и Юго-Восточной Азии. Сюжетные схемы европейских сказок неприменимы и к народам бывших европейских колоний в Африке (южнее Сахары), Австралии и Океании, чьи сказки также практически не используются при обсуждении общих проблем сказковедения10.

Именно при обращении к народной сказке как источнику информации о праве и государстве ученый-правовед сталкивается с рядом концептуальных проблем, включая конструирование объекта (предмета) научного исследования и выбор адекватного теоретико-методологического подхода для его изучения. Специфика современного правоведения как общественной науки о правовых системах не позволяет без значительной адаптации заимствовать подходы ученых-сказковедов. Означает ли это, что правоведы разных специальностей (историки, теоретики, философы права, компаративисты) лишают себя одного из важных источников информации об одной из подсистем общества?

Немногочисленные исследования сказочного фольклора с позиции правоведения, цитируемые далее, не дают ясного ответа на поставленный вопрос. Чтобы восполнить этот пробел, в данной главе представлен обзор основных препятствий юридического изучения сказочного фольклора, дана оценка перспектив такого исследования с позиции разных типов правопонимания и с учетом ведущих подходов современного сказковедения.

§ 2. Основные препятствия юридическому изучению народных сказок

Любая блестящая теория в социальных науках обречена оставаться пустой абстракцией без опоры на эмпирические данные. Сказковеды, как и правоведы, чаще всего черпают их в прозаических и нормативных текстах. При этом исследователь российского и зарубежного фольклора сразу столкнется с недостатком или недоступностью текстов «юридических» сказок. Тематической рубрики сказок о судах и судьях нет в указателях сказочных сюжетов Европы и Ближнего Востока А. Аарне и С. Томсона или Восточной Европы под редакцией Л. Г. Барага. Очевидно, «юридические» сюжеты являлись «профильными» для чиновников судебных ведомств, а не сочинителей поучительных историй11. Нередко «правовая» тематика отражена в них иносказательно, отвлеченно. Например, в сказке «Правда и Кривда» проблема справедливой оплаты труда погружена в контекст более фундаментальной проблемы жизни по совести и вере12. Этим объясняется и далекая от правоведения исследовательская повестка фольклористов.

Более серьезным препятствием в изучении сказочного фольклора с юридической точки зрения является их недостоверность в качестве исторического (перво)источника. Большинство славянских народных сказок, прежде всего волшебные, изначально предупреждают читателя о вымышленности изложенных в них обстоятельств. Зачин сказки часто включает формулу невозможного («в некотором царстве, в некотором государстве»), потустороннего («за тридевять земель, в тридесятом царстве»), указывает на ирреальность событий и неопределенное время действия в прошлом («жили-были»)13. Это же подчеркивают традиционные формулы завершения сюжета словами рассказчика («я там был, мед-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало»)14.

Без упоминания исторически точных топонимов, этнонимов, дат, событий исправить умышленную недостоверность сказок, как правило, не представляется возможным даже с опорой на современные научные методы сказковедения. Так, литературная версия сказки «Шемякин суд»15 лишь с известной долей вероятности датируется XVII в., но сама является разработкой бродячего сюжета, распространенного в фольклоре Востока и Запада. На Руси сказка предположительно была заимствована из Польши16. В западном фольклоре немецкий филолог Ф. фон дер Хаген отметил сходство сказки «Шемякин суд» с поздней немецкой песней «Суд Карла Великого» (Бамберг, 1493 г.). По мнению основоположника сравнительного литературоведения санскритолога Теодора Бенфея, прообразом данной сказки в восточном фольклоре являлась тибетская или индийская сказка о бедном брахмане, взявшем у богача на время быка для работы17. Попытки связать сказку с конкретным историческим периодом Русского государства только по имени главного персонажа оказались несостоятельными. И. П. Лапицкий опроверг связь вошедшего в поговорку в XVII в. «Шемякина суда» с судебной деятельностью великого князя московского Дмитрия Шемяки, доказывая, что отождествление имен сказочного и исторического персонажей произошло в литературе из-за некритичного отношения Н. М. Карамзина к фольклору XVII в.18

Невозможность связать повествование народной сказки с конкретным историческим периодом закономерно формирует у ученого-правоведа представление о ней как о ненадежном источнике информации о правовых (и иных) институтах прошлого, использование которого сомнительно даже в дополнение к правовым памятникам обычного права, законодательства и судебной практики.

Опора на теоретическую и методологическую базу фольклористики вряд ли позволит правоведу преодолеть указанную проблему. Сказковеды создавали свой научный аппарат в расчете на изучение (понимание) народных сказок как литературного жанра, возникшего прежде всего с целью создания эстетически убедительных художественных образов при помощи прозы, реже — поэзии. Предметом их изучения в зависимости от научных направлений являлись смыслы сказочных сюжетов (нарративы, рассказы о деяниях и событиях), их структура или функции персонажей. Правоведы же чаще всего имеют дело с нормативными текстами, фиксирующими модели социального поведения в координатах прав и обязанностей. Критерии их оценки обусловлены не эстетикой, но соответствием представлениям общества о добром и справедливом, приемлемом (разрешенном) или запрещенном. Специальные же методы изучения источников права именуются формально-юридическими, поскольку подчинены целям изучения формального закрепления норм социального поведения.

Наконец, научное изучение народной сказки совместимо не со всяким профессиональным представлением юриста о праве, в чем также заключается одно из препятствий «юридического» сказковедения.

§ 3. Народные сказки через призму типов правопонимания

Значение народных сказок как источника информации о правовой системе общества во многом зависит от того, что именно считать правом: универсальные принципы добра и справедливости, нормативные тексты законодательства, правоприменительную практику или же акты социального поведения и коммуникации. Очевидно, сказки отражают перечисленные явления в разной мере и, следовательно, привлекают или не привлекают внимание правоведов, мотивируют или демотивируют их научные исследования.

Юридический позитивизм и отрицание правовой значимости фольклора. Для представителей любого направления юридического позитивизма право находит свое полное выражение в совокупности (системе) норм, закрепленных в установленных или признанных публичной властью формах (источниках). Разумеется, современный позитивизм далек от прямолинейного («классического») отождествления права исключительно с волей суверена19. Однако даже инклюзивный («мягкий») позитивизм (согласно Г. Харту, Дж. Коулману и большинству постсоветских ученых-теоретиков), допуская выведение норм права из моральных идеалов, не мотивирует юриста обращаться к фольклору.

Позитивистская парадигма права не признает авторитет обычая и в целом скептически относится к влиянию «народного духа» на создание, толкование и применение права. Для позитивиста решающее значение имеет политическая власть и институциональные механизмы, обеспечивающие соблюдение установленных правил. Кроме того, классический позитивизм проистекает из либеральной и индивидуалистической идеологии, тогда как народная мудрость тяготеет к коллективизму, свойственному традиционным обществам. Позитивизм также ставит под сомнение существование права до возникновения государства, обеспечивающего действенность норм аппаратом принуждения. Кроме того, сторонники юридического позитивизма в большинстве своем вовлечены в изучение современных правовых систем постиндустриальных обществ, где роль обычая не только на практике, но и в теории незначительна ввиду распада традиционных социальных структур.

Следовательно, данный тип правопонимания исключает фольклор из предмета изучения правоведения. Народные сказки, пословицы и предания рассматриваются как объект этнографии или филологии. Пронизанная моралью народная мудрость сказок исключена из объема права и не имеет значения для его действительности.

Социологический взгляд на право в книгах и право в жизни. Широкое направление социологической юриспруденции (юриспруденция интересов Р. Иеринга, Ф. Хека, С. А. Муромцева, свободного права О. Эрлиха, Г. Канторовича, институционализм Л. Дюги, М. Ориу, Ф. Жени, Г. Гурвича, американский правовой реализм К. Ллевеллина, марксизм и др.) объединяет взгляд на право как систему общественных отношений, которые защищаются и гарантируются государством. Именно от юридического быта общества производны нормы права в формально-юридическом смысле.

Указанный тип правопонимания значительно повышает важность правовых обычаев как отражения народного быта, причем не только в архаических традиционных обществах с доминированием обычно-правового механизма регуляции, но и в государственно-организованных, где нормативные предписания публичной власти реализуются или отвергаются адресатами в зависимости от признания их легитимности. По аналогии с обычаями правоведы могут обратить внимание и на сказочный фольклор постольку, поскольку он позволяет запечатлеть тот же народный быт и объяснить отношение к нормам позитивного права и к правовому идеалу: их совпадение обусловливает действительность и действенность права, а расхождение подрывает и то и другое.

Потенциально сказки содержат информацию для понимания традиционного типа легитимности властных институтов (по М. Веберу), феномена социальной солидарности и коллективного сознания (по Э. Дюркгейму), функционирования механизма социального контроля, основанного на правомерных интересах и ценностях (по Р. Паунду).

Тем не менее опора на социологический подход при исследовании правового потенциала фольклора осложняется прагматичным отношением социологов к моральным ценностям. Прежде всего, изучение моральных ценностей, лежащих в основе интересов и конфликтов, долгое время оставалось на периферии исследований или вовсе отдавалось на откуп сторонникам иных научных школ. Социология права изначально нацелена на изучение социальных фактов (в первую очередь экономических интересов и социальных конфликтов), влияющих на право. Кроме того, присущий многим социологическим теориям моральный релятивизм обусловливает взгляд на ценности лишь как на отражение социальных интересов и конфликтов, отвергая возможность существования универсальных моральных истин.

Психологическая теория: интуитивное право и коллективные эмоции. К социологическому направлению примыкает разработанная Л. И. Петражицким психологическая теория права. Она не относится к числу наиболее популярных среди современных правоведов, даже если (с подачи ученых-теоретиков петербуржской школы) ее связывать со становлением современного коммуникативного взгляда на право. Тем не менее рассматриваемая теория открывает уникальную перспективу на изучение права, в том числе через его отражение в фольклоре. Как известно, в монографии «Теория права и государства в связи с теорией нравственности» (1907 г.)20 этот ученый разделил право на позитивное (установленное и навязанное государством главным образом через закон) и интуитивное (психические переживания людей об их правах и обязанностях). Их переплетение позволяет объяснять, почему адресаты законов иногда не реализуют диспозиции их норм (например, если закон резко противоречит интуитивному праву), почему законы воспринимаются как справедливые или нет (в сравнении с интуитивным правом), а также почему субъекты права следуют обычаям и иным социальным нормам помимо и даже вопреки закону.

Хотя сам основатель школы не занимался анализом сказок, обоснование значимости императивно-атрибутивных переживаний служит предпосылкой для их изучения в любых формах выражения, в том числе обычаях и сказочном фольклоре. Косвенным подтверждением тому служит обращение к фольклору психоаналитиков XX в. (начиная с З. Фрейда и К. Юнга). Однако концептуальным препятствием такого изучения является субъективизм: если право есть лишь опыт индивидуальной психики, то как возможно исследовать общий, разделяемый всеми правовой опыт? Решением могло бы стать некое «общее интуитивное право» или совокупность правовых переживаний, разделяемых большинством членов сообщества, вероятно, основанная на «коллективном бессознательном» (по К. Юнгу). Именно фольклор, передаваемый из поколения в поколение, может служить бесценным источником для изучения этого уровня правовых эмоций, архетипов и моральных интуиций, которые определяют как формирование, так и интерпретацию позитивного права.

Историческая школа и антропология в поисках «народного духа». На первый взгляд, наиболее органично идея юридической значимости фольклора вписывается в теорию исторической школы права. Лидер школы Ф. К. фон Савиньи объявил право продуктом естественного развития «народного духа» (Volksgeist), который проявляется именно в обычаях и фольклоре. Следовательно, сказки, легенды и эпос — не просто культурные артефакты, а источники права в идеологическом смысле.

При таком подходе фольклор полагается исследовать на предмет выделения правовых принципов, традиционных ценностей, которые могут быть адаптированы для нужд правоведения, законотворчества и правосудия. Однако для этого правоведу необходимо разрешить две принципиальные проблемы.

Во-первых, как объяснить значимость «народной мудрости» предков для их потомков на более поздних стадиях развития? Право зависимо от прошлого, но ни одно общество не является его заложником, о чем убедительно свидетельствует изучение эволюционных и революционных изменений правовых систем с позиции социологической юриспруденции. По выражению М. Вебера, «нас с нашими современными социальными проблемами древняя история ничему не научит или научит весьма немногому. Современный пролетарий и античный раб так же мало поняли бы друг друга, как европеец и китаец. Наши проблемы совершенно другого рода»21. Без обоснования актуальности исторического опыта фольклор обречен оставаться предметом изучения юридической антропологии и древней истории. В свою очередь, ведущие антропологи обосновывают применимость собственного подхода к изучению современных западных обществ22.

Во-вторых, немецкая историческая школа права опиралась на идеологию этноцентризма и культурного релятивизма, отрицая универсализм правовых ценностей эпохи Просвещения и Французской революции 1789 г. Каково же значение выводов о содержании немецкого народного духа и его выражении в фольклоре для понимания права англичан, французов, японцев? Между тем процессы ускоряющейся глобализации мира, начиная с эпохи Великих географических открытий, порождают если не глобальные, то транснациональные проблемы, решения которых в области правоведения ищут в том числе через разные формы правовых заимствований (экспансию, рецепцию, аккультурацию, гармонизацию, унификацию и т. п.)23. Фактически это признал сам Ф. К. фон Савиньи, посвятив фундаментальное исследование «История римского права в Средние века», в частности т. 6 (1815—1831 гг.)24, чужеземному праву, которое немецкий народный дух сделал своим.

В-третьих, кантианский идеализм лидера исторической школы побуждал его искать объяснения правовых явлений в духовной культуре, а правовые решения (например, защиту владения) выводить из теории и философии права, принижая значимость материальных факторов. Если практика противоречит теории, тем хуже для практики! К тому же исходная посылка данного учения — народный дух — метафизическая и не поддается верификации методами правоведения как общественной науки.

Естественно-правовой идеал в фольклоре. Школа (точнее, направление) естественного права, с которой полемизировал Ф. К. фон Савиньи, дает основание правоведам рассматривать народные сказки и мифы как хранилище универсальных моральных императивов, обязательных для любого позитивного закона. Являясь одним из древнейших направлений в истории западной правовой мысли, оно не утратило актуальности с античности до наших дней, перерождаясь то в христианском обличье (от «Суммы теологии» Фомы Аквинского и испанских вторых схоластов к неотомизму Ж. Маритена), то в современной светской интерпретации (от юснатурализма Г. Гроция и просветителей XVIII в. к возрожденному естественному праву XX в. П. И. Новгородцева, Р. Штаммлера, Г. Радбруха, Дж. Финниса, Р. Алекси, В. С. Нерсесянца).

Современные интерпретации юснатурализма открывают некоторые перспективы для изучения народного фольклора. Так, с точки зрения неотомиста Ж. Маритена, естественный закон познается человеком не столько через сложную рациональную дедукцию, сколько через интуитивное постижение блага «по склонности» (par inclination), через соответствие или несоответствие поведения глубинной природе человека, созданного по образу и подобию Божию. В такой склонности Ж. Маритен искал обоснование прав человека, приемлемых для людей разных культур и вероисповеданий25. Опираясь на идеи Маритена, народную мудрость, запечатленную в сказках, можно рассматривать как поле интуитивного различения добра и зла, справедливости и произвола, Правды и Кривды. Подобные исследования редки, но в целом подтверждают возможность реализации данного подхода26.

Современные светские трактовки юснатурализма в праве западных стран коренятся в общей либерально-демократической идеологии, несмотря на технико-юридические различия common law и континентального права. Данное прочтение юснатурализма не исключает обращения к народному фольклору, но порождает ряд затруднений.

Так, и австралийский ученый Дж. Финнис и его немецкий коллега Р. Алекси в своих теориях исходят из концепции достоинства личности и оперируют категориями субъективных прав и обязанностей. Дж. Финнис в монографии «Естественное право и естественные права»27 отвергал возможность вывести должное из сущего и постулировал существование ряда самоочевидных «базовых человеческих благ» (жизнь, знание, игра, дружба, практическая разумность и др.), к которым стремится любой человек. С данной точки зрения народные сказки представляют собой нарративы о стремлении к благам и о сопутствующих опасностях. При этом выявленные фольклористами «бродячие» сказочные сюжеты разных народов Востока и Запада наполняют содержанием универсальную этическую матрицу, лежащую в основе теории Дж. Финниса.

В романо-германском правоведении немецкий правовед Р. Алекси в книге «Понятие и действительность права (ответ юридическому позитивизму)»28 развивал тезис о двойственной природе права, охватывающей как реальное измерение (позитивные установления, их социальную эффективность), так и идеальное измерение (мораль, справедливость, правильность). Двойственная природа права подразумевает баланс между справедливостью («притязание на правильность») и правовой определенностью (реализацией норм позитивного права), определяемый по формуле Радбруха: моральные недостатки подрывают действительность права (и дают судье основание не применять норму), только когда преодолен порог крайней несправедливости нормы права. Исходя из теории Алекси, фольклор может рассматриваться как сокровищница народных представлений о правильном (моральном), явное отступление от которых нарушает баланс идеального и реального, подрывает социальную эффективность норм.

Вместе с тем и классический, и современный юснатурализм подталкивают исследователя фольклора к его оценке и критике с позиции ценностей определенной (европейской) цивилизации, которые объявляются универсальными, эталонными. Например, усматривая неизменную суть права в равной для всех норме и мере свободы и справедливости, В. С. Нерсесянц приходит к выводу о неправовом характере норм, противоречащих указанной сути права29. Этот же критерий позволяет ранжировать (оценивать) правовые системы в прошлом и настоящем. При таком подходе фольклор подлежит критике за выражение патриархальной, нелиберальной системы ценностей и представляет интерес для теоретика права лишь как иллюстрация исторической эволюции обществ от несвободы к свободе, «от статуса к договору» (по формуле Г. Мэйна).

Право как плюралистическая коммуникативная система. Коммуникативный подход является одним из самых новых в арсенале теоретиков права. Отталкиваясь от базы классической социологической юриспруденции XX в., он раскрывает перед исследователем новые перспективы юридического изучения народных сказок в парадигме науки постмодерна (постнеклассической рациональности, по И. Л. Честнову). Его наиболее известные сторонники в России (А. В. Поляков, И. Л. Честнов) и за рубежом (М. ван Хук, В. Кравиц) настаивают на невозможности объяснить правовую действительность монистическими, однофакторными теориями (перечисленными выше). Это побудило их обратиться к категории «коммуникация» (диалог, обмен информацией), разработанной в современной немецкой философии права (Ю. Хабермас и др.), которая в наибольшей степени подходит для описания трех аспектов права: социальных (фактических), нормативных и идеальных30. Такая категория нацеливает ученого на значительное расширение предмета исследования, а также на раскрытие плюралистического содержания права как многоуровневого и гетерогенного явления общественной жизни, отражающего сложное устройство самого общества и не менее сложные его теории в современной социологии31.

Данный подход продуктивен при изучении архаического, обычного по своему происхождению права, поскольку обычно-правовой механизм регуляции создан самим обществом (до или помимо государства), в основном зависит от социокультурных факторов, фактического признания и реализации членами социума. Следовательно, ученому надлежит рассматривать право прежде всего в функциональном, а не структурном аспекте (как акты поведения на основе социальной коммуникации, а не совокупность формально определенных моделей поведения).

Не менее важен коммуникативный подход и для изучения «рудиментов» обычаев в государственно-организованных системах права. Коль скоро право мыслится как разнородная (гетерогенная) система, вполне объяснимо сосуществование, взаимодействие и коллизии подсистем обычного, государственного, иноземного (колониального) права в рамках одного и того же социума. Примером могут служить нормативные системы коренных малочисленных народов (аборигенов) Севера и Сибири32.

Несомненно, коммуникативный подход позволяет ученому-правоведу включить в предмет своего исследования народные сказки как одно из выражений социальной коммуникации, причем не только в процессе их составления, редактирования, распространения, но и исполнения перед аудиторией в прошлом и настоящем. Неслучайно элементы данного подхода уже взяты на вооружение современными фольклористами.

§ 4. Подходы фольклористов к изучению народных сказок

Помимо совместимости народной сказки с парадигмой правоведения, юристу необходимо учитывать наличие принципиально разных подходов к ее пониманию в сказковедении. С известной долей условности можно выделить несколько конкурирующих точек зрения, которые в разной степени релевантны предмету юридического исследования и апробированы.

Мифологическая школа, с которой в XIX в. в Европе и России началось научное изучение народной сказки, рассматривает ее как упрощенный, десакрализованный древний миф. Представители этого подхода (братья Гримм, Ф. И. Буслаев, А. Н. Афанасьев и др.) ищут в сказочных сюжетах отражение архаичных космогонических представлений и природных циклов, преломленное через «народный дух» каждого этноса. Развивая данное представление в первой половине XX в., А. Йоллес доказывал, что сказка — неделимое жанровое целое («монада») или исходная простая форма (подобно мифу, легенде), специфика которой выводится из представлений, заключенных в самом языке33.

Альтернативная миграционная школа немецкого санскритолога Т. Бенфея и его последователей (в России — А. Н. Пыпин, B. В. Стасов, Л. З. Колмачевский и др.) сделала предметом исследования миграцию сказочных сюжетов из одного культурного ареала (чаще индийского) в другой (европейский, ближневосточный)34. В свое время данный взгляд позволил оспорить тезис о происхождении сказок исключительно из «народного духа» и стимулировал сравнительные исследования фольклора. Однако для правоведа знание, например, об индийских корнях сказочного сюжета о находчивом воре само по себе не несет ценной информации (даже в тех редких случаях, когда удается проследить цепочку заимствований). Гораздо важнее понять, как и почему этот «бродячий» сюжет был адаптирован, переосмыслен и встроен в народное правосознание тибетцев, арабов, немцев, русских. В этой связи продуктивна позиция филолога А. Н. Веселовского, считавшего появление народных сказок сочетанием новаторства и заимствования35.

Конкуренция названных подходов в исследовании сказочных сюжетов пошла на благо сказковедению, поскольку заложила основы изучения сказочного фольклора разных народов, позволила собрать и сгруппировать его по сюжетам в рамках историко-географической школы. Ее создатели сконцентрировали усилия на типологизации сказочных сюжетов и их территориальной принадлежности. Таков указатель сюжетов финского фольклориста Антти Аарне (с дополнениями американца С. Томпсона)36. Позднее данный подход нашел применение при изучении не только западного, арабского, индийского фольклора, но и восточноевропейского37.

Однако для правоведа названные подходы к изучению сказок через призму сюжетов не столь продуктивны, поскольку смещают научный анализ с общественных отношений на религиозную символическую картину мира архаических обществ. Например, конфликт Героя со Змеем, похитившим царевну, предстанет в качестве аллегории борьбы небесного божества с хтоническим демоном, а не как посягательство на общественные ценности (суверенитет, неприкосновенность личности, нарушение общественного порядка и т. п.). Юридически значимые элементы сюжета растворяются в метафизических и природных аллегориях, лишая исследователя-правоведа его предмета.

Таким образом, первые научные школы фольклористики решали проблему генезиса сказочных мотивов и реконструкции древнейших верований индоевропейских народов, которые лишь отчасти удается связать с архаическим правосознанием конкретных этносов Древнего мира и Средневековья.

Психоаналитический подход, связанный с исследованиями З. Фрейда, К. Юнга и их последователей, позволил увидеть в сказке символическое выражение бессознательных желаний, архетипических структур и универсальных психологических комплексов. Это позволило сместить фокус в изучении сказок на внутренний мир человека. С этой точки зрения герои сказок — не аллегории природных сил, а персонифицированные архетипы: Герой, Мудрый Старец (Даритель), Тень (Антагонист), Анима (Царевна) и др. Путешествие Героя в «тридевятое царство» интерпретировалось как символический путь индивидуации — процесс становления целостной личности через интеграцию сознательных и бессознательных аспектов психики. Такие исследователи, как Мария-Луиза фон Франц и Джозеф Кэмпбелл развили этот подход, показав, что структура героического мифа и волшебной сказки универсальна, поскольку отражает фундаментальные этапы психологического развития человека38. Сказка по-прежнему рассматривается как текст, но его смысл уже не исторический, а вневременной, психологический.

Для правоведа данный подход перекликается с анализом интуитивного права в теории Л. И. Петражицкого. Однако его применение к сказочному фольклору затруднено. Во-первых, сказки все же не дают достаточных данных для тонкого анализа психических переживаний, в отличие от серии бесед с пациентом в кабинете психоаналитика. Во-вторых, внутренние переживания вторичны как для современного, так и для архаического права, которое связывало правовые последствия с социально значимыми деяниями субъектов или их общественным положением, а не с внутренней душевной драмой.

Структурно-типологический подход к изучению народных сказок представляется гораздо более продуктивным для изучения их юридического содержания, разделяя с правоведением принцип познания объекта по его функциям. Он подразумевает выявление постоянных функций героев (персонажей) и совершаемых ими действий. Уже в «Морфологии волшебной сказки»39 В. Я. Пропп последовательно доказал, что сюжеты волшебной сказки вариативны, а ее структура постоянна и состоит из ограниченного набора функций или поступков действующих лиц (например, запрет и его нарушение), изложенных в определенной последовательности. Функции носят устойчивый, типичный характер, что позволяет группировать и сравнивать сказочные сюжеты всех народов нашей планеты. При этом синхронное изучение волшебной сказки должно предшествовать ее диахронному (историко-генетическому) рассмотрению. Для правоведа данный подход важен главным образом возможностью взглянуть на вариативные сюжеты сказок через призму социально значимого поведения персонажей, выполняемых ими функций, которые к тому же являются парными (бинарными), как Правда и Кривда.

Структурно-семиотический поворот в изучении сказочного фольклора состоялся в 1960-е гг. во многом благодаря переводу монографии В. Я. Проппа на английский язык в США (1958 г.), публикации «Структурного изучения мифа» (1955 г.) Клода Леви-Стросса, статьям А. Ж. Греймаса (по выделению групп и типов функций, динамике распределения ролей персонажей, движению сказочных ценностей в мифологическом контексте), К. Бремона (о логике сказочного повествования), А. Дандеса, а также американских коллег (Р. П. Армстронга, Дж. Л. Фишера, П. Маранды и Э. Кенгас-Маранды и др.).

Данный подход получил развитие и в Советской России благодаря общим исследованиям по семиотике мифа (В. В. Иванов, В. Н. Топоров, Д. М. Сегал, Ю. М. Лотман и др.), сюжетов несказочных (театра, баллады, песен, пословиц) и сказочных жанров фольклора (С. Д. Серебряный, Е. М. Мелетинский, Д. М. Сегал, М. С. Харитонов), в том числе в рамках московско-тартуской семиотической школы40.

Одним из лидеров данного направления являлся Е. М. Мелетинский, разработавший теорию сюжетных архетипов как первичных и универсальных смыслопорождающих элементов. Тем самым ученый осуществил синтез историко-генетического и структурно-типологического языков описания сказочного сюжета, его действующих лиц, структуры сказочного текста и картины мира, которые позднее развили в современном отечественном сказковедении С. Ю. Неклюдов, Е. С. Новик, А. В. Рафаева, Э. Г. Рахимова и др.

Г. Л. Пермяков первым выделил особый тематический и структурно-смысловой тип сказок о судах и судьях, а также его основную антиномию мудрого, справедливого суда и его противоположности41. Исследования фольклора разных народов позволили М. С. Харитонову дополнительно обосновать тип сказок о судах и судьях выделением общей «процессуальной структуры» из следующих элементов: 1) возникновение социального конфликта; 2) обращение к третьему лицу (судье, посреднику); 3) судебное разбирательство (рассмотрение обстоятельств дела, выявление правого и неправого); 4) вынесение решения, приговора (или отказ от этого); 5) последствия (реакция участников конфликта и наблюдателей)42.

Собрав около 180 сказок более чем 80 народностей Азии, Африки, Океании, Харитонов выделил несколько групп повествований (сюжетов) о судах:

а) суды, подтверждающие правоту (преимущество) одной из сторон на основании определенного принципа и присуждающие ей выигрыш (поощрение), а другой соответственно проигрыш (наказание); вообще сюжеты, доказывающие справедливость определенного принципа (вывода);

б) суды, подтверждающие правоту другого, иногда прямо противоположного принципа и, следовательно, признающие правой другую сторону, присуждающие поощрение тому, кто считался бы проигравшим или был бы наказан в предыдущем случае;

в) суды, где правыми и выигравшими оказываются оба (а виноватым и наказанным иногда кто-то третий) или оба оказываются виноватыми и наказанными (а правым и выигравшим кто-то третий);

г) суды-дилеммы, где остается неясным, кто же прав (выиграл)43.

Еще одним перспективным направлением структурно-типологического изучения сказок о судах является исследование обыденного правосознания как части особой сказочной картины мира (с подачи В. Н. Топорова в 1963 г.). На материале русских народных сказок отечественные ученые выявили и подвергли анализу сказочные и былинные концепты, которые стали константами русской культуры, включая важные для юриспруденции биномы «право — закон», «правда — кривда», «свобода — воля»44.

К тому же семантическому ряду относятся представления о праве и публичной власти (так, изображение ленивых, корыстных и глупых персонажей царя, знати, военных и чиновников может свидетельствовать о недоверии населения к носителям власти); о категориях, относимых сегодня к философии права (например, конфликт между формальным законом и высшей справедливостью, Кривдой и Правдой, как в «Шемякином суде»); о желательном и предосудительном, о дозволенном и запрещенном, о нарушении запретов и об ответственности за это, то есть сведения о механизме обычно-правового регулирования, дополняющего или конфликтующего с механизмом государственно-организованного права45.

Перформативный (коммуникативный) подход. Обращаясь к сказкам в XXI в., правовед не может оставить без внимания сложившийся на рубеже этого столетия в зарубежной науке перформативный подход, в рамках которого сказка превратилась из фиксированного традицией текста с описанием вымышленного сюжета в коммуникативный акт или процесс, в рамках которого известный вымышленный повествовательный сюжет творчески воссоздается и интерпретируется рассказчиком для аудитории в конкретном социокультурном контексте с целью выполнения определенных социальных функций. К основным из них относятся: мировоззренческая (как устроен мир и каковы его базовые понятия добра и зла, справедливости, судьбы и др.), социализирующая и дидактическая (как следует и не следует поступать), психологическая (как справиться со страхами смерти, потери, неизвестности, прожить сложные жизненные ситуации и реализовать мечты); эстетическая (как насладиться красотой стиля и сюжета)46.

Указанный подход позволяет правоведу значительно расширить хронологические рамки и предмет своего исследования. Помимо текста, отражающего архаичное правосознание, ученый может обратиться к социальному поведению, связанному с созданием, исполнением и восприятием сказок в последующие исторические периоды, вплоть до современности («цифровой фольклор»). Предметом исследования становится не только сам сюжет, но и весь коммуникативный акт: мотивы и личность рассказчика, реакция аудитории, конкретный социокультурный контекст исполнения сказки. В исследовательской повестке возникают вопросы, которые не имели смысла ранее, например:

...