П. В. Жестеров

МАНИФЕСТ УГОЛОВНОЙ РЕПРЕССИИ ЭПОХИ ДОПОЛНЕННОЙ РЕАЛЬНОСТИ

Научное издание

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.13

ББК 67.411

         Ж64

      

Автор:

Жестеров П. В. — старший преподаватель кафедры отправления правосудия в судах общей юрисдикции юридического факультета ФГБОУ ВО «Российский государственный социальный университет», кандидат юридических наук (МосУ МВД России — 2006);

Рецензенты:

Бабаев М. М. — главный научный сотрудник отдела уголовно-правовых исследований Российского государственного университета правосудия, заслуженный деятель науки России, доктор юридических наук, профессор;

Громов В. Г. — профессор кафедры уголовного, экологического права и криминологии Саратовского национального исследовательского университета имени Н. Г. Чернышевского, доктор юридических наук, профессор.

Научный редактор:

Лесников Г. Ю. — доктор юридических наук, профессор.

Монография представляет собой исследование уголовной репрессии в рамках «дополненной реальности» как феномена четвертой промышленной революции. Цель работы – показать реальное положение дел с регламентацией и применением уголовной репрессии. Автор предлагает свое видение процессов, касающихся дальнейших возможностей и пределов экономии уголовной репрессии в современных условиях противодействия преступности. В качестве приложения к настоящему изданию впервые на русском языке публикуется переведенный автором манифест основателя социальной сети Facebook Марка Цукерберга (Mark Elliot Zuckerberg) от 16.02.2017 «Создание глобального сообщества», позволяющий читателю оценить взаимное влияние и общие ценности разных по своей природе культур на актуальные проблемы развития общества.

Издание будет полезно преподавателям, аспирантам (адъюнктам) и студентам (слушателям) юридических вузов, а также сотрудникам правоохранительных органов.

Законодательство приведено по состоянию на 1 марта 2017 г.

УДК 343.13

ББК 67.411

© Жестеров П. В., 2017

© ООО «Проспект», 2017

Посвящается светлой памяти моего учителя
Сергея Ефимовича Вицина (1926–2017)

Предисловие

Осуществляя комплексное исследование современной уголовной репрессии, ее правовой регламентации и правоприменения, возникает некое ощущение существования самостоятельного социального явления, имеющего помимо своей законодательно определенной формы и содержания собственную внутреннюю жизнь. По аналогии с уже существующим в сфере информационных технологий термином «дополненная реальность»¹ это явление также можно назвать дополненной реальностью. Об этой части уголовной репрессии одни не догадываются, другие — хотят ее воспринимать как что-то реальное, а третьи — считают как само собой разумеющееся следствие осуществления государством правоохранительной функции. Однако это действительно «реальность», живущая по своим законам, порою противоречащим целям, которые государство, а зачастую и общество, предполагают достигнуть с помощью рудиментарной уголовной репрессии. Дополненная реальность в сфере информационных технологий (ИТ, от англ. information technology, IT) подразумевает возможность добавлять физическим объектам некоторые виртуальные свойства, например отображение информации о них, которая к тому же может быть индивидуализирована под конкретного субъекта восприятия. Иными словами, она вносит некоторые искусственные элементы в восприятие мира реального. «У используемых нами технологий есть последствия, которые мы не можем предвидеть, — сказал как-то Винт Серф, вице-президент и главный интернет-евангелист в Google, также известный как один из изобретателей Интернета. — Мы на пороге эпохи, в которой раньше никогда не были. Информационный взрыв имеет место уже давно, но пока у нас не было серьезных возможностей по его обработке»². Его мысль подтверждает Клаус Шваб, президент всемирного экономического форума в Давосе: «Характер происходящих изменений настолько фундаментален, что мировая история еще не знала подобной эпохи — времени как великих возможностей, так и потенциальных опасностей. Однако у меня вызывает беспокойство тот факт, что линейность (нереволюционность) мышления многих лидеров или их углубление в сиюминутные проблемы не позволяют им стратегически осознавать дизруптивные силы и инновации, формирующие наше будущее»³.

Дополненная реальность является следствием четвертой промышленной революции. Ее наличие и самостоятельность Клаус Шваб обосновывает тремя факторами⁴.

Темпы развития. В отличие от предыдущих, эта промышленная революция развивается не линейными, а скорее экспоненциальными темпами. Это является порождением многогранного, глубоко взаимозависимого мира, в котором мы живем, а также того факта, что новая технология сама синтезирует все более передовые и эффективные технологии.

Широта и глубина. Она основана на цифровой революции и сочетает разнообразные технологии, обусловливающие возникновение беспрецедентных изменений парадигм в экономике, бизнесе, социуме, в каждой отдельной личности. Она изменяет не только то, «что» и «как» мы делаем, но и то, «кем» мы являемся.

Системное воздействие. Она предусматривает целостные внешние и внутренние преобразования всех систем по всем странам, компаниям, отраслям и обществу в целом.

Исследование явления крайне важно с криминологической точки зрения, так как в результате появляется возможность понять, как в действующих информационных условиях (потоках) формируется, регламентируется, применяется, а иногда и провоцируется государственное насилие, имеющее колоссальные последствия и влияние на жизнь всего общества, часто многовекторного характера. Необходимо также понять, каковы возможности влияния негосударственных сообществ, включая социальные сети, с позиций обеспечения безопасности личности и общества. Социальные сети — это уже реальная сила, которая способна управлять людьми. Именно поэтому в названии нашей работы использован термин «манифест» — как своеобразное воззвание программного характера с целью обращения внимания на важность проблемы⁵.

Мы также можем говорить о некоторых параллелях и аналогиях, которые можно проводить применительно к феномену «дополненной реальности», когда в рамках уголовной репрессии имеются дополнительные элементы репрессивной реальности, прямо не описываемой в уголовном законе, но реально существующей.

Уходя от узкого понимания термина «дополненной реальности» и признавая существование иных факторов, прежде всего информационного порядка, влияющих на индивида при принятии решения (мотивации деяний), мы вынуждены констатировать, что четвертая промышленная революция породила целый пласт абсолютно новых детерминант, ранее не исследованных криминологами.

Глава 1.
Новые старые смыслы уголовной репрессии

§ 1. Уголовная репрессия и ее место в современном информационном обществе

Сегодня каждый из нас становится свидетелем генезиса «нового постиндустриального типа общества»⁶, осложненного информационным элементом во всех видах жизнедеятельности. Более того, есть серьезные основания провозгласить современный этап его развития эпохой дополненной реальности. Последняя неуклонно проникает во все сферы общества: в такие сакральные, как личная жизнь, и чувствительные, как финансовая сфера.

Вместе с развитием инновационных технологий в нашу повседневную жизнь ворвались социальные сети, сервисы обмена сообщениями, фото- и видеоматериалами, видеозвонки. Экспоненциональный рост показывают видеоигры и иные видеоразвлечения, основанные на использовании VR/AR-технологий⁷. Последние получают настолько поражающее воображение применение, когда можно с уверенностью сказать, что, к примеру, варианты проведения свободного времени семьи с детьми на сегодняшний день могут расходиться от чтения ребенку дома азбуки с дополненной реальностью до совместного посещения фестивалей дополненной реальности. По мнению специалистов ведущей международной консалтинговой компании, специализирующейся на рынках телекоммуникаций, медиа, ИТ и инновационных технологий J’son & Partners Consulting, «самыми быстрорастущими сегментами в ближайшие 5–7 лет станут технологии идентификации по радужной оболочке, голосу и рисунку вен, а Россия, Индия и Мексика покажут самые высокие темпы роста рынка биометрических технологий»⁸.

Новейшие технологии оказались весьма востребованы и в других традиционно консервативных сферах. Восприимчивой к внедрению концептуальных технологий оказалась банковская сфера. По экспертным оценкам J’son & Partners Consulting, в период 2015–2016 гг. «26 % всех рассмотренных биометрических проектов в мире относятся к банковскому сектору»⁹. Ключевыми перспективными направлениями использования биометрии в банковском секторе являются ATM, call-центры, идентификация пользователей для доступа в мобильное банковское приложение, а также для осуществления платежей, идентификация клиентов кредитными департаментами, доступ к депозитным ячейкам¹⁰. Сегодня уже все меньшее количество россиян не удивляют банковские платежи и переводы через мобильные приложения ведущих банков страны, возможности открытия счета и вклада онлайн, направление онлайн-заявок на получение кредита и др. В это же самое время клиентам английского мобильного банка Atom стали доступны такие «экзотические» для нашего соотечественника способы входа в мобильное приложение банка, как распознавание по лицу и голосу¹¹.

Расширяется круг публичных событий, в которых востребованы инновационные технологии, будь то финал чемпионата мира по футболу или президентские дебаты и даже референдумы. Например, в ходе предвыборной кампании в США в 2016 г. использование такого нетрадиционного в политической сфере канала продвижения, как онлайн-реклама, по мнению экспертов, позволило победить в президентской гонке Дональду Трампу (Donald J. Trump)¹². За этим во многом стояли боты, которые сканировали страницы в Facebook¹³. В Эстонии уже работают новые прямые формы референдумов, для участия в которых граждане этой страны голосуют со смартфона¹⁴. Существуют и иные проекты «биометрической переписи» населения и системы голосования для проведения выборов (идентификация избирателей)¹⁵.

Не за горами то время, когда архитектор дополненной реальности станет самым частым запросом в онлайн-сервисах поиска работы. А управлять автоколонной грузовиков сможет один человек.

Но готовы ли криминологи перейти в новый мир, полный виртуальными субъектами и виртуальными предметами? Готовы ли самые прогрессивные представители уголовно-правовой науки и криминологического сообщества рассматривать дополненную реальность в качестве признака объективной стороны состава преступления либо как новейший вид обстановки совершения преступления?

Факты совершения преступлений в цифровом пространстве уже фиксируются. И речь не идет исключительно о преступлениях в сфере компьютерной информации (ст. 272–274 УК РФ), а о «классических» общеуголовных преступлениях, таких как угроза убийством или даже изнасилование. Так, в 2016 г. пользователей потряс видеоролик, снятый и распространенный в сети Интернет школьником, который в буквальном смысле слова поставил своих родителей на колени и заставил их извиняться перед ним на камеру (возможно, угрожая им за кадром)¹⁶. Широкий общественный резонанс вызвало также групповое изнасилование студентки МАДИ, произошедшее в одном из ночных клубов Москвы в сентябре 2015 г. Свидетель случившегося снял насильственные действия в отношении несовершеннолетней девушки на камеру мобильного телефона и через некоторые время выложил видео в открытом доступе в сети Интернет.

Более того, технологические инструменты представляют собой уже не просто средства передачи текстовой, звуковой, фото- и видеоинформации как повседневной, так и криминальной направленности. Технологические устройства сами совершают преступления как с помощью хакеров, так и без участия человека. Так, в ноябре 2016 г. впервые в нашей стране устройства, относящиеся к интернету вещей¹⁷, были использованы хакерами для DDoS-атак¹⁸ на несколько российских банков¹⁹. Этот случай был официально признан Центральным банком РФ. В преступных целях хакеры могли использовать smart-TV, «умный» холодильник, охранную систему входной двери или лампочку. В том же ноябре 2016 г., но уже в Китае, впервые произошел случай нападения на человека робота (разработанного, ко всему прочему, для обучения детей в возрасте от 4 до 12 лет)²⁰. И этот процесс будет только набирать силу.

Коммуникативные особенности современной жизни приводят к некоторому изменению (искривлению) реального пространства виртуальным.

Полагаем, что под влиянием постоянно меняющегося мира, под воздействием информатизации, сопровождающейся расширением коммуникационных связей и возможностей, должна происходить постоянная коррекция использования уголовной репрессии в жизни общества и государства. В противном случае «у повсеместного использования технологии дополнительной реальности есть и негативный потенциал: она может привести если не к концу приватности в современном ее понимании, то к серьезному кризису личной сферы»²¹. Прежде всего этому будет способствовать незащищенность фотоизображения человеческого лица и других биометрических показателей (голос, отпечатки пальцев, рисунок вен, радужная оболочка) в сети Интернет.

В частности, разработчики современных технологий уделяют особое внимание развитию функционала изображения человеческого лица, основанного на распознавании лица и поиска его как в закрытых базах, так и в открытом доступе в сети Интернет. Заметим, что пионером в продвижении технологий распознавания лиц является компания Vision Labs, проинвестированная одной из ведущих российских инвестиционных корпораций. Есть все основания утверждать, что изображение человеческого лица в новые времена становится одним из элементов структуры его личных данных.

Следовательно, растущий в геометрической прогрессии спрос на использование изображения человеческого лица и других биометрических показателей в новейших технологиях, повсеместно внедряемых в различных сферах жизни общества, требует разработки повышенных мер их защиты в сети Интернет не только со стороны разработчиков, но и законодателя.

Надо признать, что состояние законотворческой среды не соответствует прогрессивному развитию общества и не отвечает ожиданиям его членов. Некоторыми учеными вполне обоснованно отмечается снижение состоятельности права, обусловленное несовершенством познавательного процесса, который в ответ на злобу дня не предлагает методологических средств, позволяющих на институциональном и концептуальном уровнях отслеживать соответствующие риски, а в целом ориентироваться праву и его субъектам в перманентно меняющихся обществе и мире, в условиях становления новых правил их взаимодействия²². Ожидания большей части населения от его применения часто не совпадают с реальными результатами такого воздействия. Криминогенные трансформации особым образом влияют на законотворческий процесс, всякий раз побуждая законодателя более или менее точно выражать в уголовном законе новые тенденции и характеристики преступности²³. Такая ситуация приводит к некоторой нестабильности законодательства и, соответственно, к снижению общепредупредительной силы уголовного закона.

С учетом того, что уголовная репрессия как социальное явление в жизни общества и некое ожидаемое последствие преступления, будучи чем-то сакральным и существующим на протяжении практически всей жизни человечества, проявлялась и оценивалась через реализацию. Уголовная репрессия как основной элемент теории уголовной политики характеризуется предупреждением противоправных деяний уголовно-правовыми средствами²⁴. Уголовная репрессия как реакция государства на противоправные посягательства в обществе должна основываться на знании действующих законов, учитывать масштабы преступных проявлений и строиться на единой концепции уголовной политики.

Понятие уголовной репрессии, по нашему мнению, включает всю совокупность правоотношений и сопутствующих ей социальных отношений, определяющих уголовно-правовое воздействие. Это и уголовно-правовая норма, и уголовная ответственность, и меры пресечения, и уголовное наказание, т. е. это законодательно установленная уголовная ответственность с ее последующей реализацией в совокупности с уголовным процессом, уголовно-исполнительным процессом и последствиями. От уголовной политики отличается тем, что уголовная политика — это стратегия и тактика борьбы с преступностью, а применение уголовного закона (уголовная репрессия) — это лишь часть уголовной политики.

Проблема реализации уголовной репрессии в постиндустриальном обществе состоит, как было показано ранее, не только в скорости развития информационных технологий и интенсивности их внедрения. Более значимой и острой является проблема несоответствия (снижения или отсутствия) объективных индикаторов проявления общественного мнения, транслируемых через институты гражданского общества.

Принципиальные изменения, произошедшие в нашей стране и мире с наступлением XXI в., привели к существенной трансформации общества, которая проявляется в растущем индивидуализме, общей неустойчивости, дальнейшем распространении глобализации²⁵. Причем альтернативы здесь нет: чересчур жесткая государственная власть неизбежно ведет к сдерживанию предпринимательской и иной социальной инициативы граждан, в то время как слишком слабая — к потере контроля над развитием общества. В свою очередь, возможна обратная ситуация, когда усиление гражданского общества корригирует конфликты идентификаций и напряженность (национальную, региональную, этническую). Слишком слабое общество практически всегда создает патологическое экономическое и политическое развитие.

Применительно к проблеме существования в обществе уголовной репрессии следует обратить внимание на порой «неуправляемое регулирование интенсивности защиты от криминальных угроз»²⁶. Возникающая вследствие этого недостаточная интенсивность грозит, по мнению М. М. Бабаева и Ю. Е. Пудовочкина, «проигрышем в борьбе с преступностью»²⁷. В то время как чрезмерная интенсивность чревата «неоправданными ресурсными потерями, опасностью возникновения вреда (не только материального, но и политического, нравственного, психологического, очень часто непредсказуемого), причем вреда от борьбы с криминалом большего, чем от самого криминала»²⁸.

На современном этапе развития общества наблюдается значительное усиление диктата глобальных или международных институтов, взявших на себя сложнейшие функции охраны национального порядка как внутри каждой страны, так и извне. Национальные институты в силу своей природы более тесно сотрудничают с населением. В то время как глобальные институты, действующие на основе норм международного права, находят поддержку международных судов и межрегиональных правоохранительных структур. Участие государств в наднациональных структурах обусловлено растущей конкуренцией за ресурсы, инвестиции, новые рынки сбыта (продуктов, углеводородов, черных и цветных металлов, продуктов их переработки и проч.) и нацелено на укрепление их позиций в глобальной экономике. Государства ищут новые преимущества в участии в подобных наднациональных объединениях экономического сотрудничества, несмотря на то, что участие в международных организациях ограничивает их национальный суверенитет.

Далее следует упомянуть еще один мощный фактор, оказывающий влияние на уголовную репрессию. И этим фактором является коррупция государственных институтов. Затрагивая правоохранительную сферу, коррупция в силу возможности длительного существования в «безнаказанном режиме» значительно мимикрирует и представляет собой отдельный криминологический феномен, который, являясь неотъемлемой частью современной уголовной репрессии, существует уже сам по себе, создавая и масштабируя, как криминальная матрица, новый вид «частно-государственного партнерства» — сращивания организованной преступности с правоохранительными органами. Указанное партнерство строится на принципах жесткой иерархии соподчинения, при этом далеко не всегда организаторами выступают представители «воровского мира», чаще им отводится роль внешнего фона, для отвлечения внимания от реальных бенефициаров «в погонах». В российских условиях уголовная репрессия с учетом такого разнообразного влияния приводит порой к самым неожиданным результатам.

В этих сложных условиях крайне важно соотносить реализацию глобальных задач и состояние прав человека в национальных государствах. Эти процессы неразрывно связаны с процессами криминализации и декриминализации²⁹. Вместе с тем, по мнению Г. Ю. Лесникова, наблюдение за динамикой, структурой и уровнем преступности свидетельствует о некоей «константе», практически не зависящей от влияния правоохранительных органов и субъектов профилактики³⁰. У государства достаточно мощи, считает он, чтобы раз и навсегда покончить с наиболее опасными преступными проявлениями, для этого лишь необходимо выбрать правильную уголовно-политическую конфигурацию воздействия с обязательным моделированием содержания «обратной связи» как внутри системы, так и вовне³¹.

Представляется, что решение проблем противодействия преступности должно базироваться на широкой научно обоснованной национальной системе профилактики правонарушающего поведения, сканирующей и разрешающей типовые социальные конфликты, провоцирующие совершение деликтов. Такая постановка неизбежно приведет к проявлению наиболее общественно опасных деяний, действительно требующих специального государственного уголовно-правового воздействия.

Уже было отмечено, что одним из главных требований к системе профилактики и уголовной репрессии, как ее уголовно-правовой составляющей, должна стать разносторонняя проработка вопросов криминализации и декриминализации с учетом происходящей в обществе масштабной информатизации. Однако подавляющее большинство криминологов и ученых в области уголовного права возложили на себя ретроактивную функцию, проводя исследования по старинке, двигаясь по накатанной десятилетиями колее исследования статистики правоохранительных органов, которая уже многими признана «статистической неправдой»³², и подготовки обзоров ранее изданных трудов. Акцентируя внимание на недостаточной информационной составляющей криминологических и уголовно-правовых исследований, мы нисколько не хотим тем самым принизить их значимость. Нам видится актуальным: обращение к предсказанию будущих способов совершения преступлений; оценка и прогноз развития обстановки совершения преступления, осложненной виртуальной или дополненной реальностью; исследование личности преступника, свободно владеющего высокотехнологичными инструментами совершения преступления. Перечисленный спектр идей — это лишь малая толика криминологической информации, которая должна лежать в основе криминологического прогноза, направленного на поиск эффективных мер противодействия новым противоправным деяниям, совершаемых (или тех, которые с высокой степенью вероятности будут совершены в будущем) с использованием инновационных технологий.

Отдавая дань, безусловно, необходимому реформированию уголовного законодательства в условиях информатизации российского общества, тем не менее следует подчеркнуть значимость и важность обсуждения проблем действующего уголовного закона.

В литературе уже достаточно давно обсуждается проблема избыточной уголовной репрессии в сфере экономической деятельности³³. За последние десять лет она стала «основным методом воздействия на участников экономического оборота в российской рыночной экономике в целях предотвращения отклоняющегося экономического поведения»³⁴. При этом доминирует явно избыточная криминализация отклоняющегося экономического поведения, характеризующаяся использованием уголовно-правовых средств там, где можно было бы обойтись административными мерами³⁵. Невозможно и недопустимо совершенствовать современные экономические отношения исключительно через систему уголовно-правовых запретов. Представляется обоснованным предложение, касающееся кардинальных изменений в сфере противодействия экономическим преступлениям. Так, в проекте концепции, подготовленной Центром стратегических разработок (ЦСР) Алексея Кудрина, предусмотрен отказ от лишения свободы за экономические преступления, в первую очередь связанные с новыми технологиями, максимальное использование альтернативных видов наказания за нетяжкие преступления, а также приведение уголовного законодательства в соответствие с современными требованиями³⁶. По мнению Г. А. Есакова, одного из авторов концепции, человеку, совершившему экономическое преступление, надо предложить ступенчатую альтернативу, означающую, что он может освободиться от уголовной ответственности, выплатив кратную сумму ущерба государству. «Если человек на это не согласится, — отмечает ученый, — то в качестве базовой инициативы можно предложить кратный штраф. Только в том случае, если он откажется, будет не в состоянии платить либо будет уклоняться от уплаты, можно применять наказание в виде лишения свободы»³⁷. Указанная позиция представляется весьма удачной и объективно направленной на экономию уголовной репрессии. Кроме того, по нашему мнению, дальнейшее введение штрафов в уголовном и административном производстве в процентном отношении от медианного дохода лица за последние три года, но не менее существующих в настоящее время штрафов, будет способствовать повышению эффективности уголовной репрессии. В этой ситуации также вполне допустимо введение ответственности юридических лиц, но строго за экологические преступления и подкуп иностранных должностных лиц. При этом необходимо раскрытие новой формы самостоятельной роли такого процессуального лица, как гражданский ответчик, который в настоящее время используется не в полной мере.

Необходим поиск организационных, информационных и иных мер, превращающих экономику в прозрачную и ясную систему с четкими и понятными правилами и стимулами для предпринимателей.

Безусловно, в современной ситуации, осложненной негативными явлениями в экономике, а также разнообразными информационными «вбросами», формирующими новую «дополненную реальность», экономия уголовной репрессии находит свое выражение практически на всех стадиях реализации уголовной политики. Это и законотворчество, и регламентация практики применения, и использование возможностей официального толкования. Однако наиболее эффективно она проявляется в криминализации и декриминализации, пенализации и депенализации. Вместе с тем, чтобы выработать адекватную уголовную политику, нужно спрогнозировать криминологические последствия введения либо изъятия уголовно-правового запрета, включения либо исключения определенного вида уголовного наказания как в отношении решения конкретной проблемы, так и применительно к деятельности органов уголовной юстиции с их бюрократической и коррупционной составляющей.

Нет сомнения, что в условиях четвертой промышленной революции научно-технический прогресс сблизился с единым информационным пространством. Однако уголовно-процессуальная система технологически безнадежно отстает от достижений прогресса, получающих широкое распространение во многих сферах жизни общества. Следует с сожалением констатировать, что зачастую модернизация российской уголовно-процессуальной репрессии — не более чем единичные дополнения УПК РФ. Как резонно задается вопросом Н. А. Колоколов, «у каждого в кармане как минимум один шедевр НТР — мобильный телефон, почему же тогда следов этой самой НТР не видим в большинстве уголовных дел?»³⁸. Во многом это объясняется историческими причинами формирования отечественного уголовно-процессуального права и профессиональной среды. Романо-германская правовая семья, к которой принадлежит российское право, не так подвижна к нововведениям, как право англосаксонской семьи. Так, если в 2016 г. Верховный суд Англии разрешил судьям использовать предиктивное кодирование (технологию «компьютерной аналитики», т. е. компьютерной выборки документов, показавшую свою эффективность по ряду крупных гражданских дел в США и Англии, по которым объем относящихся к делу документов достигал порядка миллиона копий)³⁹. В США можно получить юридическую консультацию во многих областях права с помощью IBM Watson — вопросно-ответной системы искусственного интеллекта в течение нескольких секунд. Точность консультации при этом составляет 90 % по сравнению с 70 % точностью консультации практикующего юриста⁴⁰.

Что касается нашей страны, то, к сожалению, современная судебная система представляет собой картину, сохраняющую черты прошлого века. В России до сих пор запись в первичные юридические документы в основном осуществляется вручную. Основными технологическими достижениями отечественной уголовно-процессуальной системы являются возможности хранения вещественных доказательств на электронных носителях информации (ч. 5 ст. 82 УПК РФ) и проведения допроса свидетеля путем использования систем видео-конференц-связи (ст. 278.1 УПК РФ).

Прав Н. А. Колоколов, что технологическое отставание российского уголовного процесса более чем очевидно, «ибо в постиндустриальное общество она все еще силится втащить технологии эпохи индустриальной»⁴¹. В эпоху распространения дополненной реальности на все сферы жизни общества процесс технологического отставания отечественного уголовного судопроизводства будет только набирать силу, прежде всего в силу дороговизны повсеместно внедряемых технологий. Действительно, как показала практика предшествующих лет, «неожиданное ухудшение макроэкономических показателей может сопровождаться снижением финансирования сферы правопорядка и борьбы с преступностью»⁴². К примеру, недостаточное финансирование, предусмотренное в рамках региональных государственных программ (подпрограмм) по профилактике правонарушений, названо «одним из основных препятствий дальнейшего развития»⁴³ АПК «Безопасный город».

Уголовно-исполнительная система также весьма скромно использует технические достижения, хотя правовые рамки для выведения уголовно-исполнительной репрессии на высокотехнологичный уровень в нашей стране созданы давно. Мы имеем в виду такой вид уголовного наказания, как ограничение свободы (ст. 53 УК РФ). Не останавливаясь на специфике ограничений, устанавливаемых преступнику на период исполнения данного вида уголовного наказания, отметим, что ограничение свободы может быть назначено в качестве: основного наказания; дополнительного наказания при условном осуждении; дополнительного наказания к лишению свободы. Это наказание исполняется без изоляции от общества, что должно не допустить десоциализацию преступника.

В литературе отмечается, что «при применении данного вида наказания прогрессивным видится широкое применение современных технологий»⁴⁴. Речь прежде всего идет о средствах и системах электронного контроля за осужденным в период исполнения наказания. Отметим, что именно отсутствие соответствующего оборудования и систем контроля над осужденными к данной мере наказания препятствует экономии репрессии в уголовно-исполнительной сфере. Так, по данным Судебного департамента при Верховном Суде РФ, за 1-е полугодие 2016 г. по всем составам УК РФ наказание в виде ограничения свободы (как основной вид) было назначено в 12096 осужденным (что составляет приблизительно 3,2 % от общего количества осужденных в первой половине 2016 г.)⁴⁵. Как мы видим, потенциал для роста имеется, однако системе уголовной юстиции еще нужно время, чтобы осознать превентивную сущность рассматриваемого вида уголовного наказания. Вместе с тем при решении вопроса об избрании такой меры конкретному осужденному не следует забывать об общественной опасности совершенного им преступления.

Новые времена поставили перед российской уголовно-процессуальной доктриной и практикой целый комплекс вопросов, связанных с восприятием «современных достижений философии, психологии, психофизиологии и других наук, изучающих сущность и процессы восприятия и осмысления человеком обстоятельств объективной реальности»⁴⁶, дающих «принципиально новые возможности исследования методологических закономерностей уголовно-процессуального познания и доказывания»⁴⁷. Главный из них — обеспечит ли введение в повседневную практику этих качественно новых источников информации по уголовному делу более полное исследование доказательств и их обоснованную оценку правоприменителем, не навредит ли это функционированию уголовно-процессуальной системы в целом.

Технологические достижения особенно востребованы и в предупредительной деятельности. В частности, без них невозможна повседневная деятельность правоохранительных органов по противодействию экстремистской и террористической деятельности. Надо учесть, что на сегодняшний день сеть Интернет используется заинтересованными лицами и преступными структурами для распространения видеообращений наиболее одиозных террористов, тиражирования экстремистских материалов, вербовки новых сторонников, подготовки террористических атак и трансляции преступлений в режиме реального времени. На этом основании представляется более последовательным предлагаемый П. Н. Кобецом и К. А. Красновой синтез уголовно-правовых и криминологических средств противодействия преступлениям экстремистской и террористической направленности⁴⁸.

Подводя итог вышеизложенного, можно констатировать тот факт, что законодатель продолжает искать правовые решения в условиях серьезного разрыва между общественным бытием и общественным сознанием, существования дополненной реальности, когда принятые уголовно-правовые нормы изначально оказываются лишь декоративными попытками государственного реагирования на стремительно меняющийся мир. При этом если на уровне научного сознания человек более или менее располагает точным (по крайней мере, в некоторых аспектах) представлением не только о том, что происходит в мире, но и о том, как следовало бы, исходя из имеющихся возможностей, реагировать (в том числе и на глобальном уровне) на происходящие изменения, однако морально, да часто и психологически, люди не готовы подчиниться новым императивам истории⁴⁹. Феномен «дополненной реальности» настоятельно требует детального анализа и переосмысления роли уголовной репрессии в рамках регулирования существующих общественных отношений.

Нельзя не видеть, что определенная закрытость системы органов уголовной юстиции, существование комплекса ограничений, направленных на запрет высказывания мнений сотрудниками, в том числе и научными сотрудниками⁵⁰, все-таки приводит к четко выраженному консерватизму в противодействии преступности и в формулировании предложений по повышению эффективности такого противодействия. В этих условиях развитие ведомственной науки существенно ограничивается интересами конкретного ведомства. Неиспользование новых достижений смежных наук, недостаточный анализ процесса информатизации и его последствий, кризис системы ведомственного управления снижает качество анализа состояния среды функционирования правоохранительных органов и, соответственно, оперативности реагирования на угрозы и вызовы современности.

§ 2. Феномен «дополненной реальности» и отражение в нем уголовной репрессии на территории России

Современные реалии федеративного устройства нашей страны с тенденцией расширения полномочий ее субъектов, а также проводимая в рамках противодействия коррупции государственная политика по укреплению вертикали власти остро ставят вопрос о необходимости выработать концепцию «охраны общественного порядка и общественной безопасности в новых социально-экономических и политических условиях»⁵¹. Учитывая масштабность территории Российской Федерации, ее экономические, национальные, этнические и религиозные особенности, применение уголовной репрессии несет на себе неповторимую региональную специфику. Существенное различие в возможностях использования информационных средств и потоков, а также традиции и обычаи разных народов по-разному влияют на содержание уголовной репрессии.

Любые законодательные решения в конечном счете реализуются и воплощаются на практике в регионах России различным образом в силу их территориального положения, этнических особенностей, исторической традиции генезиса местного само­управления.

В этой связи необходимо учитывать положения ст. 72 Конституции Российской Федерации (далее — Конституции)⁵², согласно которым к вопросам совместного ведения Российской Федерации и ее субъектов отнесены среди прочего вопросы обеспечения общественной безопасности и правопорядка, а также защиты основополагающих прав и свобод человека и гражданина. Совместно также решаются вопросы установления принципов организации местного самоуправления и системы органов государственной власти (п. «н» ч. 1 ст. 72 Конституции). При этом ключевым моментом в распределении полномочий органов государственной власти федерального уровня и уровня субъекта Федерации являются региональные особенности и интересы местного населения.

Важнейшим условием обеспечения общественного порядка на региональном уровне выступает, на наш взгляд, равный конституционно-правовой статус субъектов Федерации. Последний обеспечивает адекватное распределение предметов ведения и полномочий на федеральном и региональном уровнях в конституционных рамках. Реализации указанных конституционных норм посвящен ряд положений Концепции общественной безопасности (далее по тексту — Концепция)⁵³, инициирующих создание государственной системы «мониторинга состояния общественной безопасности» (п. «г» п. 6 Концепции) с использованием технологий и иных технических, программных, лингвистических, правовых, организационных средств (п. «д» п. 6 Концепции).

Вне сомнений, и уголовная репрессия, отраженная в уголовном законодательстве и деятельности органов уголовной юстиции, в силу своей подверженности влиянию региональных элит реализуется в различных субъектах Российской Федерации неодинаково. Это происходит несмотря на достаточно эффективную деятельность уполномоченных представителей Президента России в федеральных округах.

При этом в условиях существования уголовного законодательства федерального типа особенности его применения не оформлены законодательно на уровне субъектов Федерации, а в определенной степени формируются властями регионов, которые в меру своих региональных возможностей пытаются угадать общие тенденции реализации современной уголовной политики. Вместе с тем тенденция к централизации власти в условиях появления серьезных внутренних и внешних вызовов, безусловно, отразилась и на различных аспектах применения уголовной репрессии. Недавние факты привлечения к уголовной ответственности руководителей достаточно крупных регионов, таких как Сахалинская область, Хабаровский край, Ярославская область, Республика Коми, Кировская область, а также возбуждение уголовных дел в отношении должностных лиц федерального уровня в МВД России и Следственном комитете России свидетельствуют о том, что применение уголовной репрессии и в целом реализация уголовной политики на региональном уровне оказались под серьезным коррупционным воздействием. За разрешение заниматься более прибыльным бизнесом предприниматели платят государственным и муниципальным чиновникам взятками нового типа, как-то: «участие в предпринимательстве, получение акций “опекаемых” предприятий, открытие счетов в зарубежных и отечественных банках на подставных лиц, безвозмездное строительство и оплата квартир, загородных домов и дач, устройство в высокодоходный бизнес близких родственников, оплата обучения детей в России и за рубежом, предоставление высокооплачиваемых должностей после прекращения государственной службы и т. п.».

Информационное обеспечение антикоррупционной деятельности, несмотря на свое постоянное расширение и совершенствование, в современных российских условиях недостаточно эффективно, и это прежде всего из-за определенной узости методов воздействия, которые часто ограничиваются уголовно-правовым воздействием с не совсем реальным прогнозируемым результатом.

Даже в этих условиях руководители, особыми моральными ограничениями себя не связывающие, провозглашают моральные принципы и проповедуют аскетизм населения в условиях кризиса. Однако сами на такие самоограничения не идут. Выборочная репрессия отдельных руководителей регионов и масштабы совершенных коррупционных преступлений лишь заставляют задуматься об эффективности системы государственного контроля за их деятельностью и в целом месте уголовной репрессии в этой системе. Объективно назрела необходимость в коренной смене поколений во власти, прежде всего региональной. Региональная элита уже практически не способна воспринимать «сигналы», которые подаются федеральной властью. Интересна мысль А. Рубцова о возможности определенной доктринальной ошибки, скрытой в представлениях о политике и власти (соответственно, также об идеологии и культуре), как о чем-то рядоположенном экономике, институциональной среде. «В наше время есть и качественно иные, диффузные представления о политике и власти как о субстанции, дисперсно распределенной в экономике, культуре, в институтах, и отношениях как о неустранимой, имманентной их составляющей. Такой подход в корне меняет идеи приоритетов и »начал«, стартеров и стратегий преобразований…»⁵⁴. Однако необходимо ясно понимать, что в таких условиях существенное значение в реформировании общества принадлежит все-таки властной элите.

В социологии элита определяется как «правящая группа общества, являющаяся верхней стратой политического класса. Элита стоит на вершине государственной пирамиды, контролируя основные стратегические ресурсы власти, принимая решения общегосударственного уровня. Элита не только правит обществом, но и управляет политическим классом, а также создает такие формы организации государства, при которых ее позиции являются эксклюзивными. Политический класс формирует элиту и в то же время является источником ее пополнения»⁵⁵. По определению О. В. Крыштановской, любая элита — правящая. Исследователь также выделяет политико-административную элиту, отводя ей вспомогательную роль по подготовке политически значимых решений и разработке порядка их реализации.

Конечно, такие тренды обусловлены своими причинно-следственными связями. Я. И. Гилинский особо отмечает дифференциацию материального положения российских граждан, которая, к огромному сожалению, болезненна для большинства из них, во многом в силу того, что она не имеет связи «ни с их различиями в образовательном уровне, ни с местоположением в той или иной социальной группе населения»⁵⁶.

Новая экономическая реальность обострила и без того острые противоречия социально-правового характера, что проявилось в растущем «неверии людей в социальную и правовую справедливость»⁵⁷ и вытеснении принципа законности массовым правовым нигилизмом. Закономерным результатом этих процессов является существование питательной среды, генерирующей различные формы девиантного поведения, порой переходящего грань уголовного закона. А на это, естественно, требуется реакция со стороны государства. В этой ситуации самая быстрая реакция демонстрационного и часто малозатратного характера — это принятие федерального закона о внесении изменений в УК РФ. Времени на изучение причин, условий, подготовку их устранения, создание моделей разрешения социальных конфликтов часто не остается. Соответственно, и нормы, сформулированные поспешно, под влиянием общественного мнения, оказываются сложны для применения, а их реализация становится определенным компромиссом правоприменителя.

Актуален и вполне обоснован в связи с этим вывод С. В. Иванова о том, что «гиперлатентность организованных и профессиональных форм преступлений такова, что население, зная об их широкой фактической распространенности, попросту утрачивает веру в действенность (или даже непреступность) власти, начиная, несколько перефразируя известное высказывание К. Маркса, видеть преступление там, где не видит наказания, а поэтому применительно к традиционным общеуголовным преступлениям не видеть наказания там, где есть преступление»58. По его справедливому мнению, «для лиц с высоким социальным статусом лишение свободы представляет собой, пожалуй, единственную форму реакции государства, способную вызывать страх перед наказанием при устранении возможности “элитных” условий его отбывания»⁵⁹. Добавим также, что резонансные уголовные дела против коррупционеров в высших эшелонах власти как на федеральном уровне (дело министра экономического развития А. Улюкаева), так и региональном (дела губернаторов Н. Белых, А. Хорошавина) сеют новый страх для «элитного» коррупционера — потерять не только свободу, определенный социальный статус, но и криминально сколоченное состояние вследствие применения в отношении них мер не только личного, но и имущественного характера.

Исследование преступности в рамках криминологической науки неизбежно приводит к выводам, содержащим этнические характеристики, обусловленные отдельными территориальными особенностями. При изучении особенностей применения уголовной репрессии, основанной на федеральном уголовном законодательстве, требуется учет особенностей регионов нашей страны с различным этническим составом (часто мононациональным и псевдомононациональным составом) и разновременной социальной консолидацией.

В современных условиях деятельность правоохранительных органов особенно нуждается в определенных рамках, устанавливаемых прежде всего посредством четко выраженной и реализованной уголовной политики. Следует согласиться с мнением, что некоторая ограниченность понимания предмета этой политики традиционно лишь рамками противодействия преступности ослабляет административно-правовые режимы, установленные федеральным законодательством и законодательством субъектов Российской Федерации, что, безусловно, негативно отражается в целом на общем состоянии правопорядка. Такой вывод основан на следующих соображениях:

Во-первых, задача обеспечения правопорядка ассоциируется прежде всего с мерами уголовно-правового принуждения, что вряд ли можно расценивать как наиболее оптимальный путь ее решения. Исторический опыт Германии в период с 70-х гг. XIX в. до середины XX в. (переход от Германской империи к Веймарской республике, а затем и к национал-социалистическому режиму) показывает, «насколько быстро можно перейти от либерального мышления к репрессивному регулированию всех сфер человеческой жизни»⁶⁰. По справедливому замечанию М. М. Бабаева и Ю. Е. Пудовочкина, «репрессивное мышление и связанный с ним обвинительный уклон в процессе правоприменения — это торжество политики не лучшего сорта над криминологической реальностью, над общественной необходимостью и одновременно над концептуальными основами уголовного права и уголовной политики»⁶¹.

Во-вторых, приоритетные направления уголовной политики, как правило, оформляются на федеральном уровне в виде национальных планов⁶², государственных программ⁶³, на региональных — планов⁶⁴, государственных программ субъектов РФ⁶⁵, на муниципальном — муниципальных программ⁶⁶. Однако в них практически не встретить меры противодействия административным правонарушениям (за исключением мер по профилактике нарушений правил дорожного движения). Игнорирование вопросов административно-юрисдикционной деятельности органов внутренних дел (так как именно МВД России и его территориальные подразделения в субъектах РФ, как правило, выступает главным исполнителем государственных программ и заинтересовано в повышении эффективности реализации запланированных мероприятий) сужает предмет правоохранительной деятельности.

В-третьих, в массовом сознании граждан укоренился искаженный стереотип о слабости и неэффективности уголовной репрессии, упал уровень доверия к суду, полиции и правоохранительным органам в целом. Между тем эти ложные установки существуют на фоне роста отдельных показателей как преступности, так и работы правоохранительных органов в регионах. Проиллюстрируем на примере внедренных в регионах систем АПК «Безопасный город». Так, техническими средствами АПК в 2015 г. зафиксировано более 6,1 млн правонарушений, а в 2014 г. — 5,5 млн. При этом в течение 2015 г. произошло снижение результатов по раскрытию преступлений с использованием технических средств АПК на 49,3 % (с 29,4 до 14,5 тыс.)⁶⁷.

В-четвертых, социальную напряженность в регионах нагнетают сообщения о проявлениях организованной этнической преступности. Как правило, их деятельность отличается вполне определенной спецификой, обусловленной во многом национальными трад

...