Ю. И. Скуратов

Евразийская парадигма России и современные проблемы ее конституционно-правового развития

Монография

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340.1

ББК 67.0

С46

Рецензенты:
Бабурин С. Н., доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, президент Международной cлавянской академии наук, образования, искусств и культуры;
Ширяев Ю. Е., доктор юридических наук, профессор.

Монография посвящена исследованию государственно-правовых аспектов классического евразийского учения. Обоснован вывод об актуальности и значимости для внутренней и внешней политики современной России многих постулатов классической евразийской доктрины. Проведено детальное изучение оригинальной евразийской концепции гарантийного государства, позволившее раскрыть грани современной российской государственности как воплощения его социальной, общенародной, общенациональной и правовой характеристик. Впервые в научной литературе сформулирована категория «евразийский конституционализм», позволяющая дать обобщенное представление о вкладе евразийцев в развитие науки конституционного права России, имеющем особое значение в контексте проводимой в стране конституционной реформы.

Книга предназначена для юристов, политологов, историков, специалистов в области международных отношений, всех, кому интересна классическая евразийская концепция как одна из наиболее примечательных страниц отечественного научного наследия.

УДК 340.1

ББК 67.0

© Скуратов Ю. И., 2020

© ООО «Проспект», 2020

От автора

Дорогой читатель!

Держа перед собой достаточно объемное сочинение, невольно задаешься вопросом: а стоит ли эта книга того, чтобы тратить на нее немалую часть своего времени? А может быть, достаточно ее просто полистать и поставить на полку до лучших времен? В этой связи задача любого автора, тем более труда, претендующего на жанр научной монографической литературы, — показать ее актуальность, значимость, полезность для современного общества. Безусловно, и автору настоящей книги еще предстоит решить эту задачу. Но все же основное содержание своего вступительного слова хотелось бы посвятить обстоятельствам, предшествовавшим принятию решения о подготовки рукописи этой книги.

Мое сознательное увлечение евразийством как научной теорией, концепцией, социально-политическим и правовым учением началось довольно поздно. Это само по себе удивительно, ибо сама история моей жизни давала мне десятки не то что намеков, а серьезных подсказок, поводов для обращения к тематике евразийства. Судите сами. Я родился в Бурятии, в известном смысле в центре того месторазвития, которое называется Северная Евразия. В двухстах километрах (для Сибири не расстояние) начинаются монгольские степи, ставшие прародиной великого Чингисхана — создателя самой могущественной евразийской державы. И если могила Чингисхана так пока и не найдена, то в значительной степени достоверен факт, что его мать родилась в Баргузинской долине, на территории современной Бурятии, что само по себе подчеркивает роль бурятского этноса в формировании монгольской державы.

Важную роль в истории Московского царства, ставшего наследником империи монголов на этапе Золотой Орды, сыграл небезызвестный Малюта Скуратов, он же Григорий Лукьянович Бельский, по не до конца проверенным данным одних историков — мой дальний родственник1, а скорее всего, просто однофамилец. Но что установлено точно, так это переселение моих предков по линии отца из Тульской губернии в Забайкалье, село Елань, на границе с тогдашним Китаем, обращение их в казачье сословие и служба в Селенгинском казачьем полку. Во многом типичная для России — Евразии схема исхода русских к Востоку.

С самого раннего детства автор этих строк впитал в себя евразийские традиции: любовь к родному краю — «таежной, озерной и степной Бурятии», где сотни лет буряты и русские жили в мире и согласии; уважение к различным верованиям (значительная часть бурят стала православными, русские активно посещают дацаны — буддистские храмы, местное население терпимо относится к традициям, идущим еще от шаманизма [поклонение святым местам — бурханам лиц, находящихся в дороге]); взаимопроникновение культур и традиций (многие русские восхищаются бурятским песнями и танцами, прекрасными голосами бурятских артистов, благодаря русскому языку бурятская культура стала частью общероссийского духовного наследия; в раннем детстве, выбирая друзей, мы никогда не зацикливались на том, кто он по национальности и т. д.).

Евразийская «отметина» на жизненном пути автора может быть найдена и в том, что волею судьбы мое приобщение к юридическим знаниям началось в одном из лучших учебных и научных правовых центров Советского Союза — Свердловском ордена Трудового Красного Знамени юридическом институте, располагавшемся в нескольких километрах от географической границы Европы с Азией. Кстати, в последующем именно на базе Уральской государственной юридической академии (ныне Уральский государственный юридический университет) в 2007 году Ассоциацией юристов России был учрежден Европейско-Азиатский правовой конгресс в качестве особой дискуссионной площадки для обсуждения актуальных проблем евразийского правового сотрудничества. Ныне он стал одним из крупнейших правовых форумов и визитной карточкой России в мировом юридическом сообществе.

Одним из важных факторов, определивших выбор автором «евразийского» пути в научном творчестве, безусловно, стало сотрудничество с Бурятским государственным университетом. В силу своего «месторазвития» Бурятский университет долгие годы занимался евразийской проблематикой в ее историческом, филологическом, лингвистическом, экономическом, философском измерениях. Значительным достижением научного коллектива стало дополнение этого направления научных исследований правовой составляющей, обращение к ценнейшему наследию классического евразийства через призму современных проблем государственно-правового развития России. Обращение к этому вектору историко-правового пласта научных знаний также произошло далеко не сразу. В 2008 году на юридическом факультете Бурятского госуниверситета был создан под руководством автора этих строк один из первых в стране Центр правового обеспечения взаимодействия Российской Федерации со странами Азиатско-Тихоокеанского региона. Проводимые им ежегодно, а затем и раз в два года крупные международные конференции под общим брендом «Государство и правовые системы стран Азиатско-Тихоокеанского региона: перспективы сотрудничества с Российской Федерацией» стали форумами известных ученых, опытных преподавателей права и практических работников, одним из крупнейших событий в научной жизни не только правовой России, но и ведущих стран АТР (Китай, Япония, Монголия, Республика Корея, Вьетнам и др.).

По инициативе ректора БГУ С. В. Калмыкова с 2010 года в перечень проблематики центра было включено изучение научного наследия классического евразийства2, а V Международная научно-практическая конференция «Евразийская парадигма России и развитие политико-правовых институтов стран Азиатско-Тихоокеанского региона» была в полном объеме посвящена этой проблематике. Таким образом, свой «поворот на Восток» в выборе приоритетов научных исследований Бурятский университет осуществил задолго до официального признания евразийства в качестве вектора международной политики современной России.

Детальное изучение проблемы показало, что классическому евразийству было посвящено колоссальное число работ зарубежных и отечественных авторов, написанных как современниками евразийцев, так и в период с начала перестройки до настоящего времени. Было немало трудов отечественных авторов, посвященных правовому наследию классического евразийства. Однако обращало на себя одно обстоятельство: подавляющее большинство правовых исследований было написано с позиций либо истории, либо теории государства и права. Не удалось обнаружить ни одной специальной работы, где бы многогранное и фундаментальное правовое наследие евразийцев изучалось с позиции науки конституционного права, обобщался и анализировался вклад евразийцев в теорию и практику отечественного и зарубежного конституционализма. Именно это обстоятельство и предопределило основной вектор проведенного исследования и содержание предлагаемой вниманию читателя монографии. Нельзя не заметить, что названная проблематика удачно наложилась на процесс проводимой в стране полномасштабной конституционной реформы, предопределив повышенную актуальность наработанного научного материала.

Нельзя не сказать еще об одном обстоятельстве, сподвигшем автора к изучению евразийского научного наследия. Речь идет о личном, человеческом отношении, об искренней симпатии к тем людям, которые создали эту уникальную, тщательно, глубоко и всесторонне проработанную концепцию. Сделанное ими с полным основанием может быть приравнено к научному подвигу. В сжатые сроки, вдали от родины, испытывая финансовые трудности, окруженные людьми, жившими лишь старым, утерянным прошлым и враждебно принявшими революцию, евразийцы сумели создать учение, не только пропитанное патриотизмом, болью за судьбу Отечества, но и устремленное в будущее, предлагающее конкретные выходы из той ситуации, в которую попала наша страна. При этом надо особо подчеркнуть, что этот выход означал третий (не капитализм и не социализм) путь развития России, опирающийся на глубоко народные традиции и учитывающий уроки тысячелетней истории страны.

Основная задача, которую ставил автор, — обеспечить предельно бережное отношение к евразийскому наследию, обосновать необходимость его максимально широкого использования в практике современного государственного строительства России. При этом есть твердое убеждение, что евразийское учение может стать официальной доктриной не только в своей геополитической составляющей, но и в иных ее компонентах: концепция месторазвития, идея государственно-частной системы хозяйствования и социально обремененной частной собственности, категория «многонародная евразийская нация» и т. д. При этом в нынешних условиях идея евразийства получит мощный импульс для своего развития только в том случае, если продемонстрирует актуальность и жизненную силу прежде всего применительно к собственно России — Евразии. Единство и процветание народов России — необходимое условие, главный фактор успеха интеграционных процессов на всем постсоветском пространстве.

Помимо долгого и сложного пути автора к евразийским истинам, не менее тяжелой оказалась и сама подготовка монографии. Работа над ней началась практически десять лет назад. Первый краткий вариант исследования появился в 2012 году3. В дальнейшем работа продолжалась краткими отрезками, в основном в отпускной период. География работы над рукописью весьма обширна: это и Словения (курорт «Рогашка-Слатина»), и Франция (Шамони-Мон-Блан, Корсика) и Черногория (Будва), и Монголия. Отсюда благодарность супруге Елене Дмитриевне и детям (Александре и Дмитрию) за то, что всячески меня поддерживали и не роптали по поводу дефицита времени для общения с ними и внуками.

Особая благодарность моим рецензентам рукописи — известным ученым Сергею Николаевичу Бабурину и Юрию Егоровичу Ширяеву — за проявленное мужество при чтении объемного труда в июньскую жару и ценные замечания, позволившие внести важные коррективы в рукопись.

Глубоко благодарен руководству и сотрудникам издательства «Проспект», которое довело до читателей эту книгу.

Очень надеюсь, что она все же будет прочтена…

Ю. Скуратов
Июнь 2020 г.

Глава I.
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ЕВРАЗИЙСТВА КАК ГОСУДАРСТВЕННО-ПРАВОВОЙ ТРАДИЦИИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

§ 1. Общая характеристика конституционно-правовой преемственности в развитии российской государственности

Изучение феномена евразийства и его роли в государственно-правовом развитии России целесообразно предварить обращением к ряду теоретических проблем, имеющих важное значение для очерчивания контуров основного предмета исследования. В числе этих проблем однозначно выделяются две: вопрос о преемственности исторического развития государственно-правовых, и прежде всего конституционных, институтов нашей страны, а также необходимость теоретического осмысления общей категории «государственно-правовая традиция», определения составляющих ее элементов и их роли в формировании правового облика Российской Федерации. Если изучение вопроса о преемственности дает возможность исследовать евразийство как устойчивый, имманентно присущий отечественной истории на многих этапах вектор ее государственного и правового развития, то взгляд на евразийство сквозь призму правовой традиции дает возможность рассмотреть названный феномен чрезвычайно многопланово: и как часть мировоззрения нашего народа, и как научную концепцию, политико-правовую доктрину, и как нормативную систему, и как часть правовой культуры, что крайне важно для практической реализации евразийского пути развития России.

Наследование и использование в процессе развития накопленных обществом опыта, знаний и ценностей в сфере государственного строительства составляет суть преемственности4. На современном этапе общественного и государственно-правового развития Российской Федерации проблема преемственности приобретает особую значимость. Это обстоятельство предопределяется рядом факторов.

Во-первых, состоянием все еще продолжающегося переходного периода, в котором находятся российское государство и общество. Это состояние общества, как никакое другое, предполагает необходимость четко определиться с тем, какие политико-правовые институты могут быть подвергнуты дальнейшему реформированию, «приспособлению», использованию в новых экономических и социальных условиях, а какие должны безвозвратно уйти в прошлое. То же самое касается и других элементов правовой культуры (принципов, норм, конструкций, традиций и т. д.).

Во-вторых — особенностями российской истории, связанной со значительным преобладанием отрицания политического и государственно-правового опыта предшествующих поколений над элементами преемственности. Наиболее характерно это было для периода Октябрьской революции в России, когда отрицались в том числе и полезные для нового строя ценности и достижения политической и правовой культуры (и ее носители). Сходным образом в ряде случаев действовало и политическое руководство России в постсоветский период. А между тем без заимствования, восприятия накопленных знаний, опыта государственного строительства, государственного управления общественными делами невозможно не только устойчивое, стабильное развитие общества, страны, но и их движение вперед. Видимо, настает время учиться на ошибках прошлого.

В-третьих, важным фактором, актуализирующим проблему преемственности в конституционно-правовой сфере России, является провозглашенная политическим руководством страны и в целом поддержанная гражданами идея всесторонней модернизации российского общества. Сопряженная же с другой, не менее важной идеей реализации евразийского вектора развития России, она предполагает сосредоточение поиска интеллектуальных резервов для совершенствования устройства нашего государства в собственной истории, общественной практике, отказ от безудержного и во многом слепого копирования западного опыта. Тем более что отечественный государственно-правовой опыт, включая и дореволюционный, и советский период, уникален как по разнообразию типов общественного устройства, так и по совокупности используемых для управления страной государственно-политических институтов и оформляющих их конституционных актов.

И наконец, в-четвертых, существенным фактором, влияющим на актуальность разработки проблем преемственности в конституционно правовой сфере, является тенденция к изменению общественных умонастроений в стране, преодоление либеральной эйфории, формирование более спокойного и взвешенного отношения к истории страны и в том числе к ее советскому периоду. Все это создает условия для объективного научного анализа конституционно-правового развития российского государства, проведения своеобразной инвентаризации накопленных в этой сфере опыта и знаний для решения вопроса о более полном и всестороннем их использовании в современной практике государственного строительства.

Оценивая состояние разработки проблемы преемственности в конституционно-правой сфере, отметим, что оно явно не соответствует современному социальному заказу практики, охарактеризованному выше. В активе мы имеем ряд работ по общей теории права, написанных еще в советское время и специально посвященных проблеме преемственности5, а также затрагивающих отдельные аспекты преемственности правового развития6. Ряд интересных общетеоретических исследований, посвященных проблеме преемственности в праве, был подготовлен в постсоветский период в виде диссертационных сочинений (Ф. Ф. Литвинович «Преемственность в праве: вопросы теории и практики» [2000]; Н. Н. Рябинин «Преемственность государственности» [2001]; Н. В. Головацкая «Преемственность в форме государства: теоретико-правовые исследования» [2003]; В. А. Рыбаков «Преемственность в отечественном праве в переходный период: общетеоретические вопросы» [2009]). Нельзя не отметить интересную работу М. Н. Марченко, посвященную преемственности советской и постсоветской государственности7.

Уровень разработки проблематики преемственности в отраслевых юридических науках существенно ниже. Применительно к науке конституционного права отметим кандидатскую диссертацию Е. В. Родиной «Преемственность принципов советского государственного права» (1988), ряд исследований, посвященных в основном проблемам конституционной преемственности (С. А. Авакьян, Н. А. Богданова, В. Т. Кабышев, Ю. К. Краснов и др.), а также диссертацию Е. В. Рудаковой, посвященную проблеме конституционного правопреемства как частному случаю реализации преемственности в конституционном праве России8.

На наш взгляд, причин достаточно скромных результатов в области исследования проблем преемственности в конституционно-правовой сфере несколько.

Одна из важнейших из них заключена в особенностях отечественной политической истории, которой присущи два мощных «разрыва постепенности», эволюционной ступенчатости развития политико-правовых институтов. Очевидно, что имеется в виду Октябрьская революция 1917 г. и либеральная революция 1991–1993 гг., сопряженная с распадом СССР и образованием новой российской государственности.

При всем отличии этих событий в деталях, политических технологиях оба их объединяло крайне отрицательное отношение к преемственности права предшествующего периода (соответственно дореволюционной России и советского периода). И хотя объективные потребности практики повседневной жизни страны заставляли использовать правовые нормы и институты предшествующих правовых систем9, однако соответствующие идеологические установки не позволили в полной мере раскрыть колоссальные преимущества накопленного отечественного правового опыта и знаний. Сейчас невозможно оценить те гигантские издержки, которые понесла наша страна и в первом, и во втором случае.

Можно предположить, что в первом случае, применительно к советской истории, более спокойное и терпимое отношение к правовому наследию дореволюционной России позволило бы смягчить наиболее жесткие, не опирающиеся на право и законность политические репрессивные методы властвования режима диктатуры пролетариата, уберечь жизни многих тысяч россиян, не воспринявших новую власть. Во втором случае более уважительное отношение к советскому прошлому, которое при всех издержках обеспечило существование нашей страны как одной из двух мировых сверхдержав, позволило бы выбрать более точную ориентацию в правовой политике России, не допустить сложившегося дисбаланса между правовой преемственностью, новеллизацией и рецепцией западного законодательства в государственно-правовом развитии страны. А между тем широкое заимствование иностранного правового материала приводит к вытеснению национального, грозит потерей самобытности, индивидуальности государственно-правовой системы, ее идентичности. А потеря государственной идентичности, чувства национального самосознания ведет, как показывает всемирная история, к неспособности четко формулировать, а следовательно, отстаивать национальные интересы, к их неизбежной подмене либо несбыточными, либо ущербными идеями. В конечном счете это неизбежно приводит к утрате той или иной страной своих законных и естественных места и роли в мировой политике10.

Исследование проблем преемственности в юридической науке, в том числе и государственно-правовой, тормозиться, на наш взгляд, в том числе и из-за слабой разработанности в отечественной философии общей методологии научного познания, особенностей познавательного процесса в общественных науках.

Существует ряд общеметодологических проблем развития науки конституционного права, которые должны быть решены в первую очередь в контексте вопроса преемственности научных знаний.

Первоочередным является вопрос о динамике, направленности развития науки. Очевидно, что развитие юридической науки — это прежде всего процесс накопления знаний о существующих политических и правовых институтах, путях их модернизации. И в этом смысле можно утверждать, что наука прогрессирует, развивается, что вполне вписывается в общую концепцию кумулятивной динамики научного познания. Вместе с тем возникает вопрос: что происходит с накопленными наукой знаниями, когда случаются изменения «точки отсчета», парадигмы11, когда наступает своего рода научная революция, зачастую оставляющая руины от прежних знаний? Очевидно, что применительно к науке конституционного права речь идет о социальных революциях и смене конституционного строя, политических и правовых ценностей, установок. Наука конституционного права является политически и идеологически окрашенной в наибольшей степени из всех юридических наук. Не случайно мы всегда говорим, что конституционное право — это политическое право, его основной предмет регулирования — политические отношения различных видов. Поэтому велик соблазн для ученого-государствоведа полностью слиться с новой политической и правовой идеологией, отбросив все накопленные знания.

Известно, что основным символом современного этапа отечественной методологии государства и права стал либерализм. Очень быстро либеральная государственно-правовая идеология оказалась у нас почти столь же господствующей, как еще совсем недавно ее антипод — марксизм12. Это, безусловно, позволило внести «свежую струю» в конституционно-правовую науку, существенно расширить источниковую базу наших исследований — появились научные работы с более широким, чем прежде, взглядом на мир, на природу государства и роль Конституции в обществе. Однако смена идеологических ориентиров на противоположные не привела сама по себе к качественным прорывам в развитии науки конституционного права и, как следствие, значительному укреплению конституционной законности и правопорядка. Необходимо разобраться с тем, есть ли реальное развитие научного знания о конституционно-правовой материи или в ряде случаев произошла простая замена одних теорий на другие, в основе которых лежат лишь разные идеологические установки (так, например, теория императивного мандата заменена учением о свободном мандате без серьезной научной аргументации по поводу того, почему этот институт больше подходит для депутатского статуса в условиях современной России).

В этой связи для науки конституционного права крайне важно избежать чрезмерной ее идеологизации. Это, во-первых, означало бы, что мы ничему не научились из опыта нашей истории. Во-вторых, свидетельствовало бы о том, что мы не учли важное обстоятельство политической динамики нашей страны: уже очевидно, что либеральные ценности в чисто западном варианте вряд ли приживутся в полном объеме на российской почве. В-третьих, это предполагало бы игнорирование того обстоятельства, что преемственность развития отрасли конституционного права и преемственность соответствующей юридической науки при всей их связанности все же отличаются друг от друга. Преемственность в науке объемнее, шире, чем в конституционном праве как отрасли права, так как не предполагает обязательного использования, внедрения предшествующих правовых ценностей в законодательную ткань. В науке существуют иные формы преемственности, они более разнообразны, подвижны (обсуждения, сопоставление принципов, идей, научных взглядов, теорий, понятий, методов).

Поэтому наука конституционного права дает возможность для более широкого и свободного обсуждения предшествующих правовых идей, конструкций не только в плане их критического анализа, но и для конструктивного использования в современной политической практике. Следование же жестким идеологическим установкам неизбежно приводит к обеднению теоретического содержания идей, тотальному отрицанию тех знаний, которые не вписываются в систему либеральных взглядов.

Наконец, нельзя не учитывать, что при всей политической и идеологической окрашенности наука конституционного права имеет свои собственные закономерности развития. Как бы ни различались старая и новая теории, они никогда не являются совершенно изолированными друг от друга. Формулирование новой теоретической системы всегда происходит на платформе старой. Можно утверждать, что принципиальная преемственность научного знания вообще является важнейшей чертой научной динамики. Свойством преемственности обладает сам импульс научного продвижения. Новая теория принимает эстафету от старой, наследует сам ее вектор, нацеленный на новые приложения, новые области явлений и новые проблемы. Хотя подобная преемственность в науке конституционного права должна быть описана применительно к конкретным институтам и качественным характеристикам, здесь важно подчеркнуть именно то обстоятельство, что сама эта динамика должна рассматриваться как сущностная характеристика научного познания. Научное продвижение — это «устойчивость движущегося велосипеда». Преемственность новационной заостренности — это самый главный фактор научного знания. Новая парадигма призвана заимствовать у старой сам момент ее движения, вырастать из ее проблем, из ее достижений и, даже в большей степени, из ее неудач13.

Объективной основой преемственности в науке является то реальное обстоятельство, что в самой действительности имеет место поступательное развитие предметов и явлений, вызываемое внутренне присущим им противоречиям. Воспроизведение реально развивающихся объектов, осуществляемое в процессе познания, также происходит через диалектически отрицающие друг друга теории, концепции и другие формы знания. Очень образно этот процесс описали А. Эйнштейн и Л. Инфельд: «…создание новой теории не похоже на разрушение старого амбара и возведение на его месте небоскреба. Оно скорее похоже на восхождение в гору, которое открывает новые и широкие виды, показывающие неожиданные связи между нашей отправной точкой и ее богатым окружением. Но точка, от которой мы отправились, еще существует и может быть видна, хотя она кажется меньше и составляет крохотную часть открывшегося нашему взгляду обширного ландшафта»14.

Все изложенное выше даже с учетом значительной специфики общественных наук никак не вписывается в рамки развития при жестких политико-идеологических установках любого вида. Современная наука конституционного права России ни при каких условиях не должна повторить печальный опыт и уроки прошлого, когда она развивалась лишь в рамках единственно верного идеологического учения, значительную часть своих ресурсов тратила на комментирование идеологических установок, исключала из исследовательского оборота не только отдельные концепции и теории, методы исследования, но и целые периоды отечественной политической истории.

Современный уровень разработки проблематики правопреемства дает основание сформулировать достаточно обширный перечень теоретических конструкций, раскрывающих природу этого явления и характеризующих такую его разновидность, как конституционно-правовое правопреемство. К их числу, на наш взгляд, могут быть отнесены следующие положения15:

— конституционное правопреемство, как и правопреемство вообще, представляет собой диалектическую связь старого и нового, функционирующую на базе трех основных философских законов: единства и борьбы противоположностей, перехода количественных изменений в качественные, отрицания. Любая существующая в настоящий момент конституционно-правовая система не является абсолютно новой, а включает правовые знания и опыт предшествующих этапов государственного строительства;

— конституционно-правовая преемственность, как и правовая преемственность вообще, опирается на мощную социокультурную подоснову, могучий пласт народной правовой психологии, правовой менталитет, правовое мышление граждан, их историческую память. Любые попытки игнорировать глубинные пласты народной психологии, в том числе и в сфере конституционного строительства, неизбежно приводят к отторжению соответствующих нововведений;

— конституционно-правовая преемственность, как и правопреемственность вообще, является связью, характер которой определяется сложным переплетением объективных и субъективных факторов. По своей сути это те же факторы, которые оказывают влияние на всю правотворческую и законотворческую деятельность в государстве. Вместе с тем субъективная воля законодателя определяет лишь меру правовой преемственности, но не может быть выше ее экономической и социальной необходимости, неизбежности обеспечения элементарной управляемости обществом на основе режима законности и правопорядка;

— конституционно-правовая преемственность, как и преемственность в праве в целом, выполняет в правовой системе ряд функций. В их числе могут быть выделены функции:

а) передачи правового наследства;

б) обеспечения прогрессивного развития права;

в) распространения правовой информации;

г) накопления правовых знаний;

д) обобщения и передачи правового опыта, лучших образцов отечественной юридической практики;

е) обеспечения стабильности в процессе развития правовой надстройки.

Названные, а также иные общетеоретические, методологические характеристики правовой преемственности различным образом трансформируются в отдельных отраслевых ее видах: конституционно-правовой, уголовно-правовой, административно-правовой и т. д. Все это и дает основания для постановки вопроса об особенностях преемственности в конституционном праве как отрасли права и законодательства. Есть все основания предположить, что названные особенности предопределяются специфическими чертами конституционного права как отрасли права, его ролью в системе национального права России. Как известно, для конституционного права как отрасли права свойственна наивысшая концентрация политических норм и идеологических установок господствующих в обществе социальных сил. Последние решают главный политический вопрос — дают оценку прошедшему этапу развития и определяют революционные или эволюционные способы демонтажа старой правовой системы. Но в любом случае нормы и институты конституционного права подлежат первоочередному слому и первоочередной последующей новеллизации16. Становление новой правовой системы страны начинается с формирования основ конституционно строя, т. е. принципов конституционного права. Соответственно, и законодательство об общественном и о государственном строе развивается на переходном этапе правовой надстройки в усиленном, форсированном режиме.

С названной выше особенностью конституционного права (политико-идеологической насыщенностью) связан и вопрос о мере преемственности в данной отрасли права. Она существенно меньше не только в сравнении с так называемыми техническими, санитарными, экологическими нормами, но и нормами иных отраслей права (гражданского, трудового, уголовного, процессуального и др.). Это связанно с тем, что пришедшие к власти новые политические силы стремятся в первую очередь дистанцироваться от предыдущего политического режима, обозначить новые подходы к механизмам и методам управления страной, которые в первоочередном порядке закрепляются в актах конституционного значения.

Многие особенности преемственности в конституционном праве как отрасли права и законодательства связаны с ее ведущей ролью в российской правовой системе. В известном смысле можно говорить о том, что конституционно-правовая преемственность занимает ключевые, доминирующие позиции в правовой преемственности любого государства с развитой правовой системой. Об этом, в частности, свидетельствует обширное и глубокое интеллектуальное содержание конституционно-правовой преемственности в Российской Федерации. В нормах Конституции России закреплены многие правовые категории, понятия, являющиеся концентрированными знаниями человечества о государственно-правовых явлениях. В их числе — такие прочно вошедшие в оборот отечественной конституционно-правовой науки на разных этапах ее развития, как суверенитет (народа, нации и государства), права человека, демократия, самоопределение народов, федерация, гражданство, компетенция и др. Можно, по-видимому, утверждать, что через соответствующие категории, а также конституционные основы и принципы задается объем и амплитуда преемственности в праве в целом, определяются ориентиры использования правового наследия и новеллизации в развитии российского законодательства.

Сердцевиной и основным фактором преемственности выступает государственно-правовая традиция. Последняя представляет собой устойчивую, не склонную к быстрым, конъюнктурным изменениям часть национальной правовой культуры, национальной правовой действительности. Полный перенос инородной государственно-правовой традиции, в том числе и конституционализма, невозможен без потери основ нации, без ее отказа от собственного «я»17.

В отечественной юридической литературе проблематика государственно-правовой традиции наиболее обстоятельно изучена профессором К. В. Арановским. Обращаясь к структуре этой чрезвычайно сложной категории, автор выделяет в ней несколько уровней, имеющих важное значение и для нашего исследования18.

На формирование и содержание государственно-правовой традиции оказывает влияние множество факторов, в числе которых важная роль принадлежит мифологии, верованиям, существенно влияющим на образование политико-правовых убеждений, образов личности, закона, государства19. Фактор и элемент мифологии очень сложен для Российской Федерации, поскольку включает не только традиционную религию (православие), но и другие конфессии, в том числе ислам и буддизм. И если влияние православия на государственно-правовую традицию России в значительной степени изучено (в частности, работы юриста Н. Н. Алексеева, философа В. С. Соловьева и др.), то тема воздействия на эту традицию буддизма изучена весьма слабо20, как, впрочем, и ислама.

Важный элемент традиции — мировоззрение, состав ценностей, принципов, идей, положенных в основу конституционного права и выражающих его смысл. Опираясь не только на верования, но и на знания, мировоззренческие построения содержат уже произнесенные, раскрывшиеся идеи и ценности. Государственному правопорядку любого вида нужны мировоззренческие основания, которые должны владеть хотя бы деятельной частью общества21. Очевидно, например, что «…самым надежным основанием стабильной демократии является действительная поддержка гражданами основных правил игры. Демократические ценности должны стать всеобщей идеологией, объединяющей большинство граждан, партий и организаций»22.

В описании государственно-правовой традиции необходимо обозначить роль вовлекаемых ею образов. Нет объективных знаний о внешнем мире без представлений, пропитанных образами. При этом государственное (конституционное) право не только вмещает соответствующие образы, но и само участвует в их формировании. Наиболее значимы для государственно-правовой традиции такие образы, как народ, нация, государство, личность, права человека. В различных традициях роль этих образов не совпадает: права человека в западной традиции — основной, системообразующий образ, в Китае это же понятие довольно поверхностное, что отвечает той традиции, где человек изображен малой частью Великого Китая, Поднебесной или вечного порядка, основанного на авторитете, покровительстве, почтительном послушании старшим23. Как будет показано ниже, устойчивая традиция понимания права и государства была характерна и для России, она и легла в основу многих теоретических построений в рамках классической евразийской доктрины.

Важная роль в государственно-правовой традиции принадлежит навыкам как устойчивым стандартам поведения, передаваемым нам уже сложившимися от предшествующих поколений, а также характеру восприятия тех или иных правовых явлений (например, разница между содержанием законоположений и их восприятием является зачастую очень значительной); конституционное право зависит и от интерпретаций (например, от соответствия законодательства представлениям широких слоев населения о сути тех или иных правовых институтов).

На государственно-правовую традицию сильное влияние оказывают архетипы, которые могут рассматриваться как изначальный, исконный образ, как исторически сложившиеся, влиятельные, устойчивые структуры национального сознания, чувства, поведения. Архетипы, олицетворяя представления о событиях, верованиях, чувствах, хранимых веками, составляют всеобщее достояние большинства. Правообразующее значение архетипа выражается в том, что он участвует в построении социокультурной среды, где рождается и протекает правовое поведение. Действие архетипа обеспечивает повторяемость государственно-правовой традиции, ее устойчивость к внешним влияниям24.

Таким образом, категория государственно-правовой традиции позволяет выйти за пределы общепринятого понимания правовой системы как совокупности позитивного права, законодательных, нормативных актов, специальных юридических инструментов и механизмов. Она позволяет расширить человеческое измерение права, в том числе и конституционного, вторгается в область человеческой и социальной психологии, в мир чувств и эмоций, исходит из того, что не политическая и правовая среда создает право и подает его человеку в готовом виде, а люди сами делают право так, как умеют, как позволяет им среда, правовое окружение25.

§ 2. Евразийский проект России: истоки и современность

Одной из важнейших государственно-правовых традиций современной России является евразийство. Характеризуя его содержание в современном наполнении, прежде всего хотел бы заметить, что есть все основания говорить об уникальном по масштабу евразийском проекте Российской Федерации, учитывая и последние заявления главы государства о евразийской парадигме России26, Большой Евразии27, и практические шаги по формированию Таможенного союза, единого экономического пространства, и создание Евразийского экономического союза, который начал свою работу 1 января 2015 года.

Усиление азиатского вектора государственной политики России приобретает особое значение в свете известных недружественных шагов Запада в отношении нашей страны, попыток введения различного рода экономических и политических санкций. В этой связи перед российской наукой, включая юридическую, стоит задача по наполнению евразийского проекта реальным интеллектуальным и организационно-правовым содержанием, по подготовке предложений о трансформации международной и экономической политики, выстраивании новых транспортно-логистических схем, создании актуальных инвестиционных проектов. Все это потребует и значительного обновления нормативно-правовой базы сотрудничества России с нашими партнерами на Востоке. Полноценная реализация новой политики России невозможна без поддержки со стороны регионов нашей страны, в особенности тех, которые находятся в Сибири и на Дальнем Востоке, имеют опыт приграничного и иного сотрудничества с Китаем, Монголией, Японией, Кореей и другими странами АТР.

Было бы ошибкой полагать, что евразийская политика России, предполагающая открытость не только Западу, но и Востоку, сложилась лишь под влиянием политической конъюнктуры. Современная активизация восточного направления развития нашей страны, а также интеграционные процессы, происходящие на постсоветском пространстве (несмотря на их сложность и непоследовательность), имеют довольно прочное философско-историческое обоснование, включающее, на наш взгляд, и классическую евразийскую школу, и так называемое новое евразийство, т. е. образуют государственно-правовую традицию.

Евразийство, как писали сами основатели этого течения, есть «российское пореволюционное политическое, идеологическое и духовное движение, утверждающее особенности культуры российско-евразийского мира»28. Как известно, евразийское интеллектуальное течение возникло в среде русской эмиграции 1920–30-х годов. Его основы заложили труды лингвиста, культуролога и философа Н. С. Трубецкого, геополитика П. Н. Савицкого, философа Л. П. Карсавина, историков Г. В. Вернадского, М. Шахматова, Г. В. Флоровского, искусствоведа и философа П. П. Сувчинского, правоведа Н. Н. Алексеева и др. Основной акцент отцы-основатели евразийства делали на исследовании тесной исторической взаимосвязи российской культуры с рядом других, прежде всего восточных, культур. Евразийство во многом было лишено как славянофильской идеализации российской истории, так и безоглядного европоцентризма и скепсиса западников, учитывало как досоветский опыт политического и правового развития, так и реформы предыдущего столетия, начало которым положила Октябрьская революция, безусловно, повлиявшая на политико-правовой менталитет россиян.

Евразийское учение сформировалось на прочном идейно-теоретическом фундаменте отечественной научной мысли. Многие исследователи проводят даже прямые аналогии между концептуальными основами евразийства и идеей «Москва — третий Рим», творчеством славянофилов (А. С. Хомякова, И. В. Киреевского), русских историков (В. О. Ключевского, Н. М. Карамзина), теософов (В. И. Ламанского, Д. И. Менделеева, П. С. Струева, Н. Я. Данилевского, К. Н. Леонтьева, Н. Ф. Федорова), философов (Ф. М. Достоевского, Вл. Соловьева и др.)29. Да и сами евразийцы не претендовали на полную экстраординарность, более того — стремились подчеркнуть связь своего учения с национальной традицией осмысления истории, культуры, человека, государства и общества. Так, Н. Н. Алексеев писал: «Мы считаем себя не только преемниками революционного наследства, мы считаем себя преемниками всего нашего прошлого, всей нашей долгой истории, всех ее духовных, политических и экономических традиций»30.

Более чем в полувековой истории развития идей евразийства можно условно выделить три этапа: первый этап — разработка основных положений концепции (1920–30-е); второй этап — период угасания идей (1930–80-е); третий этап — возрождение и актуализация идеи (1990 — наст. вр.)31.

Возрождение идеи евразийства было связано с появлением ряда современных исследований российских ученых, прежде всего А. Г. Дугина, А. С. Панарина, С. И. Данилова, А. В. Логинова, М. Л. Титаренко, В. Н. Синюкова и др32., с созданием нового общероссийского общественного движения «Евразия», а также рядом евразийских по духу выступлений президентов В. В. Путина и Д. А. Медведева. Несомненен вклад в развитие политической теории и практики евразийства президента Казахстана Н. Назарбаева33.

Евразийство по своей сути — это прежде всего учение, научная концепция, доктрина. Эта концепция, во-первых, обосновывает идею цивилизационной самобытности той общности людей, конгломерата народов, которая проживает на пространствах Северной Евразии, причем самобытность этого феномена принципиально отличается от самобытности цивилизаций Запада и Востока. Во-вторых, она опирается на не имеющий аналогов исторический опыт бесконфликтного существования многочисленных народов и верований на территории Северной Евразии, благодаря которому на общем географическом пространстве были созданы различные формы общей государственности (Московская Русь, Российская империя, РСФСР, Союз ССР, Евразийский экономический союз). В-третьих, сердцевиной евразийского учения является постулат о балансе, гармоничном сочетании в российском суперэтносе начал Западной и Восточной цивилизаций. В-четвертых, евразийство обосновывает идею о роли российской цивилизации как своеобразного моста между Западной (европейской) и Восточной (азиатской) цивилизациями. Мировое сообщество заинтересовано в том, чтобы Россия успешно выполняла эту роль и прежде всего обеспечивала беспрепятственное функционирование транспортных коридоров (железнодорожного, авиационного, морского, трубопроводного и т. д.).

Сказанное выше — характеристика преимущественно геополитической составляющей евразийского учения. Если же попытаться дать краткую оценку иным аспектам евразийства как идейного течения, как вектору социально-политической мысли, то можно употребить такой термин из обыденного языка, как «золотая середина». В социальной философии это гармония между человеком и обществом; в правовой — между правом и нравственностью; в политической — между демократизмом (властью народа) и эффективным управлением страной; в нравственной — между единством личной свободы, самоопределением и служением обществу; в международной сфере — между открытостью Западу и Востоку и стремлением гармонично соединить цивилизационные достижения с ценностями своей культурной, хозяйственной и политической самобытности34.

Для понимания сути евразийского учения важное значение имеет акцентирование внимания на его комплексом, системном характере. Историк Л. Люкс, не будучи сторонником этого учения, вынужден был отметить: «В разработке концепции евразийства приняли участие этнологи, географы, языковеды, историки, правоведы и др. Это решительно отличает евразийство от большинства идеологий, возникших в Европе между двумя мировыми войнами, тут за дело взялись не дилетанты и политические доктринеры, а люди, прошедшие научную школу, владеющие искусством изощренного анализа. Вот почему выдвинутое евразийцами построение не так просто было повалить…»35 При этом речь не должна идти о механическом сложении соответствующих междисциплинарных составляющих. Как правильно подчеркивает А. В. Логинов, евразийцы сумели «сделать фундаментальный методологический вывод: сущность российской (евразийской) цивилизации заключается не в религии, культуре, государственности, хозяйственном укладе и географическом положении, а в системных связях всех указанных факторов, предопределивших менталитет и исторические судьбы народов евразийского пространства»36.

Обращаясь к структуре евразийства как к сложной, комплексной системе, один из его основоположников — Н. Н. Алексеев — указывал, что в евразийстве существует три самостоятельные сферы: телесная (географическо-экономическая), духовная и организационно-политическая (правовая и государственная)37. Очевидно, что они тесным образом взаимодействуют, взаимопереплетаются.

Краеугольным камнем евразийского учения является категория «месторазвитие», которая имеет не только географическое и экономическое, но и культурно-цивилизованное содержание. С позиции евразийцев, «Россия — Евразия — особый географический и культурный мир»38 и как геополитическое, государственное и культурное целое занимает центральную, срединную часть крупнейшего на планете материка Евразии, а своими восточными и западными границами равно принадлежит как Европе, так и Азии39. Месторазвитие во многом определяет экономический уклад жизни, хозяйственные связи, особенности культуры, языка, быта.

Подчеркивая указанное выше обстоятельство, П. Н. Савицкий в работе «Географический обзор России — Евразии» разъяснял суть термина «месторазвитие» именно с позиции научного синтеза, приводя ряд сходных понятий: «месторождение полезных ископаемых, местоформирование почв, местопроизрастание растительных сообществ, местообитание животных сообществ, месторазвитие человеческих обществ»40. При этом П. Н. Савицкий подчеркивал, что социально-историческая среда и ее территория «должны слиться для нас в единое целое, в географический индивидуум или ландшафт»41.

Обоснование единства природно-географической и культурно-цивилизационной составляющих России — Евразии основоположниками концепции евразийства осуществляется анализом особой роли в жизни народов степного пространства, исследованием значимости освоения первопроходцами — казаками Сибири, построения Транссибирской магистрали. Крайне важны соображения евразийцев о наличии иерархии месторазвитий, которая включает как дворовое домохозяйство каждой семьи, деревни, так и весь земной шар — месторазвитие всего человечества. При этом весьма важен вывод, что природно-географические факторы определяют этнологический тип народов, но последний выбирает, находит свою территорию и существенно по-своему ее преобразует42. Современные евразийцы развивают категорию месторазвития. Так, М. Л. Титаренко полагает, что Евразия как «осваиваемая, окультуриваемая, вводимая в оборот территория и находящиеся здесь естественные ресурсы, с одной стороны, весьма богаты, многообразны и жизненно значимы не только для обеспечения развития народов собственно России, но и всего человечества. С другой стороны, эти ресурсы осваиваются и добываются в необычайно суровых природных условиях, требующих огромного напряжения и героических усилий со стороны тех, кто их добывает, и значительных дополнительных инвестиций новых технических решений»43. Следует согласиться с автором и в том, что, обживая на протяжении многих веков эти суровые земли, русский народ вместе с другими многочисленными народами России накопил уникальный опыт освоения огромных пространств и их природных богатств и вместе с тем они создали богатейшую по содержанию и многообразию форм культуру и цивилизацию, которые образуют наиболее благоприятные естественно-исторические предпосылки не только для выживания в неблагоприятных и суровых природно-климатических условиях, но и для развития каждого национально-этнического субъекта, обосновавшегося на этой территории, в этой стране на основе добрососедского существования, сотрудничества, соразвития, взаимопомощи, взаимовлияния, взаимной учебы и неконфронтационного соперничества-соревнования. В целом это огромный и бесценный вклад русского народа, народов России в мировую цивилизацию. Но этот вклад не оценен аборигенами «курортных» регионов планеты44.

Для Евразии как месторазвития характерен особый национальный субстрат в лице народов, населяющих эту территорию. Н. С. Трубецкой это население рассматривал как «особую многонародную нацию, обладающую своим национализмом. Эту нацию мы называем евразийской, ее территорию — Евразией, ее национализм — евразийством»45. Народы, населяющие евразийский мир, в его пределах оказались способны к достижению такой степени взаимного понимания и таких форм братского сожительства, которые трудно достижимы для них в отношении Европы и Азии46. Особо подчеркивая роль русского народа в евразийской цивилизации, отцы-основатели этого учения полагали, что «задача наша — хотя бы несколько уяснить русскую идею в ее отношении к Западу и Востоку. Очевидно, нам необходимо взять за исходящее то, что наилучше нам известно и в России, и на Западе, и на Востоке. Но если мы обратимся к истории Востока, мы без труда убедимся, что она нам почти неизвестна, за исключением двух ее составляющих — религии и искусства. Истории Востока у нас нет…»47

Основой идейно-философского наследия евразийцев стала и идея великого евразийского суперэтнического культурного синтеза. Сформулированный ими принцип евразийской суперэтничности, позволяющей объединять различные этнические общности на базе больших ценностных завоеваний российского мира, является крайне важным для понимания российской цивилизации как органического православно-мусульманского и буддийского единства. Именно евразийцы внесли существенный вклад в понимание имперской сущности исторической России как единственного в своем роде симбиоза народов и культур, целостного исторического, цивилизационного и геополитического образования. Вот почему в настоящее время их наследие приобретает особую актуальность в связи с необходимостью восстановления уникальной способности русской культуры к выстраиванию межкультурных и межэтнических ценностей, универсалий48. В результате этого сложенного исторического процесса на огромном территориальном пространстве России — Евразии сложилась «радужная сеть» (термин Н. С. Трубецкого) национальных культур при широком распространении православия. Культурное многообразие народов евразийского мира при их цивилизационном единстве, а не доминирование западных ценностей, является центральной идеей евразийского учения49.

Категория «месторазвитие» и производная от нее «многонародная личность» (группа народов, спаянная общностью исторической судьбы и живущая в пределах уникального мира) определяют и политико-правовое единство России, и образ российской государственности.

Важная роль в доктрине евразийства принадлежит государственно-правовой составляющей. Евразийцам удалось заложить основы собственной философско-правовой школы. Евразийская правовая модель адекватно отражает самобытность российской государственности, предлагает такое государственно-правовое устройство, которое лишено недостатков радикальных либерально-демократических и консервативно-монархических проектов. Она основана на реальном учете особенностей российской политической истории, государственно-правовой традиции их влияния на становление политико-правового менталитета россиян, не отвергающего идею правового государства, но понимаемого как государство справедливости, государство правды, что входит в содержание самобытности российской государственности и может быть задействовано как интеграционная идея, имеющая межэтнический характер50. Целостный политико-правовой анализ евразийской концепции российской правовой государственности пока не осуществлен и не востребован в рамках современных программ правовой трансформации и модернизации России51. Вместе с тем потребность в таком анализе совершенно очевидна, поскольку крайне актуальной становится задача дальнейшего реформирования современной российской государственности с учетом отечественной политико-правовой традиции. Прямое заимствование западных государственно-правовых институтов, либеральной политико-правовой идеологии стало одной из причин дестабилизации национальной, правовой и политической системы, роста преступности, отчуждения народа от власти государства, кризиса доверия к должностным лицам, правового нигилизма, пренебрежения российскими законами и иными нормативно-правовыми актами. Модернизация российского общества в русле вестернизации нанесла серьезный ущерб национальной политико-правовой культуре, во многом дискредитировав универсальную ценность идеи союза государства, демократии и права, имевшую самобытные основания в отечественном менталитете52.

Проведение названого выше целостного анализа правового наследия евразийцев — это задача прежде всего представителей общей теории государства и права. Кроме того, значительный научный и практический интерес представляет углубленное изучение отдельных, конкретных аспектов государственно-правового учения евразийцев. Многие положения евразийцев о «гарантийном государстве», «государстве правды», «демотии» как принципе организации общественной жизни, «ведущем слое» и его месте в социальной жизни праведного общества и государства, сочетании статического и динамического компонентов в организации государства отличаются оригинальностью, научной свежестью и сохраняют актуальность для разработки современных концепций социального государства, суверенитета и самоуправления народа, перспектив развития российского федерализма и правовой системы нашей страны.

Анализ основных постулатов евразийства дает основания утверждать, что оно обладает всеми рассмотренными выше качествами государственно-правовой традиции России. Религиозно-мифологическая составляющая заключена в особенностях православия, его уникальной способности стать объединяющей силой не только для русского, но и для других народов России, в накопленном уникальном опыте добрососедского межконфессионального сосуществования различных видов религиозного сознания. Мировоззренческие основы анализируемой традиции концептуально отработаны основоположниками евразийской школы и успешно развиваются в рамках неоевразийства.

При этом евразийство не сводится лишь к теоретической концепции. Будучи составной частью отечественного мировоззрения, оно выступает как относительно доступная совокупность убеждений, идей и принципов, способных мотивировать людей, в том числе и в правовой сфере. Евразийство сумело выстроить такую систему присущих россиянам ценностей (открытость, терпимое отношение к культуре и традициям иных народов, мир и добрососедское существование, опора на государство как реальную силу, способную защитить личность и гражданина на всем гигантском пространстве Северной Евразии и др.), которые стали доступны и были усвоены большинством населения страны.

Ключевыми образами евразийской традиции стали такие категории, как многонациональный российский народ (многонародная российская нация), государство правды, справедливости, дружба народов, православие, державность, общинность (коллективизм), самодостаточность российской цивилизации, суверенитет и территориальная целостность страны, образ закона как мерила справедливости и правды и т. д. При этом важно подчеркнуть, что перечисленные выше образы евразийства как государственно-правовой традиции в значительной мере характеризуют природу российской государственности в целом, что лишь подчеркивает закономерность рассмотрения их как сущностей одного порядка, уровня.

Длительный опыт совместного проживания евразийского конгломерата наций и народов на единой территории и в рамках единого государства привел к постепенному формированию поведенческих навыков, которые также могут рассматриваться как элемент евразийской государственно-правовой традиции. Навыки обеспечивают преемственность в евразийском мировоззрении, его ценности, опираются не только на правовые нормы и стандарты, но и на собственный регулятивный потенциал этих образцов поведения, усвоенных предыдущими поколениями и передаваемых на протяжении длительного периода все новым и новым поколениям народов России.

В евразийской правовой традиции возможно и столкновение навыков, их конфликт. В частности, в связи с распадом СССР формируются навыки самостоятельного, независимого друг от друга проживания народов, некогда состоявших в рамках единого государства. Кое-где это автономное проживание сопровождается межэтническими, территориальными и иными конфликтами. Поэтому для евразийства как государственно-правовой традиции наиболее опасны конфликты навыков, опирающихся на различные мировоззренческие установки (сепаратизм, национализм, идеологию культурного, национального и иного превосходства).

В евразийстве как государственно-правовой традиции важная роль принадлежит и архетипам. В глубинных пластах социально-культурной и психологической среды не одного десятка поколений народов, проживающих на территории Северной Евразии, сложилась в качестве первоначального, исконного образа модель мирного, добрососедского проживания народов, которые относятся к различным видам культур и объединились в одном государстве для достижения общих целей и защиты своего уклада и своей национальной идентичности. В этой связи социолог Г. Лебон высказал интересную мысль, что «судьбой народа руководят в большей степени умершие поколения, чем живущие»53. Вполне очевидно, что архетип евразийского мироощущения народов России и ряда ее соседей является реально существующим, поныне определяет вектор политико-правового развития нашей страны.

Важным элементом евразийства как государственно-правовой традиции является его нормативность. Допустимо согласиться с утверждением, что «нормативность может быть представлена как собирательное явление, образованное итоговым действием верований, мировоззрения, привычных интерпретаций, интеллектуальных и эмоциональных сочетаний в ответ, разумеется, на внешние обстоятельства, включая законодательство, информацию, которыми среда действует на человека»54. К этому следует добавить, что воздействие на человека оказывает не только право, но и вся система социальных регуляторов (политические нормы, мораль, нравственность, обычаи, традиции и др.). В частности, превращение за последние годы евразийства и теоретического учения в политико-правовую доктрину нашей страны значительно усилило ее влияние на поведение людей, деятельность политических партий и институтов гражданского общества.

Вопрос о возможности характеризовать евразийское учение как государственно-правовую традицию в России в достаточной мере дискуссионен. С подобной постановкой вопроса вряд ли согласятся отечественные критики евразийской концепции55. Более того, этот вывод слабо сочетается и с некоторыми позициями авторов, достаточно объективно и глубоко исследующих проблематику евразийства. Так, например, Б. В. Назмутдинов утверждает, что евразийцами так и «не созданы единая концепция, теория права, а также теория государства», пишет о «крушении как левого, так и правового политичного евразийства», теоретической неудаче в построении государственного идеала, связанной главным образом с «разнородностью концепций, которые были положены в основу евразийского учения»56.

Не вдаваясь в сложную дискуссию о том, создана или нет евразийцами собственная правовая школа, учение о государстве57, хотелось бы подчеркнуть другое. Евразийцы, во всяком случае те из них, которые занимались разработкой государственно-правовых проблем, на передний план выдвигали задачу не создания абстрактной, отвлеченной идеи права и государства, а выработки правовых конструкций, занявших свое определенное место в системе взглядов, которой должна соответствовать и система практических действий58. Поэтому глобальной целью исследователей, занимающихся изучением правового сегмента евразийской концепции, состояла в том, чтобы не столько выработать новые теории государства и права, а уловить закономерности развития государства и права России в связи с месторазвитием. Главными в этой связи являлись вопросы о соотношении права и православия, права и справедливости, об особенностях идеи правового государства применительно к российским условиям, о правовых формах хозяйственной жизни в России, об особенностях российского федерализма, о правовом регулировании национальных и межнациональных отношений, об особенностях построения конституционного законодательства в правовом государстве и т. д. Прежде всего эти вопросы и рассмотрены учеными-юристами, представляющими евразийскую доктрину. Это дает основания для констатации вывода, что задача государственно-правового обеспечения евразийского проекта на его первоначальной стадии в целом была решена.

Не оспаривая мысль Б. В. Назмутдинова об известной противоречивости отдельных концептуальных положений ученых-юристов, занимавшихся евразийским проектом, следует подчеркнуть, что отмеченная черта является общей характеристикой работы всех больших и творческих научных коллективов. Трудно предположить, какими бы были результаты этого поиска, если бы все его участники строго следовали единым идеологическим установкам и теоретическим догматам. Нельзя не учитывать и особенности организации исследовательской деятельности участников этого движения, связанные с условиями жизни в эмиграции, отсутствием полной, объективной информации о положении дел в СССР, остротой и политической окрашенностью правовой проблематики, являющейся предметом многолетних дискуссий и споров. При этом вполне очевидно, что участники движения достаточно четко проводили различия между «рабочей кухней» каждого из них и общедвиженческими идеями, выносимыми на широкое обсуждение и отражающимися в политических документах.

Нельзя согласиться и с тезисом о крушении идей левого и правого политического евразийства. Во-первых, и правые, и левые евразийцы обладали высокой степенью научного предвидения. Первые совершенно четко понимали, что в том виде, в котором существует политическая и экономическая система СССР, они не смогут обеспечить стабильное и устойчивое развитие страны. И последующая судьба Советского Союза при всех оговорках подтвердила их правоту. Левые же евразийцы, с одной стороны, справедливо отмечали многие сильные черты Советского государства, которые позволили ему достичь ощутимых успехов на пути обустройства евразийского пространства, а с другой — правильно указывали на изъяны и слабые стороны буржуазной демократии, ее политической системы, что подтверждает современная политическая история нашей страны, все более демонстрирующая кризис либеральных идей. Во-вторых, говоря о неудачах политического евразийства, Б. В. Назмутдинов явно недооценивает роль и значимость нового евразийства как научного и политического движения, в том числе и исследования «последнего» евразийца Л. Н. Гумилева. Есть все основания говорить и о новом этапе в развитии евразийства, и даже о его определенном всплеске в современных условиях, который концептуально опирается на то, что сделали основатели его классической школы.

И, наконец, в-третьих: безусловно, нельзя игнорировать то обстоятельство, что в современных условиях произошло качественное изменение в политической составляющей евразийства. Последнее имеет тенденцию к превращению из движения эмигрантских научных кругов в государственную, прежде всего геополитическую, доктрину России и благодаря усилиям политического руководства современной России становится одним из принципов ее внешней политики.

Для понимания евразийства как исторической традиции России важно также иметь в виду, что оно не только выступает как научная теория, но и отражает многие аспекты социальной, экономической, культурной жизни нашего народа, является способом его существования в условиях конкретного месторазвития в рамках различных государственных форм (Московская Русь, Царская империя, РСФСР, СССР, СНГ, ЕАЭС и т. д.). Поэтому вывод о неудачах политического евразийства означает необоснованное сведение всей его истории лишь к периоду эмигрантского «зачатия», а также искусственное сведение всего научного и практического содержания этого феномена к судьбе отдельных политико-правовых институтов.

В этой связи возникает вопрос: в чем же причина живучести, жизнеспособности евразийского учения, евразийской традиции, их актуальности в настоящее время? Этому феномену есть, на наш взгляд, несколько объяснений.

Во-первых, классическое евразийство, сложившееся, сформировавшееся в 1920–30-х годах, имело пореволюционный характер и, в отличие от других политических течений (белого движения, попыток реставрации монархии в России), не осталось в прошлом, а было устремлено в будущее, направлено на поиск путей обустройства нашей страны в сравнительно отдаленной перспективе. Это позволило не только на долгие годы привлечь внимание к евразийству ученых и политиков, но и находить в нем правильные ответы на многочисленные вызовы исторического развития страны.

Во-вторых, евразийское учение, как уже было отмечено, не только явилось геополитической концепцией, но и носило комплексный, многоплановый характер, включало тщательно проработанную философскую, экономическую, национально-территориальную, политико-управленческую (государственно-правовую) составляющие, которые были органично взаимосвязаны и давали целостную картину окружающего мира.

В силу своего комплексного характера евразийское учение опиралось в своих выводах на мощную, разветвленную «корневую систему» научных знаний о самых различных сторонах российской действительности, что не только делало основные положения этого учения убедительными, аргументированными, но и снижало возможности для их теоретического развенчания со стороны идеологических противников.

В-третьих, научный и практический (политический) интерес к евразийскому учению был обусловлен и тем, что оно, воспринимая отдельные стороны и капиталистической системы, и советского строя, в целом отрицало их и олицетворяло собой так называемый третий путь общественного развития. Все это вызвало и вызывает повышенный общественный интерес, поскольку связано с попыткой дать ответ на извечный русский (и не только) вопрос: что делать?

В-четвертых, в силу масштабности, основательности и глубины проработки евразийская концепция вполне может претендовать на роль национальной идеи для нашей страны, столь важной для формирования нового геополитического курса и новой государственной стратегии. Выдвижение евразийства в качестве национальной идеи будет означать признание его роли в качестве консолидирующей силы Северной Евразии, самобытной цивилизации, не только интегрирующей ценности Запада и Востока, но и выступающей в роли своеобразного моста между этими культурными центрами. Речь идет о позиционировании России как супергосударства, выступающего в качестве важнейшего центра мирового влияния, ставшего образцом национального мира и межнационального согласия.

В-пятых, гарантия жизнеспособности любой идеи — связь с практикой, адекватное, правильное отражение ею реальных общественных процессов. Основа евразийского учения — это описание реально существующего, доказывающего свою жизнеспособность российского цивилизационного типа, российской цивилизации, ее исторических традиций. В общем понятии цивилизацию можно позиционировать как «существующую в определенное время и на определенной территории систему, в рамках которой действует социально-культурная общность с присущей ей совокупностью политико-экономических, культурных, духовных, в том числе и конфессиональных, характеристик»59. А. В. Логинов конкретизирует внешние признаки цивилизации: широкий охват отдельных культур и народов; устойчивость социальных, материальных и духовных характеристик; наличие очерченных временных и пространственных рамок; предельный уровень социокультурных самоидентификаций60. Он же справедливо отмечает наличие всех названных признаков у российской цивилизации: собственная географическая основа (протяженность до 9 тыс. км в широтном и от 2,5 до 4 тыс. км — в меридиональном направлении; расположение преимущественно в неблагоприятной для жизнедеятельности населения континентальной зоне с суровыми природно-климатическими условиями); историческая деятельность (с IX века по настоящее время); полиэтничность (до 150 национальностей) и многоконфессиональность (до 15 вероисповеданий). В становлении и развитии российской цивилизации особую роль сыграло государство, благодаря чему российская цивилизационная общность во многом отождествлялась с геополитической, административной структурой, территорией, границами, жестко обеспечиваемыми всей мощностью государственной машины. Неповторимый облик российской культуры был предопределен глубоким синтезом западных и восточных влияний. Интегрирующим началом многонационального суперэтноса, сплачивавшего вокруг себя в исторически продолжительный период большие и малые народы Восточной Европы и Северной Азии, выступил российский народ61. Евразийское учение по сути своей и есть описание становления, этапов развития, современного состояния (если включать в это учение новое евразийство), а также перспектив, исторических судеб российского суперэтноса как самостоятельного цивилизационного феномена на просторах Северной Евразии.

Сам факт сохранения и существования этого суперэтноса, необходимость теоретического разрешения многочисленных проблем его современного развития и предопределяют превращение евразийства в традицию России, в том числе и государственно-правовую, т. е. востребованность евразийского учения в наши дни.

Евразийская концепция, как и евразийский проект, имеет несколько сфер, объектов действия. В их числе наиболее важное значение имеют следующие:

а) внутренняя сфера, реализация в рамках Российской Федерации;

б) действие в рамках СНГ, реализация на постсоветском пространстве;

в) действие проекта в рамках Центральной Евразии;

г) действие проекта в рамках ЕС и государств Азии (проект «Большая Евразия»).

Разумеется, указанная классификация носит условный характер, многие проблемы переплетаются и накладываются друг на друга.

В рамках Российской Федерации, внутригосударственной реализации, евразийский проект является основой для развития российского федерализма проведения национальной политики, оптимизации процесса регулирования национальных и межнациональных отношений в нашей стране. В свете идей евразийского вектора развития России, предполагающего выбор путей гармонизации отношений между различными нациями и народами в рамках российского цивилизационного единства, очевидна несостоятельность суждений об отказе от национально-территориального принципа построения Российской Федерации, о превращении ее в сложносоставное государство, игнорирующее в своем устройстве национальный фактор. Этот путь противоречит основным идеям евразийства и чреват необратимыми разрушительными процессами для единства России.

Вполне очевидной становится и необходимость выработки концептуальных основ развития национальных отношений и федерализма в Российской Федерации, построенных на ценностях, принципах и идеологии евразийства, учитывающих последние оценки политического руководства страны, данные евразийскому проекту. Создание такого рода документа позволит исключить принятие отдельных бессистемных решений по реформированию институтов, регулирующих национальные отношения в России.

Приоритетной сферой действия евразийского проекта является постсоветское пространство как территория, входившая в состав некогда единого государства — Союза ССР. Крушение СССР стало мощным ударом по ценностям евразийской интеграции, но не привело к краху самой идеи, поскольку распад Советского Союза во многом был связан с факторами субъективного порядка, ошибками, допущенными руководством КПСС и СССР при проведении крупномасштабных экономических и политических реформ.

Одной из важнейших проблем реализации евразийского проекта на постсоветском пространстве является также выработка его концептуальных основ. Создается впечатление, что годы, прошедшие после распада СССР, были отмечены не продуманной стратегией развития интеграционных процессов в интересах и с учетом России, а движением в этом направлении методом проб и ошибок. Очевидная геополитическая составляющая евразийства, нынешнее месторазвитие нашей страны, ее историческое прошлое, сохранившиеся особые отношения российского народа с ближним зарубежьем логически предопределяют позиционирование евразийской доктрины в качестве одного из принципов внешней политики современной России.

Это дает возможность рассмотреть в большей или меньшей степени в качестве организационных форм реализации идеи евразийского сотрудничества России на постсоветском пространстве такие международные организации, как Союзное государство России и Беларуси, СНГ, ОДКБ, Евразийское экономическое сообщество и, наконец, Евразийский экономический союз. Подобный подход потребует известного переосмысления функций и роли каждой из них в реализации евразийского проекта, исключения дублирования в целях и полномочиях этих организаций, выборе центра приложения наибольших усилий дипломатов и руководителей России к развитию интеграционных процессов.

В особом внимании и заботе нуждается недавно созданный с участием России, Казахстана, Беларуси, Армении и Киргизии Европейско-Азиатский (Евразийский) экономический союз — наиболее перспективная организация в плане реализации евразийского проекта России. Вместе с тем государственно-правовые принципы и конструкции, положенные в основу ЕАЭС и определяющие эффективность созданной организации, нуждаются в дальнейшем совершенствовании.

Евразийский проект России, на наш взгляд, обращен и к области Центральной Евразии. Если Северная Евразия составляет ядро, основную среду жизнедеятельности и исследуемой традиции, то Центральная Евразия — один из основных районов примыкающей территории, имеющий крайне важное геополитическое значение как для России, так и для Евразийского экономического союза.

В этом контексте следует отметить важность для России концептуально определиться с позиции евразийского проекта во взаимоотношениях с крупнейшим в мире интеграционным объединением — Шанхайской организацией сотрудничества (ШОС), включающей Россию, Китай, Казахстан, Киргизию, Таджикистан и Узбекистан, а с недавнего времени — Индию и Пакистан. В этой связи приоритетной становится задача по реализации гигантского потенциала ШОС, которая вполне способна превратиться в альтернативу западной гегемонии и стать основой нового справедливого миропорядка. Более последовательно должна быть реализована и главная задача ШОС — укрепление безопасности и стабильности в регионе. Пока названная организация не может похвастаться какими-то серьезными успехами даже в зоне своей ответственности, не говоря уже о более широком ареале. Межнациональные столкновения на юге Киргизии в 2010 году, пограничные и водно-энергетические споры между Узбекистаном, Таджикистаном и Киргизией, многолетняя гражданская война в Афганистане — все эти конфликты тлеют, разгораются и временно затихают без какого-либо посредничества ШОС62.

С позиции евразийского проекта РФ нуждаются в переосмыслении и двусторонние отношения России со странами Центральной Азии, и прежде всего с Китайской Народной Республикой. Первые позитивные результаты усиления восточного вектора российской политики уже ощутимы именно во взаимоотношениях с КНР. Помимо общей их активизации, нельзя не заметить весьма перспективную линию на синхронизацию евразийского проекта России с китайской стратегией «Экономический пояс Шелкового пути», а также с проектом Республики Монголии «Степной путь».

Стратегия евразийского проекта России включает в сферу своей реализации и дальнее зарубежье, страны, входящие в Евразийский союз и Азиатско-Тихоокеанский регион. Поворот на Восток отнюдь не должен быть связан с отказом от полноценных отношений с Европой и Западом в целом. Как известно, о своем желании создать единое экономическое пространство с Евразийским экономическим союзом (ЕАЭС) высказались в той или иной форме представители более чем 40 стран. Видимо, это обстоятельство и дало основание для В. В. Путина высказать на Петербургском экономическом форуме идею Большой Евразии. При этом было предложено присоединиться к этому проекту и европейским странам. Безусловно, пока еще не ясно, каким образом предлагаемая структура будет вписана в систему существующих многосторонних организаций и соглашений в Евразии. И насколько ее развитие будет отвечать стратегическим интересам Российской Федерации.

Таким образом, можно констатировать, что реализуемый в настоящее время курс на активизацию восточного вектора политики России и осуществление евразийской концепции развития страны не является фактором и политической конъюнктуры, а есть имеющая прочные корни в политической истории страны государственно-правовая традиция, охватывающая глубинные пласты народной психологии, общественного и правового сознания граждан нашего Отечества.

§ 3. Категория «народ» в конституционном праве России: евразийские традиции и современность

Одной из центральных, опорных, системообразующих категорий конституционного права России как отрасли национального права и юридической науки является понятие «народ». Названная категория достаточно широко используется в Конституции России, текущем государственно-правовом законодательстве, является предметом исследования ученых-конституционалистов. В науке конституционного права сложился достаточно устойчивый перечень направлений изучения данного феномена и линий его соприкосновения с правовой материей. Значительный творческий багаж имеет научное направление исследования роли народа как субъекта конституционного (государственного права)63, носителя суверенитета (народного, национального и государственного)64, обладателя суверенных и иных прав65, субъекта отношений политического (народного) представительства66, источника власти в системе народовластия и самоуправления67, субъекта принятия политических и управленческих решений через институты прямой демократии и местного самоуправления68 и др.

Перечисленные выше и некоторые другие направления научной разработки категории «народ» дают все основания не согласиться с утверждением А. Г. Дугина, что до настоящего времени «не существует никакой объективной возможности… ввести в юридический и дипломатический обиход такой термин, как „народ“»69. Другое дело, что названные выше исследования во многом еще не раскрыли того богатейшего социального, политического, национального, культурного потенциала народов (в том числе и русского)70, живущих на территории нашей страны, не всегда нацелены на выявление и защиту многогранных интересов в сфере политики и права соответствующих социальных общностей, зачастую оторваны от тех практических задач и реальных проблем, которыми они живут. Можно согласиться с автором и в том, что в триаде «права человека — права государства — права народа» последняя категория и в жизни разработана недостаточно обстоятельно и редко употребляется в текущем российском законодательстве и юридической практике71.

Сложившееся положение определяется не только отсутствием реального «заказа» на такого рода исследования со стороны политической практики, реальное сворачивание многих демократических процедур с участием народа (невозможность проведения референдума по актуальным вопросам государственной и общественной жизни страны, выведение трудовых коллективов из политической системы общества, сужение сферы местного самоуправления и т. д.), но и обстоятельствами научно-методологического характера. Речь идет об отсутствии комплексного подхода в исследовании категории «народ», когда последняя должна анализироваться в единстве философского, социологического, политологического и юридического подходов. В этом ключе особенно необходимо взаимодействие юридического и политологического (в том числе и геополитического) подходов, изучение правовых механизмов участия народа в реальном политическом процессе. В этой связи следует согласиться с позицией Л. С. Мамута, что «в изучении общих проблем правовой государственности обязательно должен быть вовлечен в качестве исследуемого объекта народ с его политико-юридическим менталитетом, со свойственным ему складом политико-юридического поведения. Без такого вовлечения всякий анализ упомянутых общих проблем ущербен»72.

Пора и юристам-конституционалистам оставить внутренние споры о том, является ли в принципе народ субъектом конституционного права, и перейти к позитивной разработке граней взаимодействия народа с государством и властью. И, наконец, необходимо обстоятельно разобраться с историческим научным наследием касаемо проблематики политической и правовой субъектности народа.

Одним из способов преодоления названных выше пробелов в научном исследовании политико-правовых аспектов категории «народ» является, на наш взгляд, возрождение классической евразийской правовой традиции в науке конституционного права России, переосмысливание и преломление применительно к современным условиям научных достижений одного из интереснейших направлений отечественной правовой школы российского зарубежья73. Дело не только в том, что евразийское учение в целом переживает ренессанс, период возрождения, и становится наиболее востребованной политико-правовой доктриной современной России74. Важно иметь в виду, что представители классического евразийства, как уже отмечалось выше, внесли существенный вклад в развитие науки конституционного права. Разработанное евразийцами учение так или иначе охватывает все основные категории и этой отрасли юридического знания.

Категория «народ» несла весьма важную смысловую нагрузку в евразийском учении о государстве. Анализируя уровень теоретической разработки учения о народе, Н. Н. Алексеев отмечал, что оно не обособилось в отдельную дисциплину, которая, подобно геополитике, специально была бы посвящена изучению соответствующих вопросов и проблем. Однако в новейших изысканиях преимущественно в области историософии и философии культуры содержится достаточное количество материала, заставляющего пересмотреть вопрос о народе как элементе государства и поставить изучение этого необходимого элемента совсем на иную основу, чем это принято в учебниках общей теории государства и конституционного права75. И далее автор говорит, что необходимо сделать акцент на изучении качеств народа как «существа психического», и перечисляет новые аспекты в понимании народа, которые необходимо исследовать прежде всего. В их числе следующие вопросы, требующие рассмотрения:

1) кто составляет этот народ и является носителем духовной жизни народа, кто является ее субъектом;

2) какие душевные состояния этого субъекта определяют жизнь государства (подсознательные переживания, или сознательные чувствования, или разумная сознательная деятельность);

3) что эти состояния означают, какой смысл в них раскрывается76.

Следует заметить, что единое, межотраслевое учение о народе не состоялось и до настоящего времени, а перечисленные автором вопросы также остаются без ответа.

Не ставя своей задачей проанализировать все взгляды и суждения евразийцев по поводу народа как феномена социальной, политической и государственно-правовой действительности, остановимся лишь на наиболее значимых актуальных позициях евразийской доктрины, имеющих значение для целей нашего исследования — определения вклада евразийцев в науку конституционного права.

Прежде всего, это вопрос о диалектике общего и индивидуального в самом понятии «народ». Как и вся философия евразийства, базирующаяся на противопоставлении органицистского, холистского взгляда на общество и историю механицистскому, атомарному, индивидуалистическому воззрению западного мира, методологический подход к характеристике категории «народ» строится на понимании его как самостоятельной органической сущности, несводимой к механической совокупности составляющих его граждан, индивидуумов.

Один из основоположников классического евразийства профессор Н. Н. Алексеев, опираясь на теорию социальных единств Гегеля77, формулирует ряд выводов, раскрывающих сущность социальных единств различного вида, в том числе и народа, а также диалектику их взаимоотношений с конкретными личностями. По мнению Н. Н. Алексеева:

а) в основе социальной жизни людей лежит некоторая биологическая общность — «родовой человек», с присущими ему основными психофизическими свойствами. Этот «родовой человек» в своем органическом существовании в силу общего закона индивидуализации распадается на ряд видов, индивидуальные особенности которых обнаруживаются в специфических психофизических свойствах (особенности крови, особые психические склонности, особое мироощущение и т. п.). Множество принадлежащих к такому виду людей, живущих, умерших и еще не родившихся, является некоторой особой социальной реальностью, представляет как бы некоторый коллективный индивидуум. Для выражения особой природы таких индивидуумов можно в некотором переносном смысле применять понятие «личности», памятуя, однако, что здесь дело идет о явлениях, весьма отличных от того самосознающего единства актов, которое мы именуем личностью человеческой (persona). Точнее называть их самостоятельными социальными, племенными, культурными и тому подобными единствами;

б) в качестве основного различия между отдельной человеческой личностью и таким единством нужно назвать то, что первая живет в обладании своей самосознающей психической и духовной жизни, тогда как вторая существует через психическую и духовную жизнь отдельных людей. Поэтому можно сказать, что культурная или национальная «личность» не существует сама по себе, но только через посредство входящих в нее индивидуумов. Этим обстоятельством определяется существенное различие в природе одночеловеческой и многочеловеческой личности: первая есть всеединство состояний, вторая есть всеединство личностей с их состояниями;

в) нужно делать различие также между идеальным или совершенным всеединством одночеловеческой или многочеловеческой личности и опытным, историческим ее единством. Опытно ни одна личность не находится в состоянии полного своего всеединства. В каждый данный временной момент она проявляется только в некоторых своих состояниях, например в этом моем чувстве, владеющем моей душой, в котором я вылился как бы весь, но которое в то же время исключает другие возможные состояния души. Опытно эти последние даны только в возможности, а не в действительности; в действительности мы имели дело с ограничением, суженым единством78.

Таким образом, заключает Н. Н. Алексеев, образующий государство «народ» представляет собой прежде всего такого «естественного», «родового человека» или совокупность различных видов. Он выступает прежде всего как представитель определенного круга, расы, племени, национальности. Конкретная социальная жизнь не знает «человека вообще», человека абстрактного, она всегда имеет дело с членом какого-либо социального целого, который чувствует и действует не как «индивидуум», а как член коллективного психофизического, живущего в определенных географических условиях единства. Таящиеся в этом последнем потенции обнаруживаются в жизни отдельных особей, порождают массовые движения, в результате которых возникает определенный тип культурной и социальной жизни79.

Еще в большей степени, чем Н. Н. Алексеев, на позициях органицизма, в том числе и применительно к правовой сфере, стоял евразиец Л. П. Карсавин. Исходя из философии всеединства, позволяющей сконструировать модель «коллективной личности», он приходил к тому выводу, что право, как и мораль, является моментом этой личности. Однако, по его мнению, право, в отличие от религиозно-нравственной деятельности многочеловеческого субъекта, характеризует сугубо эмпирическое, предметное бытие данного субъекта. Оно есть земное явление, поэтому право и нравственность не равновелики, но иерархичны: они отражают различное отношение симфонической личности к своему совершенству, поэтому право связано с низшей сферой нравственности — идеей справедливости80.

Изложенный выше подход, построенный на возрождении органических идей, вытесняющих представление о внешнем и механическом единстве рассматриваемого объекта (в данном случае народа как социальной общности), позволил евразийцам сформулировать понятие симфонической личности, или культуро-личности, это дало возможность распространить это понятие на социальные общности и показать их как живое и органическое единство многообразия, которое противостоит понятию отдельного и замкнутого в себе атома. Определяющим евразийское понимание личности является такое единство множества, что ни единство, ни множество отдельно друг от друга не существуют81. Таким образом, евразийцы признавали реальностью не только индивидуальную личность, но и соборные или симфонические личности, представленные социальными группами, народами, субъектами культуры (объединяющими многие народы), всем человечеством. Симфоническая личность — это единство множества индивидуальных личностей или — для высших симфонических личностей (народа, человечества) — множество личностей симфонических (социальных групп, народов)82. Философское понимание природы социальных единств (народа, наций и других социальных общностей) дает возможность с глубоких методологических позиций прояснить ряд спорных вопросов современной теории конституционного права России.

Прежде всего, это давний спор о возможности народа быть субъектом конституционного права и конституционно-правовых отношений. Понимание евразийцами народа (нации) в качестве симфонической личности предрешает вывод, что это социальное единство выступает в качестве самостоятельного субъекта и конституционного права, и конституционно-правовых отношений, показывает необоснованность выводов, что права народа, организованного в государство, не отделимы от прав государства83 и что участником конституционных правоотношений по поводу референдума выступает не совокупность граждан, а каждый гражданин84. Вместе с тем должен быть скорректирован и вывод, что народ «непосредственно» является субъектом конституционно-правовых отношений85, поскольку культурная или национальная личность не существует сама по себе, но только через посредство входящих в него индивидуумов86.

Мысль евразийца Н. Н. Алексеева, что необходимо различать идеальное (совершенное) всеединство личности одночеловеческой и многочеловеческой и опытное (историческое) ее единство, при котором она проявляется в своих состояниях всеединства в данный временный момент, дает дополнительное теоретическое основание для разграничения категорий «народ — субъект конституционного права» и «народ — субъект конституционно-правовых отношений». Если в первом случае речь идет о конституционной правоспособности народа, т. е. совокупности всех прав, которыми он обладает (например, право на референдум, право на выборы органов государственной власти, право контроля за их функционированием), то во втором — о тех правах и реальных действиях граждан, осуществляемых в данный, конкретный момент: проведение референдума, выборов, принятие Конституции и т. д.

Во-вторых, теоретическая конструкция социальных общностей (единств) евразийцев дает возможность по-новому осмыслить проблему их юридических, прежде всего конституционных, прав. Самостоятельная роль в политическом и социальных процессах социальных единств дает необходимые предпосылки для вывода, что права народа, других социальных общностей не только имеют шанс на существование, но и должны приобрести важное значение в политико-правовой системе нашей страны87. Между тем в российской научной литературе по конституционному праву проблема прав народа, а тем более наций, явно отошла на задний план, уступив место бесчисленным исследованиям проблемы прав человека и гражданина88. Самое же опасное состоит в том, что эти векторы научной мысли — права общностей, коллективов и права человека и гражданина — развиваются во многом параллельно, изолированно, вопреки органическому подходу, представленному в учении евразийцев. А между тем учения о правах человека и суверенных (неотъемлемых) правах народа выступили как равнозначные категории правосознания89, как неразделимые части буржуазной естественно-правовой доктрины и оказали большое влияние на конституционное законодательства многих государств.

Концепция «права народов» (наряду с концепцией «права человека») и в современных условиях может играть положительную, прогрессивную роль, когда она выдвигается как политико-юридический постулат или нормативное требование, с которым должны сообразовываться учредительная власть в вырабатываемых ею конституционных положениях и другие государственные органы во всей своей деятельности и которое вооружает народ легальным оружием в борьбе за свои права и интересы90.

Более широкое закрепление в Конституции России прав народа, в том числе и его суверенных прав, в различных формах (либо непосредственно, либо в виде принципов и основ конституционного строя) имеет большое значение с точки зрения техники конституционного регулирования. Выстраивание нормативного содержания Конституции России на базе юридических конструкций «права народа — права и обязанности человека и гражданина — права и обязанности государства и его органов» позволило бы обеспечить стройность и непротиворечивость Основного закона, логичность его структуры и «перетоков» юридической энергии, создать механизм взаимодействия коллективных и индивидуальных прав, а также взаимодействия народа и государственного механизма.

При этом взаимосвязь прав российского народа и основных прав, свобод и обязанностей человека и гражданина в Конституции страны должна проявляться в определенном соответствии, которое существует между основами конституционного строя, закрепленными в первой главе Конституции РФ, и институтом прав, свобод и обязанностей человека и гражданина, закрепленным во второй ее главе. Конституция должна закреплять только те права и свободы человека и гражданина, осуществление которых реально гарантировано конституциональным строем нашей страны.

Иначе говоря, все социальные возможности народа, его права, выраженные непосредственно или как принципы конституционного строя, должны преломиться, найти свое отражение в правах человека и гражданина91. И наоборот — права человека и гражданина, имеющие всеобщий и общезначимый, а не личный характер, необходимо формулировать как принцип конституционного строя.

В-третьих, евразийская теоретическая конструкция природы социальных общностей, диалектики взаимосвязи и взаимодействия народа и отдельных личностей, а также их прав дает возможность объективно и взвешенно оценить ставшее конституционной нормой и фактически общепринятым в нашей юридической литературе постулатом положение ст. 2 Конституции России о том, что права и свободы человека являются высшей ценностью.

Обращаясь к вопросу о распространенном в науке и на практике толковании ст. 2 Конституции в таком ключе, что речь должна идти о приоритете прав и интересов личности перед государством, профессор С. А. Авакьян справедливо отмечает, что «на самом деле никакого приоритета перед государством нет и быть не может. Ведь государство — это организация всех граждан данной страны. Государство — единственный из политических организмов, который представляет всех граждан, уважение к конкретной личности, безусловно, должно быть, но она от этого не возвышается над совокупным объединением граждан, характеризуемым как общество и представляемым государством»92. Названный автор отметил еще один аспект уязвимости формулировки ст. 2 Конституции РФ: закрепляемая в ней конституционная норма о правах и свободах человека «должна быть дополнена еще одной: личность имеет обязанность перед государством; личность обязана считаться с интересами государства»93.

Соглашаясь с приведенными высказываниями, отметим особо, что превращение прав и свобод человека в высшую ценность вольно или невольно принижает коллективные права тех социальных объединений, которые с участием человека создаются в любом обществе. Речь идет о правах семьи, территориального сообщества как субъекта местного самоуправления, трудового коллектива, нации, народа в целом94. При всем понимании, что именно человек, личность, является первичной клеточкой любого социального организма, трудно согласиться с ситуацией, когда ради реализации прав конкретного человека должны страдать интересы и права жителей города, района, более крупных коллективов.

Поэтому, как уже отмечалось выше, более правильно в Конституции вести речь о гармоничном сочетании прав и свобод человека и гражданина с правами народа, нации, государства, а не постулировать их большую или меньшую ценность.

Конституционный тезис о высшей ценности прав и свобод человека и гражданина некорректен и в силу того, что последние при всей их значимости являются правовыми категориями, т. е. инструментальными ценностями. К тому же их наличие в той или иной стране само по себе еще не трансформируется в достойный уровень жизни человека, в его благополучие и процветание, т. е. не делает человека счастливым. Можно провозглашать в Конституции страны какие угодно права, но ничего не делать для их практической реализации. Более правильно говорить, что одной из высших ценностей является социально-полезная цель — обеспечение достойного уровня жизни человека, как и народа в целом.

И, наконец, последнее. Тезис о правах и свободах человека и гражданина как высшей ценности государства некорректен еще и потому, что, как уже подчеркивалось, разрывает важнейшее для правового государства и правопорядка в обществе единство прав, свобод и обязанностей человека и гражданина. Мало того что это единство образует основу юридического механизма действия права и механизма правового регулирования вообще, оно является выражением баланса свободы и ответственности личности, без которого невозможно существование и гражданского общества, и демократического государства.

Одним из важнейших теоретических постулатов в евразийском понимании категории «народ» является представление о нем не только как о совокупности ныне живущих совершеннолетних граждан, обладающих избирательными правами, но и как о некоем особом существе народного духа, который складывается из мертвых, живых и еще не рожденных, из общего естественного пути народа как общины сквозь историю95. Значительный вклад в обоснование названного выше тезиса евразийцев внес и Н. С. Трубецкой. Народ им рассматривался как «психофизическое целое в соединении его с физическим окружением» или «симфоническая многочеловеческая личность», универсальным принципом которой является самопознание96. Особенность такой личности заключается в многовековом периоде существования, в течение которого происходят постепенные изменения этой личности, так что результаты народного самопознания одной эпохи составляют лишь исходный пункт всякой новой работы самопознания. О конкретных результатах самопознания народа можно говорить только в том случае, если «его духовная природа, его индивидуальный характер находят себе наиболее полное и яркое выражение в его самобытной национальной культуре и эта культура гармонична, т. е. определенные ее части не противоречат друг другу»97. При этом наиболее важными являются социальные личности самой широкой функциональной полноты (семья, народ, государство)98.

Интерпретация этой идеи через призму конституционно-правового измерения также дает возможность сформулировать несколько существенных для современной науки конституционного права позиций. Прежде всего, речь должна идти о том, что одной из ведущих идей конституционно-правового развития любой страны, в том числе и Российской Федерации, как уже отмечалось выше, должен быть принцип преемственности. Народ, как социальная общность первичного порядка и основной субъект социально-политических отношений, в наибольшей степени концентрирует, воплощает в себе идею преемственности, сохранения традиций, уклада и культуры страны. В этой связи крайне важную роль для государственно-правового развития России играют положения преамбулы действующей Конституции. Как никакая другая часть Конституции России, преамбула подчеркивает политико-правовую преемственность, соединяя в себе прошлое, настоящее и будущее в единое целое. Уже в первой части говорится: «Мы, многонациональный народ Российской Федерации, соединенные общей судьбой на своей земле…» Конституция указывает на связь поколений, общность участи, доли, судьбы как основной фактор единства России, обращенный как в прошлое, так и в настоящее и будущее.

С точки зрения идеи конституционно-правовой преемственности большое значение имеет положение преамбулы о необходимости сохранять «исторически сложившееся государственное единство» страны. Конституция при этом прямо ориентирует на учет в дальнейшем развитии российского федеративного государства всех предшествующих этапов государственно-правого развития нашей родины, включая и существование Российской империи, и опыт Союза ССР. А с учетом того, что в последующих частях преамбулы речь идет об общепризнанных принципах равноправия и самоопределения народов, представляются антиконституционными попытки ряда политиков и ученых обосновывать целесообразность отказа от национально-территориального принципа федеративного устройства России с заменой его на чисто территориальную организацию ее субъектов.

Наконец, принципиальное значение для конституционно-правовой преемственности имеет формулировка преамбулы о необходимости чтить «память предков, передавших нам любовь и уважение к Отечеству, веру в добро и справедливость», которая вновь обращена к предшествующим этапам развития нашей страны и констатирует выполнение задачи — формирование у российского народа любви и уважения к Отечеству и передача этих чувств нынешнему поколению россиян. В единстве с формулой «ответственность за свою Родину перед нынешним и будущим поколениями» это положение преамбулы Конституции вновь подводит нас к классической триаде правопреемства, предполагает диалектическое единство прошлого, настоящего и будущего.

Акцентируя внимание на содержащемся в преамбуле Конституции РФ 1993 г. мощном потенциале конституционно-правовой преемственности, будем иметь в виду, что вводная часть Конституции России не является набором политических деклараций и положений, она представляет собой совокупность так называемых специальных, специализированных норм конституционного права, также имеющих общеобязательный характер и наивысшую юридическую силу.

Самостоятельное конституционно-правовое значение имеет понимание народа не только как совокупности ныне живущих граждан страны, действующих избирателей, но и как будущего поколения россиян. Один из аспектов этой проблемы отмечает В. Д. Зорькин, когда пишет о праве на природные ресурсы нашей страны будущих поколений россиян99. Действительно, вряд ли может соответствовать Конституции России политика государства, направленная на безудержную эксплуатацию имеющихся в стране природных богатств, стремление получить максимальный доход от разработки недр любой ценой и при отсутствии современных технологий100.

Соответствующие изменения, включая и законодательный уровень, должны затронуть и сферу экологии, социальной политики, демографии, региональной политики и др. Конституционно выраженные интересы будущих поколений российского народа должны защищаться в рамках внешней политики государства при отстаивании территориальной целостности страны, проведении переговоров о линии государственной границы, разграничении территориальных вод исключительных экономических зон нашей страны101.

§ 4. Евразийство и грани современной российской государственности (конституционно-правовое измерение)

Современное российское государство, как, впрочем, и государство на предшествующих исторических этапах своего развития, представляет собой исключительно многогранное явление. Взаимодействие с иными общественными институтами, сферами общественной жизни накладывает отпечаток на государственную машину, заставляет ее создавать особые механизмы, инструменты, обеспечивающие решение соответствующих задач. Происходят и необходимые структурные, содержательные изменения в природе и социальном назначении государства.

Обозначенных выше граней государственности много, они разноплановы, взаимоизменяются в зависимости от времени существования, различаются по характеру организационно-правового и структурного обеспечения, объему затрат на реализацию соответствующих функций и т. д. Наибольший интерес представляют основные системообразующие грани государства, определяющие его наиболее глубинные, сущностные характеристики. К их числу, безусловно, относится та грань российской (и любой) государственности, которая определяет его взаимодействие с народом, образовавшим данное государство. Эта грань государственности прежде всего дает представление о том, как устроена государственная власть в той или иной стране, насколько народ участвует в управлении, политике, принятии ключевых решений по основным вопросам государственной и общественной жизни, в какой мере демократичен существующий в стране политический режим. При гармоничном выстраивании отношений по линии «государство — власть — народ» речь может идти о народном государстве, народовластии, самоуправлении народа.

Важнейший аспект в понимании государства, образующий одну из его граней, связан с его взаимоотношениями с проживающими на его территориях этническими общностями — нациями, народностями, этническими и этнографическими группами. Эта проблема наиболее актуальна для России, на территории которой, как известно, проживают представители 170 народов. Еще одна важная грань любого, в том числе и российского, государства связана с характером его взаимоотношений с правом. Речь идет об ответе на главный вопрос: насколько само государство, прежде всего верховная власть, связано в своих действиях правом либо оно ставит себя выше им же принятых законов? Насколько принимаемые законы соответствуют началам справедливости, гуманизма? При положительном ответе на эти вопросы есть основания говорить о правовом государстве.

Наконец, существует еще одна чрезвычайно важная характеристика государства, воплощенная в такой его грани, которая отражает его взаимоотношения с человеком, личностью, коллективами людей. Суть этой проблемы состоит в том, какие условия создает государство для жизнедеятельности человека, гармоничного развития личности, какие обеспечивает предпосылки для ее достойного существования. Речь идет о социальном характере государства, его способности быть государством не для чиновника, а для конкретного человека.

Вполне очевидно, что выделение перечисленных (и иных) граней государства весьма условно, относительно. В реальной жизни они переплетены, взаимосвязаны и органично взаимодействуют. Одни и те же государственные органы, виды государственной деятельности одновременно могут быть направлены на раскрытие, реализацию нескольких качеств, граней государственности. Вместе с тем распознание, выделение различных граней, признаков, характеристик государства дает возможность не только продвинуться в исследовании природы современных государственно-правовых институтов и явлений, но и глубже и полнее оценить общее состояние развития российской государственности, перспективы и направления ее модернизации, роль отраслей национального законодательства в обеспечении таковой.

В ходе исследования этой сложной и комплексной проблемы российского государствоведения возникает ряд первоочередных вопросов: каков перечень наиболее значимых граней российской государственности? какие из этих граней государственности первичны, а какие — вторичны, производны от них? как эти грани между собой соотносятся, взаимодействуют? как в них выражено начало не только дифференциации, но и интеграции? можно ли говорить о них как о системе?

Некоторые ответы на эти вопросы можно найти в действующей Конституции РФ. Детальное изучение ее первой главы дает возможность определить довольно обширный перечень граней российской государственности, которые рассматриваются учеными-конституционалистами как основы конституционного строя102, основы общественного устройства государства103, система конституционных принципов104. Статья 1 Конституции говорит, что Россия является демократическим федеративным правовым государством с республиканской формой правления; ст. 2 характеризует Россию как государство, в котором человек, его права и свободы являются высшей ценностью; ст. 3 Конституции закрепляет народный суверенитет как принцип российского государства и регламентирует механизм народовластия; ст. 4 Основного закона устанавливает принцип государственного суверенитета России; ст. 5 Конституции определяет состав Российской Федерации, детализирует принцип федеративного устройства; в ст. 6 Конституции идет речь о таком признаке российской государственности, как гражданство; ст. 7 Конституции закрепляет социальный характер российского государства; ст. 8 и 9 Конституции ведут речь о едином экономическом пространстве России, свободном передвижении товаров, услуг и финансовых средств, поддержке конкуренции, свободе экономической деятельности, равной степени признания и защиты частной, государственной, муниципальной и иных форм собственности как принципах экономической системы государства, о роли земли и других природных ресурсов как об основе жизни и деятельности народов России; ст. 10 закрепляет принцип разделения властей на законодательную, исполнительную и судебную; ст. 11 Конституции определяет органы федерального и регионального уровней, осуществляющие государственную власть в России; ст. 12 устанавливает наличие местного самоуправления в России; ст. 13 учреждает признание в России принципа идеологического и политического многообразия; ст. 15 устанавливает верховенство Конституции и закона, а также приоритет общепризнанных принципов и норм международного права, конкретизируя принцип правового государства.

Приведенный перечень свидетельствует о том, что проблема граней, черт, признаков российской государственности является предметом рассмотрения не только науки общей теории государства и права, но и науки конституционного права и составляет основу такого раздела последней, как «Теория конституционного государства».

Легко заметить, что закрепленный к Конституции РФ 1993 г. перечень граней и признаков российской государственности неоднозначен по своему характеру, что справедливо привело к попыткам выделить основополагающие, родовые принципы, основы конституционного строя. Так В. В. Невинский, обобщая соответствующие конституционные нормы, в качестве основополагающих основ конституционного строя выделяет принципы: высшей ценности человека, его прав и свобод; демократического государства; федеративного государства; правового государства; республиканской формы правления; социального государства105. Соответствующий перечень, набор признаков российской государственности в целом можно признать достаточно полным, отражающим реальные и наиболее значимые грани нашего государства. При этом, безусловно, должны быть учтены изложенные соображения о необходимости гармоничного сочетания прав и свобод человека и гражданина с правами народа, нации и других социальных общностей и коллективов.

Использование категорий «конституционный строй», «основы конституционного строя», «конституционные принципы» дает возможность серьезно продвинуться в исследовании граней российской государственности. При этом, на наш взгляд, необходимо сделать ряд оговорок. Прежде всего, нельзя в полной мере согласиться с утверждением, что «конституционный строй — это форма (способ) организации государства, которая обеспечивает подчинение его праву и характеризует его как конституционное государство»106. Если вторая часть высказывания академика О. Е. Кутафина (о конституционном государстве) глубока и перспективна107, то при всей значимости роли государства в обществе вряд ли возможно весь конституционный строй свести к этому политическому институту, не заметить, что Конституция выступает как Основной закон не только государства, но и общества. В частности, в содержании гл. 1 речь идет об экономической системе, о политических партиях, других общественных объединениях, об идеологии, о местном самоуправлении и об иных негосударственных институтах, статус которых определяется Конституцией 1993 г.

Далее. Вряд ли можно согласиться и с тем, что конституционный строй — это лишь форма (или способ) организации государства108. Даже простое перечисление приведенных выше конституционных п

...