Гла­ва I. Н. Д. Сергеевский: служение Отечеству

Николай Дмитриевич Сергеевский 1 — выдающийся ученый-криминалист, педагог, государственный и общественный деятель — родился 24 сентября 1849 г. в Псковской губернии 2. Дворянин. В 1868 г. с золотой медалью закончил Псковскую гимназию. Юридическое образование получил в Санкт-Петербургском университете.

В 1872 г. был оставлен в университете в качестве магистранта. В это же время Сергеевский преподает еще в нескольких частных гимназиях С.-Петербурга. Его успехи в науке и педагогике не остались незамеченными. Молодого преподавателя назначают исполняющим обязанности доцента кафедры уголовного судопроизводства Демидовского юридического лицея (г. Ярославль). Вступительная лекция ученого об основных началах и формах уголовного процесса, прочитанная 14 ноября 1874 г., получила столь высокую оценку, что была опубликована во «Временнике Демидовского юридического лицея» 3.

В течение почти двух лет Сергеевский находился за границей: в Лейпциге, слушая лекции уже прославившегося к тому времени Биндинга, а затем в Граце (Австрия) — на занятиях у Варга.

21 апреля 1880 г. состоялась защита (диспут) магистерской диссертации «О значении причинной связи в уголовном праве» 4 Н. Д. Сергеевского. Официальными оппонентами были известные криминалисты — профессора Н. С. Таганцев и И. Я. Фойницкий. Профессор военно-юридической академии Н. А. Неклюдов выступил, как тогда говорили, в качестве частного оппонента 5. Больше всего замечаний высказал профессор И. Ф. Фойницкий. Он даже выразил сожаление, что на диспуте вынужден ограничиться кратким изложением своих возражений. Оппонент заявил, что ввиду важного значения книги «Приложение учения о причинной связи к мошенничеству» намерен впоследствии продолжить спор с магистрантом на страницах юридической печати 6.

Ученая степень магистра Сергеевскому была присуждена едино­гласно.

В дальнейшей судьбе молодого ученого большую роль сыграл профессор Н. А. Неклюдов. Благодаря его стараниям в 1882 г. он был приглашен адъюнкт-профессором кафедры уголовного права и судопроизводства Военно-юридической академии. Н. Д. Сергеевский почти одновременно стал преподавателем уголовного права в трех учебных заведениях.

Переезд в Санкт-Петербург по времени совпал с окончанием рассмотрения редакционной коллегией проекта Общей части Уголовного уложения, составленного Н. С. Таганцевым, и его рассылкой для ознакомления сенаторам, в судебные установления, прокуратуру, университеты, юридические общества и отдельным российским и иностранным специалистам. В этом шаге императора ученый увидел обращение к обществу принять участие фактически в составлении нового уголовного законодательства. Именно поэтому роли народных масс в законотворческой деятельности он посвятил свою вступительную лекцию в Санкт-Петербургском университете. Потом указанная лекция была напечатана в «Журнале гражданского и уголовного права» под названием «Современные задачи уголовного законодательства в России» 7.

В комиссию же он представил подробный анализ проекта Общей части Уголовного уложения — исключительный по своей ценности труд. Особое внимание в нем уделено существенным недостаткам проекта.

Участие Сергеевского в подготовке уголовного законодательства не ограничилось представлением указанных замечаний. Под его председательством редакционным комитетом Санкт-Петербургского юридического общества в 1884–1887 гг. были рассмотрены отделы о посягательствах личных и имущественных проекта Особенной части Уголовного уложения. Подготовленные документы (замечания, предложения и т. д.) представляют собой значительный труд объемом выше 400 страниц. Большая часть работы была выполнена лично Николаем Дмитриевичем.

Впоследствии проектом Уголовного уложения Сергеевский занимался уже в качестве статс-секретаря Государственного совета, управляющего отделом Свода Законов. На этот раз его задача сводилась к проблемам законодательной техники и кодификации, межотраслевых связей уголовного права.

Замечания отдела Свода Законов легли в основу работы особой комиссии под председательством Н. С. Таганцева, задачей которой было составление дополнительных узаконений к Уголовному уложению; в некоторой степени эти замечания были учтены при окончательном редактировании проекта уголовного закона.

С 1893 г. Сергеевский находится на государственной службе. 16 декабря 1893 г. был назначен помощником статс-секретаря Государственного совета, однако в этой должности пробыл совсем недолго. В июле 1894 г. его перевели в Министерство юстиции на должность члена консультации и одновременно назначили редактором журнала. В это же время Н. В. Муравьев привлекает его к участию и в другой поистине колоссальной программе — реформе судоустройства и судопроизводства.

После назначения В. К. Плеве министром-статс-секретарем Великого княжества Финляндского Николай Дмитриевич становится его ближайшим помощником и вскоре приобретает репутацию одного из лучших специалистов по «финляндскому вопросу». В немалой степени этому способствовала изданная им в 1902 г. работа «К вопросу о финляндской автономии и основных законах» 8.

Следует заметить, что Сергеевский принимал деятельное участие в работе ряда комиссий по Финляндии в качестве либо председателя, либо члена этих комиссий. Так, в 1899 г. он возглавил временную комиссию, учрежденную при Государственной канцелярии, задача которой состояла в составлении по финляндским законам сведений, необходимых при производстве дел в Государственном совете, а также в систематизации указанного законодательства в целом; в 1890 г. он член комиссии при финляндском статс-секретаре по пересмотру некоторых законоположений, касающихся финляндского управления; в 1891 г. — представитель Государственной канцелярии в комиссии при Главном управлении военно-учебных заведений по вопросу о преобразовании финляндского кадетского корпуса; в 1904 г. — член подготовительной комиссии (возглавлял ее сенатор профессор Н. С. Таганцев) по обсуждению предложений о разграничении общегосударственного и местного финляндского законодательства, выработанных комиссией Финляндского сената; в 1907 г. — член особого совещания, образованного под руководством председателя Совета министров П. А. Столыпина, по вопросам, касавшимся Великого княжества Финляндского, и др.

Параллельно с этим Николай Дмитриевич по поручению В. К. Плеве работал еще в двух комиссиях: по разработке мероприятий, обусловленных принятием нового Уголовного уложения, которую возглавлял министр юстиции, и по разработке «главных оснований согласования с новым уголовным уложением правил об уголовной подсудности установлений, образованных по закону от 29 июня 1889 г., а также наиболее целесообразной постановки дела отправления правосудия в волостных судах».

1904 год стал переломным в карьере Сергеевского как государственного чиновника — 7 октября 1904 г. он был назначен «к присутствованию в Правительствующем сенате». Будучи высококвалифицированным юристом, быстро вошел в курс дела, которое легло на его плечи как сенатора Второго департамента. С мая 1906 г. Николай Дмитриевич становится членом Государственного совета.

В это же время ученый возвращается к активной научно-ис­следовательской и литературной работе. В 1906 г. он публикует большие статьи «К учению о преступлениях религиозных» 9 и «Враг у ворот» 10; брошюру «Русский дух» 11; в 1907 г. — работу «Финляндское уголовное уложение» 12 и др.

Однако судьбе было угодно, чтобы жизнь Николай Дмитриевич закончил профессором высшего учебного заведения. В мае 1906 г. совет Императорского училища правоведения сам обратился к ученому с предложением возглавить кафедру уголовного права, которой в течение 40 лет руководил Н. С. Таганцев. Профессор принял это предложение и таким образом вновь стал преподавателем уголовного права. Кроме того, 7 февраля 1908 г. он был назначен членом совета училища, на которого возлагались обязанности по руководству и контролю преподавания и учебных занятий на старшем курсе (в трех последних классах училища, занимавшихся по программе, соответствовавшей программе юридического факультета), по сути дела — деканом факультета.

Способности Сергеевского как организатора высшей школы первым, вероятно, оценил министр народного просвещения граф И. Д. Делянов. Именно он обратил внимание на еще совсем молодого профессора, представившего весьма ценные замечания на проект нового университетского устава. В течение многих лет ученый был постоянным советником Министерства по вопросам университетского преподавания и членом образованной при министерстве комиссии по университетским делам.

Начиная с 1890 г., Сергеевский ежегодно направлялся председателем так называемой юридической испытательной комиссии (в современном звучании — председателем государственной аттестационной комиссии). Так, в 1890 и 1891 гг. он руководил экзаменами в Киеве, в 1892 г. — в Одессе, в 1893 и 1895 гг. — в Казани, в 1894 г. — в Москве. За ним твердо утвердилась репутация выдающегося профессора-администратора. Даже высказывалось предположение: если бы Сергеевский в 1893 г. не поступил на службу в Государственную канцелярию, то ему была бы предложена должность попечителя учебного округа или же какой-либо другой из высших административных постов.

К сожалению, все работы Николая Дмитриевича по организации образования в России оказались незавершенными. Вероятно, сказалась его загруженность на государственной службе. Однако и в таком виде его заметки представляют огромный интерес. Они дошли до нас во многом благодаря М. М. Боровитинову: с разрешения семьи он систематизировал и опубликовал наброски профессора уже после его смерти, а впервые озвучил их суть на чрезвычайном собрании Русского окраинного общества, посвященном памяти Сергеевского.

Первые заметки не имеют ни заголовка, ни даты. Можно предположить, что они написаны в 1899 или 1902 г. Другие материалы «менее обработанные, но значительно более обширные, под заглавием „Наша высшая школа“ относятся несомненно к 1908 г., так как в числе бывших министров народного просвещения упоминается П. М. Кауфман, остававшийся во главе этого министерства, как известно, до начала 1908 г.» 13.

В 1906 г. Сергеевский стал издавать «Библиотеку „Окраин России“» в качестве приложения к газете «Окраины России». Редактор-издатель считал необходимым знакомить читателя с юридическим положением окраин России в составе империи. «Библиотека» бесплатно рассылалась подписчикам «Окраин России».

Всего было осуществлено шесть выпусков. В первых двух из них опубликованы работы Сергеевского «Финляндский сеймовый устав» (вместе с текстом сеймового устава, законом о выборах и переходными правилами) и «Финляндское уголовное уложение» (вместе с текстом Уголовного уложения Великого княжества Финляндского, манифестом о введении его в действие и относящимися к Уложению узаконениями). В третьем выпуске «Библиотеки» напечатана статья профессора П. А. Кулаковского «Польский вопрос в прошлом и настоящем»; в четвертом выпуске — статьи профессора А. С. Будиловича «Может ли Россия отдать инородцам свои окраины» и Н. Н. Корево «Издание местных законов»; в пятом выпуске — конституционная хартия 1815 г. и некоторые другие акты бывшего Царства Польского (1814–1881 гг.); в шестом выпуске — запросы по финляндскому управлению в Государственной думе 1908 г.

Искренним стремлением помочь юристам-практикам проникнуты журнальные обзоры судебной практики и отчеты о наиболее громких судебных процессах, подготовленные Сергеевским. Для ученого это был тот самый материал, используя который он мог предметно указать на ошибки в правоприменительной деятельности, добиваясь принятия законных решений. В то же время комментарии, являясь научным трудом известного криминалиста, содержат в себе принципиально важные положения, обогащающие доктрину уголовного права, не потерявшие своего значения и в настоящее время. О том, с какой научной добросовестностью, скрупулезностью подходил к ним профессор, говорит хотя бы их объем — некоторые комментарии достигают 100 страниц журнального текста.

Сергеевский не ограничивался разработками теоретических проблем уголовного процесса; как уже говорилось, он достаточно серьезно интересовался судебно-следственной практикой, в частности, много внимания уделял вопросам, связанным с вещественными доказательствами, так как небезосновательно считал, что они «говорят очень много, но только тому, кто умеет с ними разговаривать, кто понимает их немую речь» 14.

Ученый задумал написать «законченное, систематическое исследование о пользовании разного рода доказательственными признаками в виде практического руководства для чинов полицейских, производящих розыск и дознание, для судебных следователей и судей» 15. С этой целью он начал собирать материал еще в начале своей научной карьеры. И в России, и за границей старался знакомиться с судебными следователями и чаще присутствовать при выполнении следственных действий, особенно при осмотрах места происшествия. За три-четыре года он собрал много материала, который, однако, долгое время оставался невостребованным. Только в 1907 г. по просьбе редакции журнала «Вестник полиции» Сергеевский подготовил семь очерков, напечатанных в 1907–1908 гг. под общим названием «Немые свидетели»: «Осмотр трупа»; «Лишние предметы»; «Два убийства с целью ограбления»; «Утопленница»; «Несообразность»; «Судебный следователь»; «Воры и воришки». Все они, написанные живым, образным языком, были хорошо встречены практическими работниками и высоко оценены непредвзятыми коллегами.

Очерки соединили в себе талант умелого, наблюдательного рассказчика и серьезного ученого, умевшего слагать штрихи в цельные картины, делать выводы и заключения из таких признаков, которые сами по себе, взятые в отдельности, ни о чем не говорят. При этом, как и всегда, профессор указывает на роль науки: «она должна собирать и разрабатывать те данные, которые добываются судебно-следственной практикой, должна следить за ней и извлекать руководство для будущего. Задача далеко не легкая: она требует внимательного наблюдения за отдельными случаями, требует массы судебного материала, притом материала по преимуществу отечественного, так как практика иностранная, ввиду особенностей житейской обстановки, не всегда дает пригодные указания. Выбирать типичные судебные случаи, указывать целесообразные следственные приемы, которые были употребляемы в них, отмечать сделанные ошибки, выяснять наиудобнейшие пути раскрытия истины — вот задача литературы в этом отношении» 16.

Сергеевский писал прекрасную прозу, публиковавшуюся в 1893–1894 гг. в «Книжках недели» под псевдонимом «Н. Д. Васильев» 17. Удалось разыскать два его произведения: рассказ «Портрет» 18 и восемь очерков, объединенных общим названием «Уже немногие» («Девятнадцатое февраля», «Помещица Алмазова», «Николай Василь­евич», «Адмирал Рыков», «Блаженные», «Господь простил», «Дикари» и «Полкан-богатырь») 19.

Очерки читаются с большим интересом. Автор пишет о своих героях с любовью, рассказывает о людях, «блюстителях преданий и верований», тепло и задушевно.

Литературное наследие Сергеевского невелико, но и оно свидетельствует о таланте ученого.

Николай Дмитриевич Сергеевский умер неожиданно для всех — в ночь с 11 на 12 сентября 1908 г., 59 лет от роду. Похоронен на Смоленском кладбище в Санкт-Петербурге, могила не сохранилась.

[2] В настоящее время и в Германии, и в Австрии уже выработаны проекты новых уголовных уложений.

[3] Мы употребляем выражение «определительные» нормы в общем смысле, охватывающем понятие и запрета, и приказа, не касаясь вовсе широкого энциклопедического вопроса о различии норм запретительных, дозволительных, повелительных и пр.

[4] Лист употребляет, собственно, выражение: гражданская и уголовная неправда (civiles und criminelles Unrecht); но это не соответствует его основной мысли и есть простая неточность языка.

[5] Вопрос о делении преступников на категории по их индивидуальным особенностям сюда не относится и будет рассмотрен ниже, по принадлежности.

[6] Ст. 1. Всякое нарушение закона, чрез которое посягается на неприкосновенность прав Власти Верховной и установленных ею властей, или же на права или безопасность общества или частных лиц, именуется преступлением. Ст. 2. Нарушение правил, предписанных для охранения определенных законами прав и общественной или же личной безопасности или пользы, именуется проступком.

[7] В истории уголовного законодательства замечается, однако, одно явление, которое, по крайней мере на первый взгляд, может показаться противоречащим этому началу: памятники уголовного законодательства говорят очень часто о специальных целях наказания, нередко о законе или чувстве справедливости, но никогда не высказывают прямо того положения, что уголовное правосудие может и должно существовать независимо от тех или других целей, к которым направляются отдельные карательные меры независимо и от закона справедливости в том или другом его представлении. Так, Уложение царя Алексея Михайловича постоянно выдвигает устрашение как цель всякого наказания — «чтобы на то смотря иным не повадно было так делати» (Уложение, Гл. III, 1, 9; Гл. VI, 4; Гл. X, 18; Гл. XXII, 26 и др.). Constitutio Criminalis Carolina 1532 года указывает на устрашение zu merer forcht andern, umb grosser forcht willen (Art. 130, 137); на исправление — zu buss und besserung (Art. 142); наконец, на чувство справедливости — aus lieb der Gerechtigkeit (Art. 104). Подобные же указания найдем мы во всех уголовных законодательствах до конца XVIII и даже начала XIX века. В новейшее время законодатель обыкновенно воздерживается от таких рассуждений, не имеющих характера предписаний или запретов; но если мы обратимся к мотивам уголовных законов, к законам, касающимся устройства мест заключения, и к судопроизводственным законам о порядке введения в действие новых уложений и уставов, то мы найдем в них те же речи о целях наказания: на континенте об исправлении, в Англии об устрашении. Положительное право, несомненно, признает целесообразность наказания, признавало ее и всегда будет признавать; но целесообразность эта касается, вне всякого сомнения, лишь организации отдельных карательных мер, но отнюдь не сущности уголовного правосудия, так как в противном случае законодателю пришлось бы отказаться от уголовного правосудия в тех случаях, когда цели недостижимы или преследование их излишне. Законодатель говорит о целях наказания как о вопросе практическом и умалчивает о сущности и об основании уголовного правосудия, так как это есть вопрос теоретический, разрешению законодателя не подлежащий. Что же касается до памятников древнейшей эпохи, то давно уже и многими замечено, что, чем старее источник, тем менее занимается он определением общепризнанного, само собой понятного, и тем более устремляется к определению частного, для данного времени необходимого.

[8] Возможны и другие группировки теорий наказания, построенные на ином признаке (заслуживают внимания группировки: Фойницкого, Учение о наказании, и Познышева, Основные вопросы учения о наказании). Однако мы придерживаемся старой группировки, господствующей в большинстве учебников, так как новые группировки не представляются нам имеющими какое-либо преимущество перед старой. Вообще трудно сводить сложные отвлеченные системы в родовые группы по одному какому-либо признаку, которого очень часто и не имели в виду сами авторы учений. Всякая группировка заключает в себе лишь относительную правильность (то есть с точки зрения излагателя), и во всякой могут быть найдены недостатки и непоследовательности).

[9] Во избежание недоразумений необходимо заметить, что в старой литературе к теориям, отвергающим право наказания, нередко относились все те теории, которые, не отрицая наказания, отрицали лишь те основы угодовного правосудия и уголовной ответственности, которые в данное время являлись общепринятыми и считались как бы бесспорными.

[10] Сверх всего этого наказание, ввиду возможности судебных ошибок, должно быть вознаградимо. Конечно, вознаградимость наказания может быть лишь относительная. Нельзя говорить о полном восстановлении in integrum, о полном уничтожении причиненных страданий. Совершившийся факт нельзя сделать не бывшим; дело заключается лишь в том, чтобы наказание было, по возможности, отменимо и чтобы хотя некоторые последствия его были вознаградимы тем или другим способом.

[11] Институт групповой ответственности получил весьма оригинальное и в высшей степени сложное объяснение в литературе уголовного права: создана была теория так называемой наказуемости юридических лиц как субъектов преступных деяний, — теория, которая придает институту групповой ответственности постоянное правовое основание и создает, таким образом, его принципиальную правомерность. Для построения своей теории авторы ее смешали ответственность уголовную, то есть наказание, с различными ограничениями имущественными или полицейскими, которые государство налагает, по соображениям общей пользы, на существующие в нем корпорации и учреждения, и даже с самым упразднением оных. Согласно сказанному в тексте, мы вовсе не можем допустить принципиальной правомерности какого бы то ни было распространения карательных мероприятий на лиц невиновных, в том числе и групповой ответственности. Наоборот, мы должны признать, что установление групповой ответственности в законе свидетельствует лишь о беспомощной слабости судебно-следственных сил в государстве и пренебрежении к личности человека как такового (вообще или в той сфере, в которой групповая ответственность установлена). Этими обстоятельствами исключительно обусловливается весь институт групповой ответственности в его историческом происхождении.

Громадное большинство современных криминалистов отвергают и в основах ее разбивают (по нашему мнению, совершенно правильно) эту теорию наказуемости юридических лиц. Однако, с своей стороны, они не дают никакого объяснения институту групповой ответственности, так что этот вековой институт, который всегда существовал и продолжает существовать в действующем праве, представляется у писателей как бы одной сплошной, непрерывной ошибкой в истории человечества — положение настолько несостоятельное, что в наши дни некоторые писатели снова возвращаются к этой всеми отвергнутой и много лет потерявшей авторитет теории. Такими новейшими защитниками теории наказуемости, если не всех юридических лиц вообще, то, по крайней мере, корпораций, являются: Liszt, Lehrbuch; Gierke, Die Genossenschaftstheorie und die deutsche Rechtssprechung; Felix Dahn, Die Vernunft im Recht; Mestre, Les personnes morales et le probleme de leur responsabilite penale; Prins, Science penale et droit positif. Возражения, приводимые обыкновенно представителями communis opinio против наказуемости юридических лиц см. Таганцев, Курс I, Лекции. К этим возражениям мы можем, с своей стороны, присоединить следующее: допустив уголовную ответственность юридического лица, мы неизбежно встречаемся с вопросами о признаках и условиях вменения, о применении к юридическому лицу понятий умысла и неосторожности, об обстоятельствах, определяющих меру ответственности и т. д. Очевидно, что вопросы эти, если и могут быть разрешены по отношению к юридическому лицу, то во всяком случае, разрешены совершенно иначе, чем они разрешаются уголовным правом. Затем, точно так же очевидно, что те преступные деяния, которые возможно было бы вменять в вину юридическому лицу как таковому (а не его представителям как физическим лицам), не будут иметь ничего общего с теми преступными деяниями, которые определяются в уголовных уложениях. Наконец, кроме имущественных взысканий и ограничения прав, ни одно наказание к юридическому лицу неприменимо. — Не ясно ли, что мы имеем здесь дело не с уголовным правосудием, а с мерами полицейскими или политическими? Если бы мы по той или другой причине и пожелали называть правила об этих мерах уголовным правом, то это было бы совсем другое уголовное право, с другим содержанием, построенное на других началах.

[12] Исправление проф. Фойницкий определяет, как только воздействие на личность, которое состоит «в превращении негодного члена общежития в годного, полезного для общества, стараясь укоренить в нем как эгоистические и альтруистические мотивы, необходимые для правильной гражданской жизни, так и привычки честного труда». Иное содержание исправления дает Лист: к исправлению он относит Einpflanzug und Kräftigung altruistischer Motive; к устрашению — Einpflanzung und Kräftigung egoistischer Motive.

[13] Первые шаги по правильному пути сделал Bar, Grundlagen des Strafrechts, и Binding, Das Problem der Strafe и Grundriss zu Vorlesungen. Вполне присоединяется к нашей программе Тальберг, К вопросу о наказании, Журн. гр. и угол, права, 1884. V. Также Филиппов, О наказании по законодательству Петра Великого, и Белогриц-Котляревский, Учебник уголовного права. — Таганцев, Русское уголовное право, с совершенной законченностью отделяет вопрос о сущности наказания в целом от вопроса о содержании карательных мер и признает: безусловную необходимость карательной деятельности в качестве правоохранительной в государстве; момент осуждения и порицания; изменчивость наказания по содержанию и его специальных целей. Весьма близко к основным положениям изложенного в тексте учения подходит Петражицкий, Предисловие и введение в науку политики права. Киевские унив. известия, 1896 г. № 8, стр. XVI — XVIII. В отдельности начало изменчивости наказания, его целей и содержания принимается Кистяковским, Schütze, в особенности Merkel, Ueber den Zussammenhang zwischen der Entwickelung des Strafrechts und der Gesammtentwickelung der Völker: начало осуждения и порицания как силы, утверждающей авторитет закона. — Tarde, La philosophie реnale; Lammasch, Zwecke und Mlttel der Strafe (Zeitschr. f. d. gesammte Strafrechtswissenschaft, B. IX. 1889); Merkel, 1.

[14] Так в тексте. — Прим. ред.

[15] Возбуждаются два вопроса: во-первых, представляет ли собой Указ 30 сентября 1754 года такой законодательный акт, которым смертная казнь формально отменяется, или он заключает в себе лишь распоряжение о временном приостановлении и замене смертной казни другими наказаниями, впредь до общего законодательного определения. Во-вторых, действительно ли сия отмена (или временная замена) смертной казни касалась лишь тех смертных приговоров, апробация которых в прежнее время принадлежала местному начальству. Ближайшее рассмотрение относящихся к этому делу законодательных памятников доказывает нам, что Указ 30 сентября 1754 года по буквальному своему смыслу говорит только о временной замене и действительно может быть понимаем как не охватывающий собой всех преступлений. Но выраженная в резолюции 29 марта 1753 года воля императрицы Елизаветы Петровны несомненно была направлена к полной отмене смертной казни и за все преступления. См. об этом Сергеевский. Смертная казнь при императрице Елизавете Петровне. Журн. гр. и уг. пр. 1890 г., I.

[16] Взамен смертной казни несовершеннолетние от 10 до 14 лет помещаются в исправительно-воспитательные заведения или в особые помещения при тюрьмах или арестных домах; несовершеннолнтние от 14 до 17 лет подвергаются тюремному заключению на срок от 8 до 12 лет; несовершеннолетние от 17 до 21 года и женщины присуждаются к бессрочной каторге, а достигшие 0 лет как мужчины, так и женщины ссылаются на поселение.

[17] По законам военного времени, кроме государственных и чисто воинских преступлений (разд. III Воин. уст. нак.), подлежат смертной казни следующие общие преступления: убийство, изнасилование, разбой, грабеж, поджог и потопление (ст. 279 Воин. уст. нак.), умышленное истребление телеграфов, водопроводов, железных дорог, мостов, плотин, переправ и других средств сообщения, а также военных снарядов, предметов и вещей, принадлежащих к средствам защиты или продовольствия (ст. 270 Воин. уст. нак.).

[18] Сроки надзора полиции см. ниже «Полицейский надзор».

[19] Однородным ограничениям места жительства подвергаются и освобожденные от поселения как последствия каторги или как самостоятельного наказания.

[20] Многие из современных криминалистов, усматривающие идеал карательных мероприятий в тюремном заключении, высказываются решительно против ссылки, даже в таком ограниченном ее применении. Практические трудности рациональной организации изображаются ими в качестве безусловно непреодолимых. Мы можем лишь по этому поводу заметить, что и организация всех исправительных мероприятий сопряжена с величайшими трудностями; что ничем еще не доказано, которое из двух наказаний, тюрьма или ссылка, при равной затрате сил и средств на их организацию, будет заключать в себе большее количество непреодолимых трудностей. Противники ссылки говорят нередко, что защитники ее витают будто бы на высотах отвлеченных понятий, между тем как на почве реальной и практической все преимущества лежат на стороне тюремного заключения. «Если, — говорят они, — раcсматривать ссылку только со стороны отвлеченной, то систему ее можно себе представить и логически построить в формах, несравненно более совершенных, несравненно стоящих ближе к любому карательному идеалу, чем насколько к тому способна даже система тюремного заключения» (Фойницкий. Ссылка на Западе); но «при соприкосновении с действительностью» ссылка превращается «в меру», негодную как кара, безнравственную как способ колонизации, противоречащую задачам исправления и существу судебной деятельности, не дающую обещанной безопасности метрополии, с полным разрушением ее в колонии, и в высшей степени дорого стоющую». Мы, со своей стороны, скажем, что при желании можно найти такие же недостатки во всяком наказании и к каждому применить подобные же эпитеты. Мы думаем, что ни одно наказание, само по себе взятое, будучи насилием над личностью, причинением боли и страданий, не заключает в себе ничего прекрасного: в каждом наказании есть масса дурных сторон, и вся задача законодателя заключается лишь в том, чтобы, сообразно условиям места и времени, из двух зол взять меньшее, взвесив все выгоды и невыгоды каждого мероприятия.

[21] Каторга — гребное судно. Первая мысль об употреблении преступников в работу для гребли на каторгах возникла еще в 1668 году.

[22] Каторжные первого разряда по истечении трех лет, каторжные второго разряда — по прошествии двух лет, а третьего разряда по истечении одного года пребывания в отряде исправляющихся (ст. 100 Уст. ссыльн.).

[23] По ст. 211 за прервание с обдуманным намерением богослужения побоями или иными насильственными действиями против священнослужителей; по ст. 260 за учинение с увеличивающими вину обстоятельствами важнейших государственных преступлений против иностранных государств; по ст. 325 за вступление без дозволения в иностранную службу или иностранное подданство; по ст. 1504 за окончившийся смертью поединок с условием биться насмерть.

[24] Кроме столиц и столичных губерний, бывшие каторжники лишены навсегда права постоянного жительства и в той губернии, в которой они совершили преступление.

[25] Независимо от той или другой господствующей в данном государстве системы заключения, и в большинстве случаев комбинируя их, современные иностранные законодательства знают несколько видов заключения, различных по тяжести. Так, во Франции имеются: каторжные работы (travaux forces) без срока или на срок от 5 до 20 лет; исправительный дом (reclusion) от 5 до 10 лет; заточение, соответствующее нашей крепости (detention) от 5 до 20 лет; тюрьма (emprisonnement correctionel) от 6 дней до 5 лет и арест (emprisonnement de police) от 1 до 5 дней. В Германии имеется каторга (Zuchthaus) от 1 года до 15 лет; заточение (Festungshaft) без срока и от 1 дня до 15 лет; тюрьма (Gef'ängniss) от 1 дня до 5 лет и арест (Haft) от 1 дня до 6 недель. В Италии существует 6 eссрочная каторга (ergastolo); исправительный дом (reclusione) от 3 до 24 лет; заточение (detenzione) также от 3 до 24 лет и арест от 1 дня до 2 лет.

[26] На основании ст. 317 Уст. содерж. страж. (изд. 1890 г.) присужденным в исправ. арест. отделения 10 месяцев пребывания в отряде исправляющихся считалось за 1 год, т. е. наказание сокращалось на 1/6. Статья эта с изданием закона об условном досрочном освобождении отменена.

[27] Действующие правила об условном доорочном освобождении по продолжению к Св. Зак. 1909 г. введены в Устав о содерж. под стражей, в котором составили особую девятую главу (ст. 416–439).

[28] Подробнее о старых западно-европейских тюрьмах см. Кистяковский, Учебник, также Палюмбецкий, Джон Говард и состояние тюрем в Европе в XVIII в., Юрид. Зап., т. V. — О русских тюрьмах см. Сергеевский, Наказание в русском праве XVII века.

[29] За дуэль сроки заключения в крепости не соответствуют степеням сего наказания, установленным в 34 и 35 ст. Улож. наказ., и доходят до 10 лет.

[30] Это число исправительных приютов и колоний весьма незначительно. Как видно из отчетов Главн. тюр. управления, лишь около 20 % общего количества несовершеннолетних арестантов могут быть размещены в этих заведениях.

[31] В литературе (Gross, Ueber die Ehrenfolgen) высказывается даже мнение, не лишенное основательности, что вообще и всегда определение о лишении прав должно исходить не от суда уголовного, а от тех властей и учреждений, от которых исходит дарование гражданину прав, должностей, привилегий, или от тех корпораций, к которым виновные принадлежат, так как только эти учреждения могут быть компетентными решителями вопроса о необходимости лишения прав в каждом отдельном случае.

[32] Сверх того, русское право знало особое, не определенное в законе наказание, относящееся к категории правопоражений, в состав которого входило упомянутое в тексте «отнятие чести»; это — «опала», налагавшаяся, по усмотрению государя, на должностных лиц. Сколько-нибудь точных указаний для ближайшего определения такой опалы по содержанию мы в памятниках не находим. По объяснению Татищева (Судебник), «опала есть гнев Государев, что по достоинствам людей и преступлений различествовало: яко 1) знатному не велят ко дворцу ездить; 2) не велят со двора съезжать, и сиe как скоро кому объявят, обыкновенно черное платье надевали; 3) в деревне жить; 4) писали по городу в дворяне, отняв чины; 5) кинути в тюрьму».

[33] Наш закон, впрочем, по прямому своему смыслу не относит поражение прав семейственных и поражение прав имущественных к составу лишения всех прав состояния, а называет их последствиями осуждения в каторжную работу на поселение, — см. статьи 25 и 26. Это очень важно для тех случаев, когда лишение всех прав состояния назначается без осуждения в каторжную работу или на поселение. Таковы случаи, предусмотренные в ст. 325 и 326 Уложения о наказаниях.

[34] Для дворян, священнослужителей, монашествующих и вообще лиц духовного звания, почетных граждан и купцов (для последних лишь при присуждении их к исправит. дому).

[35] См. Delaquis, Materialen zur Lehre von der Rehabilitation, 1905; его же, Die Rehabilitation Verurteilter, 1906 г.

[36] Прим. 3 к ст. 1032 Уст. Уг. Суд. по прод. 1906 г. и прим. 2 к ст. 200 Уст. Уг. Суд. по прод. 1909 г.

[37] Конфискация общая указывалась в ныне отмененной ст. 255 Улож. наказ., предусматривавшей участие в бунте, измене или заговоре против верховной власти.

[38] Выражение «состав преступного деяния» чуждо русскому уху; оно странно звучит для нас; оно вошло в русский язык с половины XIX столетия и есть перевод немецкого слова Thatbestand. В русской и новой немецкой литературе употребляется еще другой, латинский, термин, corpus delicti, для обозначения того же понятия состава преступного деяния. В литературе часто выражение corpus delicti употребляется и как термин процессуальный, обозначая собой и те результаты или те следы, которые оставило по себе преступное деяние, другими словами, те внешние изменения в реальном мире, которые производятся преступным деянием; так, например, труп убитого человека, рана, поврежденный замок, книга противозаконного содержания, оскорбительное письмо — все это есть corpus delicti. В старой немецкой литературе выражение corpus delicti употреблялось даже исключительно в этом последнем, процессуальном, смысле. В современной же терминологии выражение corpus delicti, когда идет речь о вопросах материального права, означает состав преступного деяния, Thatbestand; в применении к судопроизводству — внешние следы преступного деяния.

[39] Настоящая конструкция вменяемости примыкает к тому направлению в науке уголовного права, представителем которого в русской литературе является проф. Таганцев, подробно изложивший свое учение в Курсе русского уголовного права, т. I. Данное нами в тексте определение вменяемости и ее элементов представляет собой, по нашему мнению, не что иное, как краткий обобщенный вывод из учения проф. Таганцева, которое построено на представлении о закономерности человеческих действий вообще, то есть о подчинении человеческой деятельности закону достаточной причины. Направление это обосновано еще Фейербахом в начале XIX столетия. В своем учебнике условием ответственности он признает такое состояние лица, при котором действующий «mit dem Verbrechen und deren bürgerlichen Strafbarkeit bekannt, in einem Zustande sich befunden hat, wo er seinem Willen dem Strafgesetze gemäss bestimmen konnte» (Feuerbach, Lehrbuch des gemeinen peinlichen Rechts, § 85, no изданию 1847 года). Отсюда прямо вытекает, что элементами вменяемости как способности лица быть ответственным Фейербах признает: способность сознавать совершаемое преступное деяние и его противозаконность и способность направлять свою волю (деятельность) согласно с законом. (См. также о воззрении Фейербаха: Mittermaier, в примечаниях к учебнику Фейербаха; Druskowitch, Wie ist Verantwortung und Zurechnung ohne Annahme der Willensfreiheit möglich? G. Glaser, Zurechnungsfähigkeit, Willensfreiheit, Gewissen und Strafe). Ближайшая по времени к великому юристу литература его отечества не воспользовалась, однако, выдвинутыми им началами; немецкая наука продолжала и после Фейербаха вращаться в сфере тех же двух крайних противоположений, которые сложились раньше Фейербаха и имели совершенно другие отправные точки, именно, между теориями свободной воли и теорией детерминистической (см. об этом ниже). Миттермайер отлично понял центр тяжести учения Фейербаха — устранение всего вопроса о свободной воле из учения об уголовной вменяемости, — но высказался прямо против такого устранения. Действительным реформатором учения о вменяемости является Таганцев. Он первый после Фейербаха стал на новую точку зрения. Учение Фейербаха в сущности заключало в себе только намек или указание на новую конструкцию, но не точную ее формулировку, чем отчасти и объясняется бесследность его в немецкой литературе; Таганцев не только развил свое учение в подробностях, но и отчетливо противопоставил его другим теориям, присоединив глубокую критику этих последних, которой мы и следуем в дальнейшем изложении текста. Только после Таганцева поднялась немецкая литература и приняла то наследие, которое оставил ей Фейербах. Hrehorowicz, Janka, Merkel, Bänger (см. о них Таганцев, Лекции, II), G. Glaser, а в наши дни и многие другие становятся на сторону направления Фейербаха – Таганцева и, сами того не зная, нередко почти повторяют слова последнего.

Все писатели этого направления отчетливо выдвигают на первый план то основное положение, которое высказано нами в тексте, именно, положение о зависимости круга лиц вменяемых (а следовательно, и элементов вменяемости) от задач и целей наказания. На этой почве писатели расходятся между собой в частностях своих учений, на этой же почве они критикуют друг друга. Такой специальной критике поддаются, впрочем, учения не всех писателей этого направления, так как некоторые из них, высказавшись по вопросу о вменяемости, не выставляют, однако, законченных учений о задачах карательной деятельности.

[40] Таганцев говорит: свобода воли, как ее понимают защитники этой теории, есть «дух человеческий, проявляющийся в его воле, который имеет способность дать такое определение своей деятельности, которое не зависит ни от каких предыдущих, или, как говорят гегельянцы, имеет способность поставить содержание своей воли независимо от всех возможных определений, представляющихся в данном случае, — способность делать свободный выбор между ними, так что, подпадая даже под господство страсти, увлечения, дух человеческий подчиняется им самопроизвольно, в силу свободной решимости» (Курс 1). То же самое, в коротких словах, мы находим у Йоха: свобода воли есть «способность делать что-либо без всяких возбужденных извне представлений» (Joch, Die Belohnung und Strafe nach türkischen Gesetzen). Шольтен говорит: «под свободной волей разумеют возможность в данную определенную минуту жизни хотеть или не хотеть чего-либо, что кажется возможным нашему разумению. Свободную волю понимают в том смысле, что человек желает чего-нибудь, не будучи к тому определяем какой бы то ни было причиной или мотивом; словом — желает единственно потому, что он желает. Решимость хотеть или не хотеть чего-либо находит, такам образом, свое последнее основание в воле» (Schölten, Der freie Wille). Кант определяет свободу воли, как «такую причинность, когда причина не бывает определена предшествующей по необходимым законам, то есть, как безусловную самодеятельность или возможность начинать собой ряд явлений, в дальнейшем своем течении совершающихся по законам природы» (Критика чистого разума, пер. Владиславлева). Сеченов о свободе воли говорит: «выбор направления к действию… приписывается воле как верховной инстанции, стоящей вне арены борющихся побуждений и потому в сущности свободной» («Вестник Европы», 1881, кн. I). Коркунов: свободная воля, «являясь причиной других явлений, сама не имеет причины» (Лекции).

[41] «Если бы воля, — говорит по этому поводу Binding (Normen II), — действительно стояла совершенно свободная и независимая от мотивов между представлениями деятельности в одном направлении, деятельности в другом направлении и недеятельности, то она сама из себя не могла бы придти к решению. Относительно этих представлений она должна была бы остаться безразличной; ничто не могло бы привлечь ее к одному из них и оттолкнуть от другого; все, что оказалось бы привлекающим или отталкивающим, имело бы, очевидно, значение мотива и, таким образом, уничтожало бы свободу воли. Свободная воля поэтому должна была бы всегда пребывать в колебании между этими тремя представлениями. Человеческая свобода совпадала бы при этом условии с нерешимостью и вследствие этого с бездеятельностью. Если же мы примем, что свободная воля, невзирая на свою неподчиненность мотивам, все-таки приходит к решениям и к действиям, то нам останется признать единственную силу, которая может направить волю к тому иди другому представлению; сила эта есть противоположность безусловной необходимости, именно безусловно независимое ни от каких причин, то есть абсолютный случай. Таким образом, в области действий и явлений абсолютная свобода и чистая случайность тождественны». Справедливо поэтому называет Schоlten (Der freie Wille) теорию свободной воли «учением о господстве случая в этической области». «Естественная картина свободной воли, — говорит Schopenhauer (Die Grundprobleme der Ethik), — есть весы без гирь; как коромысло весов не может придти само собой в движение, так точно и свободная воля не может произвести действие из самой себя, так как из ничего и будет ничего — aus Nichts Nichts wird».

[42] В настоящем отделе, посвященном вопросу о невменяемости, мы будем говорить о малолетнем возрасте лишь настолько, насколько дело касается невменяемости. В литературе обыкновенно учение о возрасте как причине невменяемости, излагается совместно с учением о смягчении и замене наказаний для малолетних. Не находя правильным такое соединение в системе учебника, мы излагаем правила о смягчении и замене наказаний для малолетних в других отделах по принадлежности.

[43] Подробнее о смягчении и замене наказаний для несовершеннолетних см. ниже в отделе IV гл. II определение размеров наказания.

[44] Статья 365 тома X Св. Зак. называет безумными не имеющих здравого рассудка с самого младен­чес­тва.

[45] Как можно вывести из содержания ст. 420 п. 1 Угол. Улож. 1903 г., с точки зрения последнего, объем дисциплинарной власти родителей и других лиц, имеющих надзор за несовершеннолетним, ограничен правом причинения легких телесных повреждений (ст. 469) и насилия над личностью (ст. 475), не переходящих, однако, в жестокое обращение.

[46] Во избежание недоразумений необходимо заметить, что к случаям этого рода не может быть относимо употребление собственного имущества в качестве средства или орудия для совершения преступного деяния. Совершенно очевидно, что то обстоятельство, что убийца стреляет из своего собственного ружья, не имеет никакого значения и т. п.

[47] Преступного деяния под названием «изнасилование» в Угол. Улож. 22 марта 1903 года не имеется, поэтому употребление этого термина в ст. 459 и 473, в качестве nomen juris, неправильно. Лишь руководствуясь прежней нашей терминологией, мы можем умозаключить, что под «изнасилованием» разумеются деяния, предусмотренные в пунктах 3 и 4 третьей части ст. 516 и пунктах 2 и 3 ст. 622 Угол. Улож.

[48] Эти признаки субъективной виновности, с точки зрения господствующей теории, определяют лишь вину умышленную и недостаточны для определения вины неосторожной, требующей только возможности сознания свойства совершаемого и возможности предвидения последствий.

[49] В новейшей литературе отношение к признаку предумышленности как основанию квалификации вины становится все более отрицательным.

[50] Таганцев. Лекции, II: «виновный мог предвидеть, что из его действия произойдет вред правоохраненному интересу, но не оказал надлежащей заботливости; вред произошел, а потому он и отвечает за него в уголовном порядке». «Признаком неумышленных, но вменяемых деяний ставится возможность сознания и возможность хотения» (субъективная). Bruck. Zur Lehre von Fahrlässigkeit; «Das Wollen bleibt ein fehlerhaftes und, falls der kulpos Handelnde seiner Kapacität nach die richtige Vorstellung und das Bewusstsein der Rechtswidrigkeit seines Verhaltens zu erzeugen im Stande war, ein schuldhaftes». Такие же формулы мы находим у большинства писателей, старых и новых.

[51] Вполне соглашается с нами и в тех же самых словах делает то же возражение против господствующей конструкции Колоколов, К учению о покушении.

[52] Эта конструкция вменения за неосторожность, а равно и приведенные выше возражения против господствующей теории были нами изложены еще в 1880 году (Журнал гр. и уг. права, 1880, 3, Заметки), затем повторены в статье «Общая часть Уголовного Уложения по Проекту редакционной коммиссии» (Журнал гр. и угол. права. 1883. 9). Основы этого учения принадлежат Штюбелю (Stübel, Ueber gefährliehe Handlungen. N. Ar. d. crim. R. VIII. 1826); критика его, с точки зрения господствующей теории, см. Таганцев, Лекции; Русск. угол. право, I.

[53] См. по этому поводу прекрасный анализ признака вероятности последствий: v. Kries, Wahrscheinlichkeit und Möglichkeit im Strafrechte. Z. f. d. gesamm. Strafrechtswiss. IX (1889), 465.

[54] Ввиду учебных целей настоящего издания и здесь, и во всем дальнейшем изложении мы будем исходить от господствующей конструкции culpa, принятой законодательством, дабы не осложнить и не затруднить изучения ряда практических вопросов внесением собственного учения, хотя и считаемого нами правильным, но вовсе не признанного еще в литературе.

[55] Высказываясь, таким образом, за разумное, сообразно указанному моменту, ограничение крайней необходимости как основание безнаказанности, мы, конечно, вовсе не исходим от того представления, что нравственная доблесть в народе может поддерживаться и укрепляться наказаниями (такой вывод, однако, сделан в литературе из наших слов: см. Таганцев, Лекции, II). Наоборот, не подлежит никакому сомнению, что эта сила народного духа созидается всей совокупностью условий народной и государственной жизни, а не карательными мероприятиями. Говоря об отношениях крайней необходимости к гражданской доблести населения, мы имеем в виду лишь выяснить и установить необходимую зависимость института от этого этического момента.

[56] Такой взгляд на взаимные отношения приготовления и покушения, высказанные нами в 1883 году (Общ. ч. Уголовн. Улож. по проекту), хотя и вызвал возражения в русской литературе, а именно со стороны Таганцева, Лекции, II (впрочем, связь приводимых им примеров с нашей конструкцией представляется нам неясной), но нашел поддержку и в литературе немецкой. Liszt, Lehrbuch, изд. 1884, изменяя свой прежний взгляд на этот вопрос, отказывается от разделения предварительной деятельности (или покушения в обширном смысле) на две части, приготовление и покушение. Он говорит: «признавая отдаленное покушение (die entfernteren Versuchshandlungen) ненаказуемым, мы можем, ради простоты терминологии, назвать его приготовлением и в качестве ненаказуемого противопоставить наказуемому, ближайшему покушению в тесном смысле. Однако законодательство, вместо того, чтобы предоставить суду подведение обсуждаемых конкретных действий под ту или другую категорию, что было бы наиболее целесообразным, взяло на себя проведение этой границы раз навсегда по примеру французского права. В результате мы получили воображаемое (scheinbare) определение покушения… как начало исполнения», commencement d’execution. «Aber dieser Begriff, — заключает Лист, — selbst ist ein relativer, welcher juristischer Fassung spottet». Нельзя не заметить сверх того, что сопоставление и последовательное проведение положений, высказываемых многими представителями субъективной теории (см. далее), приводит в сущности, в конце концов, не к чему иному, как к такому же отрицанию всяких определенных границ между покушением и приготовлением.

[57] Литературная судьба вопроса о неосторожном соучастии в высшей степепи интересна: старые криминалисты (см. указание у Köstlin, System, также Сергеевский, О знач. прич. связи, I) находили возможным прилагать понятие соучастия к деяниям неосторожным. Затем, communis opinio, руководствуясь во взгляде на соучастие фикцией общей воли, признает единогласно, что понятие соучастия к culpa не прилагается. В новейшее время, с развитием учения о причинной связи, опять выдвигается мнение, что понятие соучастия одинаково прилагается к обеим формам виновности, dolus и culpa. Так, Langenbeck, Lehre v. d. Theilnahme, устанавливает и рассматривает случаи неосторожного соучастия. Wächter, Die Busse bei Beleidigungen und Körperverletzungen, признает неосторожное соучастие без всяких ограничений. Ortman, Ueber die Fictionen der Ursachlichkeit (Gerichtssaal. 1876. XXVII), прилагает понятие соучастия к области luxuria. Schütze, Nothwendige Theilnahme, называет то положение доктрины, которое не допускает и речи о соучастии в применении к неосторожным деяниям, den ebenso kahlen, wie kalten Satz. Впрочем, Schütze и всю литературу соучастия до последнего времени сравнивает с Авгиевыми конюшнями. Meyer, Hälschner, Liszt точно так же признают неосторожное соучастие, указывая только, что по Германскому Уложению правила о соучастии к неосторожному совершению не прилагаются; в нашей литературке — Колоколов, Соучастие. Contra — Таганцев, Лекции, II. По поводу возражений Таганцева заметим, что никто из представителей учения о неосторожном соучастии не предлагает наказывать неосторожного соучастника как за умышленное совершение в тех случаях, когда другой соучастник действует умышленно; наоборот, все писатели этого направления придерживаются того правила, что автор неосторожной деятельности и ответствует за неосторожность, а автор умышленной деятельности — за умышленное выполнение. Совершенно другой вопрос — когда фактически возможно такое соучастие, то есть такое отношение одного лица в деятельности другого, которое обосновывало бы собой соучастие, сложенное из неосторожной и умышленной деятельности? Этот вопрос есть чисто практический и может быть разрешен на почве анализа условий, определяющих предвидение одним лицом преступной деятельности другого или возможность такого предвидения. См. по этому поводу: Сергеевский, О значении прич. связи, I, стр. 76 сл. Ср. Таганцев, стр. 871, примечание.

[58] Это смешение указано, и соответствующее расчленение понятий — о пространстве действия закона и об объеме судебной власти — сделано Коркуновым. Опыт конструкции международного уголовного права. Журн. гр. и уг. права, 1889, I.

[59] Россией были заключены конвенции о выдаче преступников с Австрией, Баварией, Бельгией, Великобританией, Гессеном, Данией, Испанией, Италией, Люксембургом, Монако, Нидерландами, Португалией, Пруссией, Северной Америкой, Швейцарией и Японией. Кроме того, выдача за некоторые преступления установлена подписанной Россией Международной конвенцией о пресечении торга женщинами.

[60] Приведем несколько примеров: статья 1461 Уложения говорит: «Кто без ведома и согласия беременной женщины произведет изгнание плода ее». Статья 1462 говорит: «Кто с ведома и по согласию самой беременной женщины»… Закон, как видим, различает две формы вытравления плода: с ведома и согласия беременной женщины и без ведома и согласия. Представим себе такой случай: совершается изгнание плода с ведома беременной женщины, но без согласия, например, насильственно. По буквальному смыслу этот случай не подойдет ни под одну из указанных статей. Но не мог же, однако, законодатель желать оставить такой случай безнаказанным; необходимо, следовательно, расширить слова закона. Нетрудно видеть, что знание или незнание самой беременной не имеют значения, а имеет значение лишь признак «согласия» или несогласия; а посему слова: «с ведома» и «без ведома» могут быть выпущены. Остается признак действительно существенный — «с согласия» или без оного. Таким образом, изгнание плода с ведома, но без согласия беременной женщины должно быть подводимо под 1461 статью.

Статья 1460 в последней ее части говорит: «мать, волнуемая стыдом или страхом, только скрыла его тело». Здесь под словом «скрыла» законодатель разумеет не только скрытие в тесномь смысле, но и уничтожение или истребление тела.

Статьи 178, 179 Мир. Уст. говорят о присвоении «найденных вещей», о необьявлении в срок о «найденных вещах». Законодатель имеет здесь в виду не только вещи, найденные в тесном смысле, но вообще все вещи, случайно попавшие в обладание присвоившего их, — занесенные водой, ветром, забежавших животных и т. д.

[61] Статья 1460 Уложения говорит: «Женщина, которая хотя и не умертвит незаконнорожденного своего младенца»… По связи статьи 1460 со статьей 1451 в системе Уложения, мы должны признак объекта, выраженный в статье 1451, перенести и в статью 1460, именно: «при самом рождении».

Статья 10 Уложения, по буквальному своему значению, дает возможность предполагать, что для признания известного умышленного преступного деяния оконченным достаточно возникновения какого бы то ни было зла, хотя бы вовсе не того, которое было умышлеио. Действительный, более тесный смысл этой статьи может быть установлен из противоположения ее с статьей 10 части 1, т. XV Св. Зак. 1832 года: «преступление почитается совершившимся, когда оное по предположенному замыслу с предположенным вредом исполнено». Правильно ставит вопрос Проект 1844 года в статье 13: «преступление тогда лишь признается совершившимся, когда учиненное виновным деяние имеет все свойства, то преступление составляющие». Другими словами, когда выполнен законный состав преступного деяния.

Статья 110 Уложения в последней своей части определяет за casus внушение, что противоречит статье 5, на основании которой casus вовсе не наказуем. Между тем определение статьи 110, посредством исторического толкования, возводится culpa levissima. Сообразно этому мы можем дать этой статье стеснительное толкование, ограничив ее применение теми лишь случаями, которые соответствуют понятию culpa levissima, то есть когда последствия были трудно предвидимы, когда почти никак нельзя было предвидеть.

[62] Вне этих случаев зачета предварительного заключения срок наказания для содержащихся под стражей начинает течь со времени вступления приговора в законную силу.

Особое правило зачета отбытого наказания (по ст. 61 Угол. Улож.) см. ниже «Совокупность».

[63] Для приговоренных к каторжным работам или поселению — 10 лет; для присужденных к исправительным арестантским отделениям — 8 лет; для приговоренных к тюрьме с ограничением в правах или к крепости — 5 лет; для приговоренных к тюрьме за кражу, мошенничество или присвоение и для лиц привилегированных сословий, присужденных к тюрьме с лишением всех особенных прав по примечанию к пункту V статьи 30, — 3 года; для присужденных к тюрьме без ограничения в правах за другие преступные деяния, а равно для осужденных за порубку и похищение леса или за проступки, предусмотренные 1042 и 1061 Устава о нак. — 2 года; для приговоренных к наказаниямь ниже тюрьмы — 1 год.

[64] По ст. 20 1 Уст. наказ. устраняется ответственность в порядке уголовного суда и в случае уплаты денежного взыскания по некоторым лесным проступкам. Статья эта предоставляет обвиняемому по делам о проступках, предусмотренных ст. 155, 156, 1–5 пунктами 158, 160, 1611 и 164 Уст. наказ., если он по закону может подлежать только денежному взысканию в пользу лесовладельца и отобранию леса или лесных изделий, — прекратить производство дела внесением лесовладельцу следующей ему суммы и возвращением леса или его стоимости.

[65] Растление, изнасилование, похищение женщин, обольщение несовершеннолетней лицом, имеющим над ней власть или попечение, и принуждение к вступлению в брак (то же дела об оскорблениях в печати присутственных мест и должностных лиц, ст. 1213 Уст. Угол. Суд.).

[66] Указывают также на Северо-Американские Соединенные Штаты и Англию. Это не совсем верно: американский и английский порядок поручительства представляют лишь некоторое внешнее сходство с условным осуждением.

[67] Министерством юстиции в 1907 году был внесен на рассмотрение законодательиых учреждений законопроект о введении в России условного осуждения. Государственная Дума приняла его с некоторыми изменениями, а Государственный Совет в пленарном заседании 7 апреля 1910 года отклонил, не переходя к постатейному обсуждению.

Гла­ва II. Уголовно-правовые взгляды

Предварительные замечания

В литературе Сергеевского безоговорочно относят к представителям классической школы уголовного права 20. Как известно, указанная школа возникла в XVIII в., и ее отличают следующие основные постулаты: 1) преступление есть проявление свободной воли (концепция индетерминизма); 2) преступление и наказание — чисто юридические категории; 3) наказание — юридическое последствие преступления; 4) наказание лишено утилитарных, практических целей, оно выступает воздаянием для восстановления нарушенной справедливости или нарушенного права (следует заметить, что некоторые представители классической школы признавали цель общей и частной превенции, например Н. С. Таганцев 21); 5) положение об абсолютной вине преступника требует воздаяния за него в виде наказания, пропорционального преступлению и вине; 6) формальное определение преступления как деяния, запрещенного уголовным законом (нет преступления без указания на то в законе); 7) формальное равенство всех перед уголовным законом; 8) ответственность при наличии умысла или неосторожности; 9) исключение ответственности невменяемых 22.

Какие-то элементы из числа названных, несомненно, присутствуют в воззрениях ученого, однако не они, на наш взгляд, определяют уголовно-правовые взгляды Сергеевского. Можно было бы ограничиться замечанием самого ученого, из которого явственно виден его подход, в частности к закону, в корне отличающийся от позиции «классиков», выводивших содержание правовых норм не столько из условий жизни общества (политических, экономических, духовных), сколько из воли законодателя. «При таком направлении уголовный кодекс получает значение не свода норм, выработанных действительной жизнью в ее постоянном прогрессе, а системой более или менее удачных или неудачных канцелярских правил, собранных воедино в канцелярии» 23.

Можно привести его утверждение более широкого характера, не вписывающееся в доктрину классической школы: «…Государство существует для людей, а не люди для государства. Достижение возможного максимума условий материального, умственного и духовного благосостояния граждан — вот цель государства. Выше личности человека нет ничего в современном государстве; она есть отправной пункт и центр, около которого вращается вся государственная деятельность» 24.

В ошибочности безоговорочного причисления Сергеевского к «классикам» можно лучше убедиться, проанализировав его оценки ряда понятий и институтов уголовного права, в частности содержания и задач науки уголовного права, преступления и наказания, так как все остальное в учении, думается, производное от указанных моментов.

Сергеевского можно формально считать, скорее всего, сторонником так называемой исторической школы уголовного права, которая возникла в Германии, но не получила там достаточного развития. В России интерес к истории уголовного права стал активно проявляться в 40-е годы XIX столетия. Ученые стремились истолковать законодательные памятники, чтобы «вскрыть особенности национального духа их постановлений» 25. В отличие от своих немецких предшественников российские криминалисты-историки не абсолютизировали результаты более ранних исследований, не ограничивались старыми приемами изучения законодательных актов, инициировали новые подходы в историческом познании уголовного права. Вместе с тем надо иметь в виду, что и сама историческая школа была неоднородной. Выделялись историко-догматическое, историко-философское, историко-сравнительное направления. Ученый тяготел к последнему из них.

Однако многие проблемы Сергеевским рассматривались с точки зрения позитивизма — направления, объявляющего единственным источником истинного, действительного знания конкретные (эмпирические) науки и отрицающего познавательную ценность философского исследования. Особенно наглядно это проявилось в его «Философских приемах и науке уголовного права» 26.

На вопрос: «какой метод должен быть принят для науки уголовного права, для той юридической дисциплины?» — автор предлагает искать ответ в сущности тех положений, которые образуют или должны образовать собой содержание положительного уголовного права. В связи с этим он формулирует дилемму: 1) указанное право заключает в себе вечные, незыблемые истины, стоящие выше людей, с их конкретными свойствами и потребностями, с теми преходящими формами, в которых развивается человечество; 2) таких незыблемых истин в уголовном праве нет; наоборот, все положения и все содержание уголовного права вытекает из конкретных свойств человека, а следовательно, изменяется вместе с этими свойствами и условиями исторического развития общества.

Если взять за основу первую составляющую дилеммы, то тогда следует признать, «что существует естественное или рациональное право как идеальное законодательство для всех времен и для всех случаев» (отправная точка школы естественного права). Для исследователя остается, отрешившись от реальной действительности, установить его; а потом, как считал Савиньи, «усовершенствовать им раз навсегда положительное право». Такой подход, замечает Сергеевский, по сути означает, что уголовное право надо признавать философской наукой. «Наоборот, если мы примем второе положение, то мы должны обратиться к изучению реальной действительности и в ней одной искать средств для критики существующего и для установления нового, лучшего. Наука уголовного права будет наукой позитивной» 27.

Позитивистская разработка уголовного права в представлении ученого сводилась к изучению действующего положительного права, т. е. уголовного законодательства в собственном смысле слова, обычного права (в той степени, в которой оно является действующим) в двух его видах — как народного права и как обычая, выработанного судебной практикой 28.

Ряду работ Сергеевского присущ так называемый научно- догматичес­кий подход, заключающийся в создании юридических понятий путем логического обобщения отдельных постановлений русского права и их проверки при помощи общих философских начал. Он часто встречается в его «Конспектах особенной части русского уголовного права».

Вместе с тем это не дает основания считать Сергеевского представителем эклектического направления, частично основанного на доктрине естественного права, частично — на компромиссах, покоящихся «на комбинировании права теоретического и положительного» 29.

Науку уголовного права он определял как одну из юридических наук, предметом которой являются преступление и наказание. Исследуя юридическую природу преступного деяния и наказания, а также юридические формулы, определяющие эту природу, данная наука служит практической цели — выработке рекомендаций по правильному пониманию и применению, критике и составлению уголовных законов. По мнению Сергеевского, сказанным определяется содержание уголовного права как науки; оно заключает в себе учения об уголовном законе, общем и специальном составах преступного деяния, наказании. Предметом исследования выступают законы в широком смысле слова: «а) законы писаные; б) история их текста, то есть текст проекта закона и текст тех прототипов, которые служили образцами при выработке нового закона; в) законы, установленные обычаем, если таковые признаются положительным правом; г) законы в таком виде, как они прилагаются на практике» 30.

Для реализации целей науки уголовного права этого недостаточно. Многие уголовно-правовые проблемы неразрешимы без учета положений гражданского, государственного и других отраслей права.

В предмет указанной науки включалось и зарубежное уголовное право, т. е. использовался сравнительный метод правоведения. Сергеевский предупреждает, что задача в этом случае заключается в том, чтобы зарубежному уголовному праву, его отдельному институту или положению не придавать того значения, которого они не имеют; зарубежное право должно «служить средством для ознакомления с опытом других народов и запасом готовых знаний, но не предметом слепого подражания» 31.

Именно в использовании сравнительного метода правоведения в уголовном праве ученому видится отличие исторической школы времен ее зарождения от российской исторической школы XIX в.

Уголовное право не может игнорировать господствующие в обществе правовые взгляды, отражающие потребности, интересы большинства народа, условия жизни общества. Наиболее сложно эта проблема решается при определении наказания, его целей и видов.

В предмет науки уголовного права ученый включает историю уголовного права. «Историческое направление ведет за собой не регресс уголовного законодательства, не возвращение к старым формам, а наоборот, оно есть необходимое условие прочного прогресса… Дать законоположение, соответствующее потребностям данной эпохи, может только тот, кто знает условия этой эпохи, их основания в прошедшем» 32.

По Сергеевскому, уголовное право должно брать на вооружение и знания, полученные другими отраслями наук, в частности физиологией, психологией, психиатрией (например, при установлении возраста уголовной ответственности, вменяемости-невменяемости и т. д.).

Таким образом, в предмет науки уголовного права ученый включает: действующее уголовное законодательство и практику его применения; законодательство иных отраслей права, уголовно-правовые доктрины, общественное правосознание, историю уголовного права, зарубежное законодательство и положения других отраслей наук (в частности, о человеке), необходимые для разрешения некоторых проблем уголовного права. С позиций сегодняшнего дня в него не включено исследование международного уголовного права и уголовной политики.

Первое вообще не упоминается Сергеевским, хотя, надо сказать, к тому времени в работах некоторых ученых-криминалистов уже закладывались зачатки международного уголовного права. Например, Г. И. Солнцев писал: «Также будет преступлением даже против неприятельских подданных, безоружных на время военное, их умерщвление, убийство женского пола, младенцев, священников и старых людей… умерщвление пленных, коим дана пощада… насилие женскому полу» 33.

Отнесение к предмету уголовного права уголовной политики и в современной теории оценивается неоднозначно.

Социологии уголовного права, т. е. изучению реальной жизни уголовного закона, Сергеевским уделялось место в рамках исследования правоприменительной практики.

В работах ученого отмечается, что юридические явления могут быть предметом исследования различных наук (социологии, биологии и т. д.), следовательно, уголовное право отличается от других наук методом и целью. Уголовное право, в отличие, например, от социологии, имеет дело не с конкретным преступлением, а с его обобщенной характеристикой.

«Таким образом, — делает вывод Сергеевский, — …юридическое исследование, с одной стороны, биологическое и социологическое, с другой — различны и по целям, и по методу, а посему не могут входить в состав одной системы; такое соединение может быть лишь механическим, но отнюдь не внутренним. Наука уголовного права в качестве науки юридической в тесном смысле не может дать в своей системе места ни биологическому, ни социологическому исследованию о преступном деянии и наказании» 34.

Представители социологической школы уголовного права науку уголовного права трактовали шире. Так, по мнению А. А. Пионтковского (старшего), под уголовным правом понимается наука, занимающаяся изучением преступной деятельности, раскрытием естественных законов, обусловливающих собой эту деятельность, и изучением и установлением средств и способов борьбы с указанной деятельностью. В этом случае уголовное право признавалось сложной наукой, распадающейся на несколько тесно связанных между собой отраслей: криминологию, уголовную политику и уголовную догматику 35.

Критикуя позицию Сергеевского, А. А. Пионтковский замечает, что ссылки автора на своеобразие методов и задач указанных отраслей науки вряд ли обоснованны. Во-первых, метод исследования вообще не представляется характерным признаком отличия одной науки от другой; во-вторых, различие обнаруживается лишь в непосредственных задачах, а не в конечных целях, в которых названные науки совпадают 36.

Время доказало правоту Сергеевского. Криминология и уголовная политика, будучи тесно взаимосвязанными и взаимообусловленными, развиваются как самостоятельные отрасли знаний.

В концентрированном виде уголовно-правовые взгляды Сергеевского представлены в его пособии к лекциям «Русское уголовное право. Часть общая». Впервые вышедшее в свет в 1887 г., оно выдержало 11 изданий. Последнее издание — посмертное, было подготовлено к печати экстраординарным профессором Александровской военно-юридической академии и Императорского училища правоведения С. Н. Трегубовым. Им же написано предисловие к этому изданию.

В теоретическом наследии Сергеевского нет полного курса особенной части уголовного права. Сохранились лишь литографированное издание «Конспекты лекций особенной части», с разрешения автора опубликованные М. Куклиным в 1884 г., и рукопись «Конспект особенной части Русского уголовного права» 37. В указанных конспектах дан анализ преступлений против жизни и чести, а также кражи (гл. 1, 4 отдела I и гл. 1 отдела II). В 1885 г. профессор подготовил дополнения к «Конспекту особенной части Русского уголовного права», также посвятив их преступлениям против жизни и чести 38.

Предмет особенной части уголовного права как науки, по мнению ученого, «составляет исследование состава отдельных преступлений и их наказуемости. Таким образом, ближайшая задача особенной части заключается в определении области наказуемых деяний (наказуемых правонарушений), с одной стороны, и в установлении размеров наказания за каждое такое правонарушение, — с другой» 39.

Автор различает систему особенной части законодательства и систему науки. При этом система научного изложения материала им не связывается с системой Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. и Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, 1864 г.

Сергеевский исходит из того, что научная классификация преступлений определяется прежде всего непосредственным объектом, т. е. теми правами, благами и интересами, которые представляют собой предмет нарушаемой нормы, затем — особенностями преступного действия и субъекта преступления.

Дальнейшее объединение преступлений в группы может осуществляться исходя из содержания прав, благ и интересов.

«Конспект особенной части Русского уголовного права» открывается отделом I, посвященным преступлениям против личности. Автор не формулирует понятия данных деяний, не определяет их круга, не дает общей характеристики, а сразу начинает с анализа посягательств против жизни. К указанным преступлениям он относит: убийство; умышленное причинение телесных повреждений, по неосторожности повлекших смерть потерпевшего; аборт (вытравление плода); самоубийство; оставление в опасности; неоказание помощи погибающему; дуэль.

Убийством Сергеевский признает противозаконное лишение человека жизни. Закон не делает ограничений в уголовно-правовой охране по кругу лиц, поэтому объектом данного преступления выступает «жизнь всякого человека». Жизнеспособность лица, болезненное состояние жертвы, ее те или иные физические и психические недостатки не влияют на признание деяния убийством. «Для состава убийства необходимо лишь, чтобы то лицо, на которое направлено преступное посягательство с целью убийства, было живо в момент выполнения преступного плана» 40. В противном случае имеет место покушение на негодный объект. Применительно же к новорожденному признак «жизненности лица» должен устанавливаться экспертом.

Классификацию рассматриваемых преступлений Сергеевский начинает с их деления по форме вины, выделяя: 1) умышленные убийства — убийство с заранее обдуманным намерением, или предумышленное убийство; убийство умышленное (простое); убийство в запальчивости и раздражении; 2) убийства неумышленные (неосторожные) — неосторожное лишение жизни в собственном смысле слова («неумышленное причинение смерти человеку, при условиях возможности предвидения последствий, посредством действия, самого по себе законом не воспрещенного»); квалифицированные или привилегированные виды (неосторожное причинение смерти посредством действия, нарушающего постановления, ограждающие личную безопасность и общественный порядок; неосторожное лишение жизни как последствие неправильного лечения; причинение смерти при совершении преступлений, соединенных с насильственными действиями).

Следует заметить, что в числе умышленных убийств в качестве самостоятельного вида выделяется лишение жизни другого человека, совершенное с косвенным («непрямым») умыслом.

Для современного исследователя, вероятно, представляет особый интерес анализ детоубийства, под которым Сергеевский понимает «умышленное лишение жизни матерью ее незаконнорожденного, новорожденного ребенка». Состав данного вида убийства является привилегированным, что «определяется особенностями объекта и субъекта, а основания к смягчению наказания заключаются в мотивах действия 41 и особом психическом состоянии действующ. лица» 42.

Оставление в опасности рассматривается одним из способов лишения жизни и причинения вреда здоровью. Если же это деяние совершается с иной целью, например с целью освобождения от обязанностей, то оно может признаваться delictum sue generis, т. е. преступлением особого рода.

Уголовную ответственность за неоказание помощи погибающему автор признает анахронизмом, отголоском канонического права.

К преступлениям против чести Сергеевский относит обиду (оскорбление) 43 и клевету. «Клевета, будучи по содержанию своему ложным обвинением кого-либо в деянии, позорн. и унизительн. для чести человека… требует именно сообщения третьим лицам, …высказанная в глаза и без свидетелей, она может образовать собою лишь обиду в тесн. смысле» 44.

Клевета — умышленное преступление, предполагает заведомо ложное обвинение.

«…Признак заведомой ложности образуется чисто формальн. моментом, именно отсутствием доказательств добросовестности и искренности (с процесс. стороны дело ставится так: onus probandi 45 относительно факта распространения клеветы лежит на обвинителе; onus probandi относительно добросовестности и истинности на обвиняемом; судья ограничивается теми доказательствами, котор. приведены сторонами). Это отсутствие доказательств может зависеть или от фактическ. условий — у обвиняемого нет доказательств в подтверждение своих слов, и утверждения его голословны; или от условий юридическ. — закон в известн. случаях может ограничивать и даже прямо не допускать приведения доказательств. В том и другом случае мы будем иметь законный состав клеветы»46.

Судя по названию отдела 2 «Конспекта особенной части Русского уголовного права» («Преступления против прав по имуществу»), автор предполагал анализ преступлений против собственности, однако в имеющемся литографическом издании, как уже указывалось, содержится лишь одна глава «Корыстные преступления против собственности», охватывающая первое отделение «Похищение и завладение чужим имуществом», которое посвящено исследованию кражи.

Под указанным преступлением Сергеевский понимает тайное похищение чужого имущества. Таким образом, признаками кражи называются: 1) изъятие имущества; 2) способ совершения преступления — тайное похищение; 3) предмет преступления — чужое движимое имущество 47.

Понятие имущества прежде всего предполагает, что предметом кражи может быть «только вещь материальная, входящая в состав имущества какого-либо лица. Поэтому не могут считаться объектом кражи вещи, не имеющие никакой определенной цены… Самая форма материальной вещи для понятия кражи безразлична. Так что предметом кражи м. быть вещества твердые, жидкие и газообразные» 48.

«Взятие собственной вещи», находящейся у другого лица, не может считаться кражей. При определенных обстоятельствах такое деяние признается самоуправством. Не образует состава кражи пользование чужим имуществом, когда вещь еще «не оккупирована» законным владельцем 49.

Для наличия кражи безразлично, на каком основании владело вещью то лицо, у которого она похищена, «так что у вора может быть украдена вещь, им украденная» 50.

Содержание способа совершения преступления автор по сути не раскрывает, ограничиваясь утверждением, что «слово „тайное“ противополагается насильственному и открытому похищению. Относительно различения тайного и насильственного похищения особых затруднений не представляется, потому что насильственное похищение предполагает, что для завладения вещью лицо употребило физическое или психическое принуждение… как средство взятия вещи» 51.

Для открытого похищения имущества необходимо, чтобы оно совершалось в присутствии собственника вещи или посторонних лиц, понимающих характер совершаемых действий, а сознанием виновного охватывались данные обстоятельства.

Момент окончания кражи в законодательстве различных стран в XIX в. определялся по признаку пользования или завладения имуществом. Русское законодательство исходило из последнего признака. Раскрывая его содержание, Сергеевский указывает: «Понятие завладения состоит из двух элементов: во-первых, изъятие вещи из владения прежнего обладателя и, во-вторых, перехода этой вещи в обладание вора. Только при наличности этих двух элементов можно говорить о краже оконченной» 52.

В «Юридической летописи» помещены статьи Сергеевского «О мошенничестве по русскому действующему праву» (1890 г.), «Самовольное пользование по русскому действующему праву» (1891 г.) и «Обида по действующему русскому праву» (1891 г.), по сути являющиеся одними из последних в творческом наследии профессора.

В XIX в. мошенничество исследовалось многими известными учеными как в России, так и за рубежом (Н. С. Таганцев, Н. А. Неклюдов, И. Я. Фойницкий, Лист, Мейер, Меркель и др.), однако работа Сергеевского заметно выделяется среди имеющихся публикаций по этому преступлению 53.

Как известно, право древнейших эпох отличалось казуистичностью. Оно предусматривало ответственность за отдельные случаи обманного завладения чужим имуществом, при этом наказание за каждое из них имело существенные различия. Более того, к мошенничеству относились деяния, которые не заключали в себе никакого обмана, никакого искажения истины, а характеризовались тем, что при их совершении потерпевший не замечал изъятия имущества (например, карманная кража). Эти деяния с мошенничеством сближало «сходство с обманным приобретением, так как при обманах преступник тоже не скрывается, но и открытого посягательства, предполагающего возможность сопротивления и готовность его встретить, не совершает» 54.

Такой подход к оценке мошенничества сказался на определении воровства в Указе 1781 г. о воровстве и его видах, где говорится: «Воровство мошенничество есть». Он сохранился вплоть до издания Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г.

Следует отметить, что термин «мошенничество» употреблялся и в более ранних памятниках права, однако наказывалось оно так же, как и кража (татьба). Это положение сохранилось в указанном Уложении о наказаниях, согласно которому мошенникам следовало «чинити тот же указ, что и указано чинити татем за первую татьбу» (ст. 11, гл. XXI).

Некоторым специалистам это дало основание говорить, что на самом деле в Уложении мошенничеством называлась мелкая кража (И. Я. Фойницкий).

В законодательстве количество норм, посвященных общему и специальным видам мошенничества, было достаточно велико. В ст. 1665 Уложения давалось его определение: «Мошенничеством признается всякое, посредством какого-либо обмана учиненное, похищение чужих вещей, денег или иного движимого имущества». Однако в ст. 1676 Уложения указывалось, что мошенничеством признается не только похищение движимого имущества, но и вообще обманное приобретение любого имущества.

Сергеевский разработал две формулы мошенничества — основную и дополнительную.

Согласно первой мошенничество «есть приобретение чужого имущества посредством введения его хозяина (собственника, владельца, держателя) в такое заблуждение, подчиняясь которому, он как бы добровольно передает свое имущество (выдает имущество, уступает право по имуществу, отказывается от права, вступает в обязательство), считая себя к тому обязанным, а обманщика имеющим право на получение, или почитая таковую передачу для себя выгодной (или вообще представляющей какое-либо удобство), в виду получаемого эквивалента, или, наконец, действуя в силу личного мотива благотворительности, под влиянием ложно сообщаемых сведений» 55.

Эта формула отражает господствовавшие в то время взгляды криминалистов.

По второй формуле мошенничество определяется как «приобретение чужого имущества, уже находящегося в обладании обманщика, посредством обманных действий, направленных к введению хозяина в такое заблуждение, подчиняясь которому он считал бы себя не имеющим права требовать возвращения имущества или представления соответствующего эквивалента» 56. В этом случае Сергеевский исходит из Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, относящего к мошенничеству подмену вещей, вверенных для хранения, переноски, перевозки или иного доставления, и обман в расчете платежа за уже полученное имущество (ст. 173 и 174).

Данные формулы отражают два типа мошенничества, известных русскому праву: при первом обман предшествует передаче имущества, при втором — обман осуществляется после его получения.

В кассационной практике Правительствующего сената также находят отражение указанные типы мошенничества (дела Кучеревского и Асмуса 1869 г., Агеева 1870 г., Леонтьева 1871 г. и др.).

Объем мошенничества Сергеевским определяется исходя из трех стимулов, возникающих у потерпевшего в связи с обманными действиями виновного: а) представление об обязанности (и соответственно этому о праве); б) расчет на выгоду (или какое-либо удобство); в) личный мотив благотворительности.

Обязанность может быть двоякой — юридической и нравственной. Первая бесспорна, она обусловлена с возникшим под влиянием обмана представлением о необходимости передачи имущества «по закону».

Вторая обязанность, вытекающая из личного убеждения и общественного мнения, оценивалась в литературе по-разному. В законе же данное обстоятельство непосредственно не выделялось.

Ученый приходит к выводу, что по духу закона подобные действия должны также признаваться мошенничеством. «В Уложении есть случай, в котором имущество передается во исполнение обязанности, законом не санкционируемой, а основанной единственно на общественном мнении: это игорный обман… Карточные долги, как известно, по закону не взыскиваются; но уплата их считается делом чести, требуется общественным мнением. Уложение не только указывает этот обман в отдельной статье, но и полагает за него тягчайшее наказание. Можно полагать поэтому, что наш закон не исключает из наказуемости и прочие обманы разбираемой категории, но только не упоминает о них в отдельности» 57.

Под выгодой понимается доход, возмещение стоимости переданного имущества равной ценностью, а также получение услуг, имеющих имущественный характер. Эквивалент, предлагаемый мошенником за похищаемую вещь, «охватывает собой не только деньги, вещи и иные наличные ценности, но и действия, а также всякого рода письменные и словесные обязательства до простых обещаний совершить известное действие включительно» 58.

Личный мотив благотворительности охватывает весьма широкую и разнообразную область. Сергеевский выделяет три вида передачи потерпевшим имущества в результате обмана: а) всякого рода пожертвования религиозного характера; на «общую пользу» и общественные благотворительные учреждения (благотворительное приношение); б) дарение частным лицам; в) подаяние нищим (милостыня).

Надо заметить, что попрошайничество (выпрашивание милостыни) согласно Уставу о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, признавалось преступлением, нарушающим благочиние и порядок. В решении по делу Кучеровского Правительствующий сенат указал, что «приобретение имущества посредством такого обмана, который мог действовать только на добровольное чувство благотворительности обманутого, не подходит под понятие мошенничества».

Дарение частным лицам в качестве мошенничества предусматривалось в ст. 2256 Уложения о наказаниях изд. 1857 г. («склонить или побудить кого-либо сделать ему или другому лицу подарок»), однако указанная статья с принятием Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, была исключена. Сам же Устав подобного преступления не знает.

Сергеевский полагал, что дарение, будучи деянием, однородным с обманным нищенством, не может признаваться мошенничеством. При этом он специально подчеркивал: «…Мы разумеем здесь дарение, производимое в форме благотворительности, а не как вознаграждение за оказанную будто бы услугу и не как безвозмездную передачу имущества, совершаемую во исполнение обязанности. Эти… случаи… обосновывают собой состав мошенничества» 59.

Кроме рассмотренных, ученый выделяет еще один вид мошеннического получения имущества — обман в сделке, которая сама по себе является преступной, например о совершении какого-либо преступления. В литературе по этому поводу были высказаны различные мнения, в том числе есть и сторонники признания подобных действий мошенничеством.

Правительствующий сенат не считал наказуемым обман, совершенный при таких сделках. По делам Шварцмана, Гомазова и Шайнфельда он сформулировал положение, имеющее принципиальное значение: взаимный обман между лицами, заключившими соглашение о совершении какого-либо противозаконного деяния, не может быть уголовно наказуем; закон, карая преступные деяния, не может преследовать неисполнение обещания совершить преступление.

По мнению Сергеевского, в этом случае наказуемым следует признавать само заключение подобной сделки как delictum sui generis (свое­образного преступления).

Мошенничество, будучи умышленным преступлением, характеризуется своеобразием содержания вины. Умыслом виновного должны охватываться введение потерпевшего в заблуждение и передача имущества в их взаимной связи как причины и следствия.

Сергеевский считает, что корыстная цель (цель обогащения или цель причинения вреда потерпевшему) не входит в число обязательных признаков субъективной стороны рассматриваемого деяния. По его мнению, деление имущественных преступлений на корыстные и некорыстные производится искусственно, без достаточных к тому оснований.

С объективной стороны мошенничество первого типа складывается из: а) обманных действий; б) заблуждения потерпевшего как результата обмана; в) передачи имущества вследствие указанного заблуждения. Во втором типе мошенничества последовательность указанных обстоятельств несколько меняется: сначала происходит передача имущества, а затем уже совершаются обманные действия с целью вызвать заблуждение потерпевшего.

По содержанию обман может быть бесконечно разнообразным. «Действие, вводящее в обман, вовсе не должно непременно отличаться хитроумностью или особым свойством обманчивости» (Меркель). Главное, чтобы оно находилось в причинной связи с заблуждением потерпевшего. Это отношение причинной зависимости устанавливается по общим правилам. «Действие должно заключать в себе или поставление положительных условий для заблуждения, или уничтожение препятствующих, отрицательных, то есть уничтожение или устранение чего-либо такого, что препятствует человеку придти в состояние заблуждения» 60.

Следовательно, обман может совершаться как путем действия, так и путем бездействия.

Заблуждение, являясь результатом обмана, обусловливает передачу имущества. Оно должно быть действительным, т. е. потерпевший не должен осознавать, что его обманывают. В противном случае имеет место покушение на мошенничество.

Заблуждение может проявляться в разной степени. По крайней мере, можно выделить две наиболее часто встречающиеся и в настоящее время ситуации. Первая: у потерпевшего нет полного заблуждения, но у него нет и ясного, четкого представления о ложности сообщаемых сведений. В этом случае имеет место своеобразная небрежность, поэтому подобные случаи разрешаются по судейскому усмотрению.

Вторая характеризует обманные приемы, издавна вошедшие в общее употребление при совершении, например, торговых сделок. Указанные приемы оцениваются в зависимости от свойств личности потерпевшего. «Мошенничество… есть такое преступление, в котором средства действия, всегда и более чем в каком-либо ином случае, соизмеряются с умственными силами того лица, против которого направляются; игнорировать эту черту для уголовного права не представляется никаких оснований» 61.

Передача имущества — последний акт в мошенничестве. Преступ­ление считается оконченным с момента передачи или уступки имущества или права на него виновному. В некоторых случаях в силу прямого указания закона мошенничество окончено с момента совершения обманных действий.

При мошенничестве второго типа обман направлен к тому, чтобы лишить потерпевшего права требовать возвращения имущества или представления соответствующего эквивалента. Соответственно он заключается в отрицании факта получения имущества, уменьшении эквивалента или в утверждении, что эквивалент уже был представлен либо имущество было передано безвозмездно.

В указанном типе мошенничества заблуждение не имеет уголовно-правового значения и, следовательно, не входит в его состав. Преступление должно считаться оконченным с момента совершения обманных действий.

К числу таких деяний относится присвоение вверенного имущества путем обмана и невозвращение заложенного имущества. «Законодатель, включая в мошенничество подмену вверенного имущества и невозвращение заклада, руководствовался некоторой общей идеей, определившей для него превалирующее значение обмана в случаях присвоений. Эта идея, нам кажется, есть следующая: обман превалирует над моментом простого присвоения, превращая это последнее в мошенничество, там, где он направляется (имеет целью) к тому, чтобы доказать законный titulus права собственности на вверенную вещь. Сообразно этому… мошенничеством могут быть признаваемы все те случаи, когда присвоивший вверенную вещь ложно утверждает, что он приобрел ее в порядке дарения, по договору купли-продажи, в порядке завладения res nullius 62, по наследству. Наоборот, все те случаи, когда присвоивший ложно утверждает, что вещи не получал, что он ее возвратил, что она утрачена от действия сил природы, — все эти случаи останутся присвоением, невзирая на наличность обманных действий» 63.

В проекте Уложения 1885 г. мошенничество не предусматривалось в качестве самостоятельного преступления. Отдельные случаи обманного приобретения чужого имущества его составители отразили в других составах преступлений, распределенных по искусственно образованным группам. Фактически отвергался многовековой опыт, наработанный русским уголовным правом. Достаточно сказать, что авторы проекта не выделяли в качестве самостоятельных и другие формы хищения — кражу, грабеж и разбой.

Такой подход не был воспринят ни теоретиками, ни практиками. Вероятно, в некоторой степени это было обусловлено тем, что в основу кодификации, в частности, были положены имущественные права как объекты посягательства.

Критикуя указанный проект, Сергеевский замечает, что процесс совершенствования уголовно-правовой характеристики мошенничества еще не завершен. Добавим, что защита имущества от мошенников и сегодня требует адекватного отражения в уголовном законе признаков этого преступления, достаточно быстро мимикрирующего под различные гражданско-правовые сделки. Мошенники ловко используют пробелы в регулятивном законодательстве и т. д.

Следовательно, при описании в уголовном законе мошенничества необходимо иметь в виду два обстоятельства: криминологический «портрет» данного деяния и гражданско-правовую характеристику сделок.

Юридическая конструкция мошенничества, разработанная ученым, бесспорно, окажет помощь современному исследователю.

К проблемам уголовно-правового регулирования мошенничества близко примыкают вопросы ответственности за самовольное пользование имуществом, рассмотренные Сергеевским в статье «Самовольное пользование по русскому действующему праву». По его мнению, оно является противоправным, «во-первых, тогда, когда… не основывается ни на праве собственности, ни на праве владения, ни на соответствующих титулах отдельного права пользования, и, во-вторых, когда оно, будучи совершаемо собственником или владельцем имущества, противоречит, однако, праву того лица, которому оно предоставлено. Таким образом, признак противоправности пользования есть всегда один и тот же: отсутствие права на пользование имуществом (а не на само имущество) вообще или в том объеме, в котором пользование фактически совершено» 64.

Автор выделяет шесть форм самовольного пользования имуществом. Первая, элементарная форма, — простое удовлетворение потребностей «при помощи чужой движимой вещи, без потребления самой вещи, без отделения частей ее и без уменьшения цены ее» 65; вторую группу образует то же самое деяние, совершаемое в отношении недвижимой вещи. Третья группа охватывает деяния, заключающиеся в использовании для своих нужд, в том числе и непосредственного потребления, незначительной части «заменимых вещей». Четвертая и пятая группы, охватывая пользование плодами чужого имущества, различаются по признаку движимости последнего. «Шестая группа образуется извлечением выгод из так называемой умственной собственности: издание чужого литературного или художественного произведения, постановка на сцене чужой пьесы и т. д.» 66.

В некоторых случаях самовольное пользование имуществом примыкает к его повреждению либо к хищению. Данное обстоятельство нашло отражение в законодательстве XIX в., в нормативных правовых актах, например, говорилось «о самовольном пользовании чужим имуществом и о повреждении оного», «о похищении и повреждении чужого леса» и т. д.

В связи со сказанным практика испытывала трудности в разграничении указанных деяний, «скиталась здесь без всякого пристанища» (Н. А. Неклюдов).

Сергеевский на основе скрупулезного анализа законодательства пришел к выводу, что это можно сделать только исходя из духа закона. Например, «грань между самовольным пользованием плодами и похищением оных проводится следующим образом: взятие плодов, уже оккупированных 67 хозяином, должно быть признаваемо похищением; взятие плодов, хозяином еще не оккупированных, по общему правилу, составляет самовольное пользование; но если плоды эти представляют собою продукты приложенного к их произведению человеческого труда, то взятие их в значительном количестве приравнивается к похищению. То же правило применяется к охоте или ловле животных…» 68.

По сути, ученый приблизился к современному пониманию предмета экологического преступления, хотя, разумеется, он по вполне понятным причинам не говорит о них.

Статья «Обида по действующему русскому праву», на наш взгляд, — образец глубокого исследования теоретических проблем и законодательного регулирования ответственности за оскорбление, «представляет интересное сочетание теоретических построений с удачным анализом действующего права» 69.

Оскорбление автор понимает как такое обращение с человеком, посредством которого совершается сознательное посягательство на честь человека. Честь — это принадлежащее каждому человеку особое внутреннее чувство собственного достоинства, которое, с одной стороны, побуждает «нас направлять свою жизнь и деятельность согласно с установившимися в обществе правилами нравственной добропорядочности, а с другой — вызывает в нас желание, чтобы и другие граждане считали нас за порядочных людей, т. е. за людей, достойных уважения» 70.

Для государства это стремление имеет глубокое социальное значение: чем более полно оно удовлетворяется, тем крепче развивается в людях чувство собственного достоинства, а вместе с тем, как полагает Сергеевский, и желание вести честный, нравственный и добропорядочный образ жизни; этот стимул, как правило, воздействует на личность сильнее, чем закон.

Государство, реализуя свои интересы, не только должно культивировать данное чувство, но и признать его в качестве одного из правовых элементов общежития.

Таким образом, установив право на честь, оно наделяет каждого гражданина правом требовать от окружающих его соблюдения. Нарушение данного права образует преступление против чести, т. е. оскорбление или обиду.

В науке российского уголовного права XIX в. честь трактовалась по-разному. Одни ученые полагали, что ее вообще нельзя определить, в связи с чем, например, указывали: «понятие чести — понятие до такой степени эластическое и неопределенное, что законодательства положительные, в том числе и наше, обходят этот вопрос совершенным молчанием, полагаясь исключительно на такт и благоразумие суда» (Н. А. Неклюдов). Другие считали, что «неясность самого понятия чести, разнообразие взглядов на нее… все это производит путаницу… в науке и практике» (М. В. Духовской).

Сергеевский исходит из того, что лежащее в основе права на честь обыденное понятие чувства личной чести (чувство собственного достоинства) и сопряженные с ним ощущения не имеют значения для уголовного права. Для наказуемости деяния достаточно лишь одного внешнего его проявления. «…Понятие чести в уголовном праве сводится к внешнему уважению; право чести как объект преступного посягательства — к отрицательному моменту: не оскорблять, не выражать презрения или неуважения» 71.

Право чести предполагает, во-первых, воздержание от выражения презрения или неуважения к лицу, во-вторых, в предусмотренных законом случаях оказания внешних знаков почтения. В связи с этим оскорбление может совершаться как путем действия, так и путем бездействия. Последнее возможно, например, при неисполнении обязанности.

Наряду с оскорблением (обидой) в законодательстве XIX в. выделялась клевета (опозорение). Совпадая по содержанию многих признаков, эти преступления различались в главном: клевета, в отличие от обиды, всегда направлена на унижение репутации человека в глазах других.

Объект посягательства обусловливает особенности признания деяния преступным оскорблением. Например, сложившиеся отношения между конкретными лицами в некоторых случаях исключают преступный характер такого обращения, которое при других обстоятельствах было бы признано обидой. Например, Кассационный департамент Правительствующего сената в ряде своих решений сформулировал общий принцип ненаказуемости оскорблений супругами друг друга (за исключением деяния, совершенного в публичном месте с нарушением тишины и порядка, влекущего ответственность за указанное преступление, а также в случае, если имело место оскорбление действием).

Возможность оскорбления малолетних, невменяемых и других лиц, не осознающих совершаемого в отношении их посягательства либо не переживающих соответствующих ощущений, в уголовно-правовой науке XIX в. признавалась не всеми учеными. Допуская в целом ненаказуемость подобных деяний, Сергеевский делает несколько оговорок. Во-первых, речь должна идти только о деяниях, не оставляющих «следов или впечатлений, которые сохраняются и на то время, когда соответствующее несознательное состояние уже миновало»; во-вторых, под данное правило не подпадают деяния, которые отнесены к «оскорблениям, но в то же время заключают в себе еще и другое посягательство с причинением действительного вреда» 72.

К рассматриваемой проблеме близко примыкают вопросы ответственности за так называемые заочные оскорбления. «Заочными обидами называются такие оскорбительные заявления о ком-либо, которые к самому оскорбляемому лицу не обращаются, а произносятся в его отсутствии, или излагаются на письме, предназначенном не для него, а для другого лица» 73. Они также признаются ненаказуемыми, как и оскорбление умершего. По российскому законодательству лишь оскорбление покойного родителя может влечь за собой уголовную ответственность.

Определяя обязанности детей к родителям, законодатель указал: «почтение детей к памяти родителей должно продолжаться и по кончине родителей» (Свод Законов. Т. 10. Ч. 1. Ст. 177).

Оценивая зарубежное законодательство, согласно которому все указанные выше случаи признаются преступными, Сергеевский отмечает, что такой подход нельзя считать неправильным. В данном случае оценка оскорбления производится не с точки зрения частного права, а с идеально-общественных позиций. Она, с одной стороны, свидетельствует о более высокой культуре населения, а с другой стороны, влечет расширение сферы уголовной юстиции, применение мер уголовно-правового воздействия в ситуации, не требующей такой реакции государства.

В XIX в. к числу дискуссионных относился вопрос об ответственности за так называемые посредственные оскорбления. «…Слова и поступки, ближайшим образом обращенные к одному лицу или на него направляющиеся, или к нему относящиеся, в то же время образуют собою посредственное оскорбление другого лица» 74. Например, называя мужа «рогатым», тем самым бросают тень на целомудрие жены, и т. д.

В некоторых случаях закон устанавливал своеобразную фикцию «общей чести», относящуюся, как правило, к одной семье или даже к целому роду. В этом случае оскорбление члена семьи или рода рассматривалось как преступление против всей семьи или рода. К XIX в. данная фикция сохранилась лишь по отношению к семье. Так, в ст. 2091 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных (в ред. 1857 г.) говорится: «Кто обидит другого на счет жены его или членов его семейства, хотя бы уже умерших…».

Оскорбление может быть совершено различными способами, перечень которых нельзя определить в целом, не говоря уже о том, чтобы зафиксировать в законе. «… Одни и те же слова и поступки в одном случае будут иметь оскорбительное значение, а в другом, при других обстоятельствах и отношениях, — не будут иметь вовсе… Слова, например, вполне безобидные сами по себе, могут служить отличным средством оскорбления» 75.

Рассматривая вопросы стадиальности оскорбления, Сергеевский, хотя и в ограниченных случаях, но допускает возможность покушения на данное преступление. Например, оскорбление произнесено, но оскорбляемое лицо его не расслышало; письмо с оскорблениями не дошло до адресата и т. д. Однако все они не влекли за собой наказание.

Статья «К учению о преступлениях религиозных», последняя работа Сергеевского по особенной части уголовного права, представляет собой образец историко-теоретического исследования 76. В ней дается обстоятельная справка о наказуемости религиозных преступлений в истории Руси, показывается подчиненная роль религии государству. В частности, это проявлялось в криминализации деяний, якобы посягающих на религию, хотя на самом деле таковыми не являющихся, например признание преступными табакокурения, опасных святочных игр, мужеложства и т. д. В данном случае преследовались государственно-полицейские цели, а не решалась задача охраны основ религии.

Сергеевский выступает сторонником уголовно-правовой охраны некоторых религиозных догматов 77, при этом отдавая предпочтение одним религиям перед другими. Не соглашаясь с Фейербахом, приравнивавшим религиозные чувства к внутренним, личным, он утверждает, что такой подход игнорирует публично-правовое значение религии, низводит ее до частно-правовых отношений.

По его мнению, государство не может безразлично относиться к тем духовным силам, от которых зависит нравственный облик граждан. Различное отношение государства к религиям должно найти отражение в уголовном законе. Только ведущие из них могут претендовать на то, чтобы богохульство, кощунство, нарушение порядка и благочиния при богослужении могли признаваться преступлениями; для остальных же религий эти деяния должны считаться нарушением духовного мира и свободы частных лиц.

Религиозные преступления автором классифицировались по различным основаниям. Так, по содержанию деяния выделялись: 1) посягательства на религиозные интересы отдельных лиц, всего общества и государства; 2) отступления от господствующей веры, «насколько она привлекается государством в качестве политической силы»; 3) неподчинение догматам единой истинной веры; 4) квазирелигиозные преступления, в их характеристику «религиозный момент» введен по утилитарным соображениям; 5) «воображаемые религиозные преступления, состав которых образован по невежеству и суеверию»; 6) запрещенное законом отправление «культа религий, вредных для государства».

По мотиву криминализации религиозные преступления делятся на две группы: а) деяния, запрет которых вызывается стремлением государства оказать покровительство «полезной религии», и б) деяния, которые запрещаются по мотиву борьбы с «вредными религиями».

Исходя из значения «религиозного момента» в законодательной конструкции преступления, различаются собственно религиозные посягательства и так называемые смешанные религиозные преступления, в которых «религиозный интерес» выступает лишь квалифицирующим признаком.

Кроме того, рассматриваемые деяния можно сгруппировать, взяв за основу их место в системе особенной части законодательства.

Статья «К учению о преступлениях религиозных» во многом вызвала критические оценки ученых. Так, П. И. Люблинский пишет: «Нетрудно заметить, в общем итоге, что взгляды проф. Сергеевского в существе представляют собою попытку оправдать существующую в нашем законодательстве постановления о религиозных преступлениях и дать им государственно-политическое обоснование. Можно, однако, сомневаться, насколько правилен и гармонирует с современной публичной жизнью принцип использования религии для политических целей, на котором покоится вся построенная автором система» 78.

Следует заметить, что в теоретическом наследии Сергеевского вопросы общей части уголовного права представлены более обстоятельно, чем его особенной части. «Исследования… по особенной части показывают, что автор являлся крупным догматиком, хотя не всегда для своих конструкций… избирал правильные правно-политические принципы» 79. В целом такое положение вещей можно, вероятно, объяснить тем, что в XIX в. в науке особое внимание уделялось разработке общих проблем уголовного права.

Сноски

1 О жизни и деятельности Н. Д. Сергеевского подробно см.: Боровитинов М. М. Николай Дмитриевич Сергеевский и профессорская, научно-литературная и общественная деятельность. СПб., 1910; Бородкин М. М. Н. Д. Сергеевский и его отношение к финскому вопросу. Харьков, 1909; Чучаев А. И. Сергеевский Н. Д.: жизненные вехи и творческое наследие. Ульяновск, 2006; его же. Грани таланта // Lex Russica. 2006. № 4–5; его же. «Немые свидетели» // Законность. 2006. № 8; его же. Ученый, педагог, государственный и общественный деятель (биографический очерк) // Сергеевский Н. Д. Избранные труды. М., 2008; его же. Вступительное слово // Русское уголовное право. Пособие к лекциям Н. Д. Сергеевского. Часть особенная. Калуга, 2008; Чучаев А. И., Ашин А. А. Вступительная статья // Сергеевский Н. Д. Наказание в русском праве XVII века. Владимир, 2008; и др.

2 Все даты приводятся по новому стилю.

3 См.: Временник Демидовского юридического лицея. 1874. Кн. 9.

4 Согласно Указу 1803 г. «Об устройстве училищ», утвержденным Грамотам и Уставам императорских Московского, Харьковского и Казанского университетов 1804 г. по результатам испытаний (защиты) присуждались ученые степени (достоинства) кандидата, магистра и доктора наук (см. об этом подробно: Зайцева Л. А. Генезис присуждения ученых степеней в России // Lex Russica. 1996. № 2–3).

5 Материалы диспута см.: Журнал гражданского и уголовного права. 1880. Кн. 3; рецензии профессора Н. С. Таганцева и профессора И. Я. Фойницкого соответственно см.: Журнал гражданского и уголовного права. 1880. Кн. 3; Сборник государственных знаний. 1880. Т. 8.

6 См. об этом подробно: Фойницкий И. Я. На досуге. СПб., 1900: в 2 т. Т. 2. С. 564.

7 См.: Журнал гражданского и уголовного права. 1983. Кн. 3.

8 См.: Сергеевский Н. Д. К вопросу о финляндской автономии и основных законах. СПб., 1902.

9 См.: Журнал Министерства юстиции. 1906. Кн. 4.

10 См.: Окраины России. 1906. № 40.

11 См.: Русский дух. СПб., 1906. Работа переиздана в Санкт-Петербурге в 1907 г.

12 См.: Библиотека «Окраины России». 1907. № 2.

13 Боровитинов М. М. Николай Дмитриевич Сергеевский и его профессорская, научно- литературная и общественная деятельность. СПб., 1910. С. 132.

14 Сергеевский Н. Д. Немые свидетели // Вестник полиции. 1907. № 1. С. 12.

15 Там же.

16 Сергеевский Н. Д. Немые свидетели. С. 11.

17 Происхождение псевдонима объяснено М. М. Боровитиновым. Отца Николая Дмитриевича звали Дмитрий Васильевич, отсюда и «Н. Д. Васильев» (см.: Боровитинов М. М. Указ. соч. С. 89).

18 См.: Книжка недели. 1893. Кн. 10. С. 104–125.

19 См.: Книжка недели. 1894. Кн. 1–4.

20 См.: Советское уголовное право. Общая часть / под ред. В. Д. Меньшагина, Г. А. Кри­гера, В. Н. Кудрявцева. М., 1974. С. 432; Наумов А. В. Российское уголовное пра­во. М., 2004. С. 48; и др.

21 См.: Таганцев Н. С. Русское уголовное право: лекции. Часть общая: в 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 71, 73; и др.

22 См. об этом подробно: Решетников Ф. М. Уголовное право буржуазных стран. М., 1966.

23 Сергеевский Н. Д. Философские приемы и наука уголовного права // Журнал гражданского и уголовного права. 1878. Кн. 2. С. 82.

24 Сергеевский Н. Д. Лишение жизни как уголовное наказание // Журнал гражданского и уголовного права. 1879. Кн. 6. С. 849.

25 Фельдштейн Г. С. Главные течения в истории уголовного права в России. М., 2003. С. 493.

26 См.: Сергеевский Н. Д. Философские приемы и наука уголовного права. С. 39.

27 Сергеевский Н.Д. Философские приемы и наука уголовного права. С. 42, 43.

28 Там же. С. 76.

29 Фельдштейн Г. С. Главные течения в истории уголовного права в России. М., 1903. С. 396.

30 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право: пособие к лекциям. Часть Общая. 1915. С. 2.

31 Указ. соч. С. 3.

32 Там же. С. 8.

33 Российское уголовное право, изложенное Гавриилом Солнцевым. Казань, 1820. С. 77.

34 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. Часть общая. С. 12, 13.

35 См.: Пионтковский А. А. Наука уголовного права, ее предмет, задачи, содержание и значение // Избранные труды: в 2 т. Т. 1. Казань, 2004. С. 181.

36 Там же. С. 189.

37 Хранятся в Российской национальной библиотеке, Санкт-Петербург (см. подробно: Чучаев А. И. Николай Дмитриевич Сергеевский // Российский ежегодник уголовного права. 2006. № 1. СПб., 2007. С. 579).

38 Хранятся в Российской национальной библиотеке, Санкт-Петербург.

39 Сергеевский Н. Д. Конспект особенной части Русского уголовного права. СПб., 1884. С. 3.

40 Там же. С. 8.

41 На самом деле Сергеевский считал возможным убийство новорожденного и путем бездействия. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных различало детоубийство, совершенное путем действия (ст. 1451), и бездействия (ст. 1460), что соответствовало «действительному значению этих двух форм действия» (Конспект особенной части Русского уголовного права. С. 30, 38). В юридической литературе XIX в. практически не употреблялся термин «бездействие».

42 Сергеевский Н. Д. Конспект особенной части Русского уголовного права. СПб., 1884. С. 37.

43 Проблемам ответственности за оскорбление автор посвятил самостоятельную статью (см.: Сергеевский Н. Д. Обида по действующему русскому праву // Юридическая летопись. 1891. Т. 2).

44 Сергеевский Н. Д. Конспект особенной части Русского уголовного права. С. 60.

45 Onus probandi — тяжесть (бремя) доказательства (доказывания).

46 Сергеевский Н. Д. Конспект особенной части Русского уголовного права. С. 61.

47 Предмет преступления Сергеевский считает его объектом (см.: Конспект особенной части Русского уголовного права. С. 59). Обращает на себя внимание непоследовательность нумерации страниц; после 63-й страницы вновь идет 58-я и далее по нарастающей до 95-й страницы.

48 Сергеевский Н. Д. Конспект особенной части Русского уголовного права. С. 62.

49 См. об этом подробно: Сергеевский Н. Д. Самовольное пользование по русскому действующему праву // Юридическая летопись. 1891. Т. 2.

50 Сергеевский Н. Д. Конспект особенной части Русского уголовного права. С. 61.

51 Там же. С. 63.

52 Там же. С. 64.

53 См. об этом подробно: Чучаев А. И. Мошенничество: юридическая конструкция Н. Д. Сергеевского // Lex Russiсa. 2007. № 1.

54 Сергеевский Н. Д. О мошенничестве по русскому действующему праву // Юридическая летопись. 1890. Т. 2. С. 376.

55 Там же. С. 382.

56 Там же. С. 383.

57 Сергеевский Н. Д. О мошенничестве по русскому действующему праву // Юридическая летопись. 1890. Т. 2. С. 376. С. 385.

58 Там же.

59 Там же. С. 388.

60 Там же. С. 388.

61 Сергеевский Н. Д. О мошенничестве по русскому действующему праву // Юридическая летопись. 1890. Т. 2. С. 402.

62 Res nullius — никому не принадлежащее имущество.

63 Сергеевский Н. Д. О мошенничестве по русскому действующему праву. С. 409.

64 Сергеевский Н. Д. Самовольное пользование по русскому действующему праву С. 272.

65 Там же. С. 274

66 Там же. С. 275.

67 Термин «оккупированный» используется автором для обозначения получения соответствующего предмета в свое распоряжение, в том числе и отделение плодов.

68 Сергеевский Н. Д. Самовольное пользование по русскому действующему праву. С. 290.

69 Люблинский П. И. Памяти трех русских криминалистов. СПб., 1914. С. 143.

70 Сергеевский Н. Д. Обида по действующему русскому праву // Юридическая летопись. 1891. Т. 2. С. 113.

71 Сергеевский Н. Д. Обида по действующему русскому праву // Юридическая летопись. 1891. Т. 2. С. 115.

72 Там же. С. 128, 129.

73 Там же. С. 129.

74 Там же. С. 131.

75 Сергеевский Н. Д. Обида по действующему русскому праву // Юридическая летопись. 1891. Т. 2. С. 135.

76 См.: Журнал Министерства юстиции. 1906. Кн. 4. С. 13–49.

77 Религиозный догмат — основное положение в религиозном учении, принимаемое на веру и не подлежащее критике (см.: Ожегов С. И. Словарь русского языка. 1981. С. 152).

78 Люблинский П. И. Памяти трех русских криминалистов. С. 148.

79 Там же.

80 Таганцев Н. С. Русское уголовное право: Лекции. Общая часть: в 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 74.

81 Следует заметить, что Сергеевский в указанное понятие вкладывал различное содержание, в частности, он его употреблял в узком и в общем (широком) смысле, включая в него запрет, приказ и т. д.

82 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 38.

83 Кистяковский А. Ф. Элементарный учебник общего уголовного права с подробным изложением начал русского уголовного законодательства. Киев, 1891. С. 192.

84 Неклюдов Н. А. Общая часть уголовного права. СПб., 1875. С. 16

85 Н. С. Таганцев, определяя понятие уголовного закона, также писал, что им признается «повеление, в установленном порядке от верховной власти исходящее, которым определяется уголовная ответственность за посягательство на нормы права (курсив наш. — А. Ч.)» (Таганцев Н. С. Указ. соч. Т. 1. М., 1994. С. 73).

86 Н. С. Таганцев указанный элемент уголовного закона называет определительным (см.: Таганцев Н. С. Указ. соч. Т. 1. С. 78).

87 В современной литературе данная точка зрения не разделяется (см. по этому вопросу подробно: Коняхин В. П. Теоретические основы построения общей части российского уголовного права. СПб., 2002).

88 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 40–41.

89 Так, одни авторы выделяют гипотезу уголовно-правовой нормы, считая таковой положения Общей части УК РФ, в частности ст. 8 (см., например: Уголовное право России. Общая часть / под ред. А. И. Рарога. М.: Эксмо, 2007. С. 24), другие же ничего не говорят о ней (см., например: Российское уголовное право. Общая часть / под ред. Л. В. Иногамовой-Хегай, В. С. Комиссарова, А. И. Рарога. М.: Инфра-М, 2003. С. 32).

90 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 42.

91 Екатерина II. Сочинения. М., 1990. С. 148.

92 Как видим, Сергеевский объединяет в один вид санкции, которые в современной теории уголовного права рассматриваются в качестве самостоятельных: относительно-определенные санкции и санкции с альтернативно указанными видами наказания.

93 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 341.

94 Там же. С. 344.

95 См.: Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 114.

96 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 345.

97 Современные авторы также указывают, что «иностранные граждане отвечают по законам чужого государства потому, что, находясь в этом государстве, они включаются в существующие в нем общественные отношения, становятся их действующими лицами. Являясь участниками общественных отношений чужого государства, они и должны отвечать по его уголовному закону, поскольку причиняют ущерб общественным отношениям этого государства» (Князев А. Г. Проблемы действия уголовного закона в пространстве. Владимир, 2006. С. 11).

Необходимость соблюдения иностранными лицами законов государств, где бы они ни находились, в настоящее время урегулирована международно-правовыми актами (см.: Декларация о правах человека в отношении лиц, не являющихся гражданами страны, в котором они проживают, 1985 г. // Действующее международное право: в 3 т. Т. 1. М., 1997. С. 256).

98 Коркунов Н. М. Опыт конструкции международного уголовного права // Журнал гражданского и уголовного права. 1889. С. 27.

99 С XVII в. берет начало положение о возможности существовании обязанностей лица перед несколькими государствами, которое окончательно формируется в XIX в. с появлением международного уголовного права. На этой основе зиждется персональный принцип действия уголовного закона в пространстве. Его реализация в России осуществлялась по-разному. В частности, до 1996 г. после осуждения гражданина по закону государства пребывания он привлекался к уголовной ответственности за это же преступление в России. После принятия Федерального закона от 15 марта 1996 г. «О внесении изменений и дополнений в Уголовный кодекс РСФСР и Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР» (см.: СЗ РФ. 1996. № 16. Ст. 1769) гражданин РФ нес ответственность по уголовному законодательству РФ только в том случае, если он не осуждался в другом государстве. Согласно ст. 12 УК РФ граждане РФ и постоянно проживающие в России лица без гражданства, совершившие вне пределов Российской Федерации преступление против интересов, охраняемых УК РФ, подлежат ответственности по данному Кодексу, если в отношении указанных лиц по этому преступлению не имеется решения суда иностранного государства.

100 Будзинский С. Начала уголовного права. Варшава, 1870. С. 48–49.

101 Реторсия (от ср.-лат. retorsio) — в международном праве ответные действия одного государства с целью побудить другое государство не прибегать к дискриминационным мерам и возместить причиненный ущерб (см.: Словарь иностранных слов. М., 1996. С. 432).

102 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 347.

Кстати сказать, подобным образом была сформулирована ст. 5 УК РСФСР 1960 г., согласно которой граждане СССР, совершившие преступления за границей, если они привлечены к уголовной ответственности или преданы суду на территории РСФСР, подлежали ответственности по законодательству Российской Федерации. Назначенное или отбытое наказание за границей могло быть судом смягчено либо лицо полностью от него освобождено.

103 Содержание данного понятия в теории современного права раскрывается по-разному: а) как компетенция судов по рассмотрению дел (см.: Клименко Б. М. Основные проблемы государственной территории в международном праве: Автореф. дисс. … д-ра юрид. наук. М., 1970. С. 8); б) как сложное правовое явление, которое включает правоприменительную деятельность государственных органов, действие норм права в пространстве и по кругу лиц, охватывает применение, соблюдение и использование норм права (см.: Галенская Л. Н. Правовые проблемы сотрудничества государств в борьбе с преступностью. Л., 1978. С. 36–37); в) как проявление государственного суверенитета (см.: Лукашук И. И., Наумов А. В. Международное уголовное право. М., 1999. С. 38 и др.); г) как правоприменительная деятельность государственных органов, область действия государственной власти (см.: Иногамова-Хегай Л. В. Международное уголовное право. СПб., 2003. С. 83; и др.); д) как государственный суверенитет, означающий проявление высшей власти государственных органов в законодательной, судебной и исполнительной сферах (см.: Бойцов А. И. Выдача преступника. СПб., 2004. С. 138–139).

104 Указанное положение в настоящее время нашло отражение в ст. 12 УК РФ.

105 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 348.

106 См. об этом подробно: Князев А. Г. Указ. соч. С. 115–123.

107 Вопросы выдачи преступников государствами вначале решались на основе двусторонних договоров. Первым таким договором России является договорная запись 19 октября 1649 г. со Швецией о выдаче перебежчиков, причем таковыми признавались не только преступники, но вообще все лица, бежавшие из одной страны в другую (см.: Трегубов С. Н. Сборник действующих конвенций о выдаче преступников. Пг., 1908).

108 См. также: Блум М. И. Действие уголовного закона во времени и пространстве: Автореф. дисс. … д-ра юрид. наук. М., 1975; Бойцов А. И. Уголовный закон: субстациональный, атрибутивный и нормативный аспекты действия: Автореф. дисс. … д-ра юрид. наук. СПб., 1996; Цепелев В. Ф. Уголовно-правовые, криминологические и организационные аспекты международного сотрудничества в борьбе с преступностью: Автореф. дисс. … д-ра юрид. наук. М., 2001.

109 См. об этом подробно: Резон Ф. О выдаче по русскому праву // Журнал министерства юстиции. 1903. № 9.

110 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 350.

111 С. Будзинский данный институт вообще относил к уголовному судопроизводству (см.: Будзинский С. Начала уголовного права. С. 48).

112 Сергеевский различает системность уголовного закона и системность в уголовном законе (см. об этом подробно: Чучаев А. И. Системность уголовного права: теоретические подходы Н. Д. Сергеевского // Системность в уголовном праве. М., 2007. С. 495).

113 Сергеевский Н. Д. Современные задачи уголовного законодательства в России // Журнал гражданского и уголовного права. 1883. Кн. 3. С. 115.

114 Вероятно, такой прямой связи нет и быть не может. Достаточно обратиться к проблеме смертной казни, чтобы убедиться в этом. Причем, как во времена ее отмены императрицей Елизаветой Петровной, так и в настоящее время отношение законодателя и населения страны к ней различно.

115 Здесь, правда, следует заметить, что Сергеевский допускает возможность подчинить волю законодателя народным правовоззрениям в случае если последние расходятся с представлениями, вытекающими из основных принципов права.

116 Сергеевский Н. Д. Современные задачи уголовного законодательства в России. С. 122.

117 Сергеевский Н. Д. Современные задачи уголовного законодательства в России. С. 126–127.

118 См. об этом подробно: Чучаев А. И. Грани таланта // Lex Russica. 2006. № 4. С. 640–641.

119 Цит. по: Боровитинов М. М. Указ. соч. С. 41 (Замечания отдела Свода Законов не были опубликованы).

120 См. об этом подробно: Наумов А. В. Российское уголовное право: в 2 т. Т. 1. М., 2004. С. 179; о современных проблемах интереса в уголовном праве см.: Шигина Н. В. Интерес в уголовном праве (методологический аспект). Владимир, 2007.

121 Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 40.

122 Там же. С. 178.

Н. И. Загородников указывал, что Н. С. Таганцев, говоря о «порвании» преступлением «… каких-либо нормальных отношений членов общества», удачно подметил определяющий признак преступного деяния — нарушение уклада общественных отношений. Однако наряду с этим ученый упорно связывал с преступлением нарушение нормы, закона, правил, принятых в обществе для взаимных отношений его членов. «Признание автором в ряде последующих работ, особенно в „Курсе“ и лекциях, того, что преступлением является посягательство на норму права, может дать повод для упрека в формальном определении преступления, в отрыве от действительности. Однако подробное ознакомление с магистерской диссертацией Н. С. Таганцева и другими его работами не дает для этого серьезных оснований» (Загородников Н. И. Николай Степанович Таганцев // Таганцев Н. С. Указ. соч. С. XVII).

123 Белогриц-Котляревский Л. С. Учебник русского уголовного права: Общая и особенная части. Киев, 1903. С. 161.

124 Познышев С. В. Основные начала науки уголовного права. М., 1913. С. 133.

125 На этой позиции стояли и некоторые советские криминалисты (см., например: Советское уголовное право: Общая часть. М., 1948. С. 291).

126 Фойницкий И. Я. Курс уголовного права. Петроград, 1916. С. 5.

Эта точка зрения подверглась справедливой критике в советской уголовно-правовой литературе (см.: Трайнин А. А. Состав преступления по советскому уголовному праву. М., 1951; Гельфер Г. А. Некоторые вопросы общего учения об объекте преступления в советском уголовном праве // Уч. зап. ВЮЗИ. Вып. 7. 1959; Кригер Г. А. К вопросу о понятии объекта преступления в советском уголовном праве // Вестник МГУ. 1955. № 1; Федоров М. И. Понятие объекта преступления по советскому уголовном управу // Уч. зап. Пермского ун-та. Т. XI. Ч. 4. Кн. 2. 1957; и др.).

В настоящее время указанную концепцию реанимировал А. Н. Туль, признающий объектом преступления нормы права (См.: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации (для предпринимателей). М., 2000). В. С. Маслов в качестве непосредственного объекта наркопреступлений называет специальные правила, установленные для порядка управления (см.: Маслов В. С. Уголовно-правовая характеристика незаконного оборота наркотических средств и психотропных веществ: Дисс. … канд. юрид. наук. Ростов-н/Д, 2003. С. 63).

К данной позиции близко примыкает мнение авторов, считающих объектом преступления «специально установленные… государством правовые условия обеспечения тех или иных общественных отношений» (Смирнов В. Г. Функции советского уголовного права. Л., 1965. С. 52–53) либо «условия нормального функционирования социальных установлений» (Никифоров Б. С. Объект преступления. М., 1960. С. 29). Однако, характеризуя механизм его нарушения преступным посягательством, сторонники данной позиции признают, что посягательство на условия обеспечения или условия функционирования общественных отношений причиняют вред самому общественному отношению. Но отсюда логически следует лишь один вывод: объектом посягательства нужно считать сами общественные отношения. Уголовно-правовая норма защищает то, чему причиняется вред, т. е. общественные отношения, а не условия их существования.

127 Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 29.

128 Там же. С. 33.

129 Лохвицкий А. Курс русского уголовного права. СПб., 1867. С. 39.

130 Там же.

Именно общество теряется в конструкции объекта преступления, предлагаемой Г. П. Новоселовым (см.: Новоселов Г. П. Актуальные вопросы учения об объекте преступления: Автореф. дисс. … докт. юрид. наук. Екатеринбург, 2001. С. 23).

131 Спасович В. Д. Учебник уголовного права. Часть общая. СПб., 1863. С. 84.

132 Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 31–32.

133 Спасович В. Д. Указ. соч. С. 84, 85.

134 Там же. С. 50–51.

135 Там же. С. 58.

136 Там же. С. 85–86.

137 Там же. С. 84.

138 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 243.

139 Там же. С. 243, 244.

140 Там же. С. 244.

141 Res — вещь; материальная вещь; сделка; дело; предмет доверительной собственности; предмет иска.

142 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 243.

143 Там же. С. 245.

144 Там же. С. 246.

145 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 250.

146 Надо заметить, что однородный институт — крайнюю необходимость — Сергеевский рассматривает при анализе деяния. Кстати сказать, так поступали в то время абсолютное большинство ученых-криминалистов (см. например: Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 193–213). Необходимость сохранения конструкции автора обязывает следовать этому положению.

147 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 250.

148 Кони А. Ф. О праве необходимой обороны. М., 1996.

Криминалистами необходимая оборона определялась как «право употребить, в случае нужды, самозащищение, соединенное с нарушением права нападающего» (Лафита); «дозволенное и ненаказуемое действие (само по себе недозволенное) — против нападающего для отражения несправедливого и еще продолжающегося нападения» (Гейб); право «отразить всякое несправедливое нападение своими личными силами, если при этом будет отсутствие или недостаток общественной помощи» (Ортолан); «защита против настоящего неправого нападения» (Бернер); «употребление частной силы гражданина для защиты своих прав или прав другого против начатого нарушения в тех случаях, когда защита общественной властью невозможна» (Фейербах); «право отражать собственною силою незаконное нападение на личность и собственность, если для ограждения их невозможно прибегнуть к защите местного начальства или имеющиеся налицо правительственные силы оказываются недостаточными» (Миттермайер) и др.

149 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 251.

150 Его доводы приведены при характеристике преступного деяния.

151 Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 198.

152 См.: Кони А. Ф. Указ. соч. С. 28.

153 В этом отношении примечательно содержание артикула 157 Воинского устава Петра I: «Не должен есть себе от соперника первого удара ожидать, ибо через такой первый удар может тако причиниться, что и противиться весьма забудет».

154 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 255.

155 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 257.

156 В другом случае преступное действие Сергеевским понимается как внешняя сторона содеянного, т. е. оно по своей сути приравнивается, говоря языком современного уголовного права, к объективной стороне состава преступления.

157 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 50.

158 Франк Ад. Философия уголовного права в популярном изложении. СПб., 1868 // Философия уголовного права. СПб., 2004. С. 145.

159 Михайловский И. В. Очерки философии права. Т. 1. Томск, 1914 // Философия уголовного права. С. 335.

160 Будзинский С. Начала уголовного права. С. 52.

161 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 47.

162 См. об этом подробно: Чучаев А. И. Причинная связь при бездействии (формула Н. Д. Сергеевского) // Кримiнальний кодекс України 2001 р.: проблеми застосування i перспективи удосконалення. Львiв, 2007: в 2 ч. Ч. 1. С. 127.

163 Сергеевский Н. Д. О значении причинной связи в уголовном праве. Ярославль, 1880: в 2 ч. Ч. 1. С. 111.

164 Там же.

165 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 51.

166 Там же. С. 52.

167 Следует заметить, что понятие «состав преступного деяния» Сергеевский воспринимает критически, хотя и пользуется им. Оно «чуждо русскому духу; оно странно звучит для нас; оно вошло в русский язык с половины XIX столетия и есть перевод немецкого слова Thatbestand. В русской и новой немецкой литературе употребляется еще другой, латинский, термин, corpus delicti, для обозначения того же понятия состава преступления» (Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 217).

168 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 287.

169 См., например: Советское уголовное право: Часть общая / под ред. М. Д. Шаргородского. Л., 1960. С. 278.

170 Сергеевский Н. Д. О значении причинной связи в уголовном праве. Ч. 1. С. 12–13.

171 Там же.

172 Mauer M. E. Der Kausalzusmmtnhang zwischen Handlung und Erfolq im Strafrech. Berlin, 1899. С. 31.

173 Познышев С. В. Основные начала науки уголовного права. М., 1912. С. 316.

174 См. об это подробно: Малинин В. Б. Причинная связь в уголовном праве. СПб., 2000.

175 Сергеевский Н. Д. О значении причинной связи в уголовном праве. С. 46.

176 См.: Философский энциклопедический словарь. М., 1983. С. 531.

177 Мокринский С. П. Наказание. Томск, 1905. С. 309.

178 Тимашев Н. С. Проблема невмешательства в уголовном праве // Журнал Министерства юстиции. 1916. № 10. С. 100.

179 Сергеевский Н. Д. О значении причинной связи в уголовном праве. С. 46.

180 Там же. С. 47

181 Там же. С. 48.

182 Сергеевский Н. Д. О значении причинной связи в уголовном праве. С. 39.

183 Там же. С. 46.

184 Там же. С. 48.

185 Там же. С. 51.

186 Там же. С. 54.

187 Там же. С. 56.

188 Малинин В. Б. Причинная связь в уголовном праве. СПб., 2000. С. 50.

189 Там же. С. 86.

190 См., например: Шаргородский М. Д. Вопросы уголовного права в практике Верховного Суда СССР // Социалистическая законность. 1947. № 9; его же. Некоторые вопросы причинной связи в теории права // Советское государство и право. 1956. № 7; Тимейко Г. В. Общее учение об объективной стороне преступления. Ростов н/Д, 1977; Малинин В. Б. Причинная связь в уголовном праве: вопросы теории и практики: Автореф. дисс. … д-ра юрид. наук. СПб., 1999; Мыц Я. А. Оставление в опасности (социальная обусловленность криминализации, понятие, виды, уголовно-правовая характеристика). Владимир, 2006; и др.

191 См., например: Кудрявцев В. Н. Противоправное бездействие и причинная связь // Советское государство и право. 1967. № 5; Меркушев М. Н. Вопросы причинной связи в уголовном праве // Вопросы уголовного права и процесса. Минск, 1958; Чучаев А. И. Безопасность железнодорожного, водного и воздушного транспорта. Уголовно-правовые проблемы. Са­ра­тов, 1988; и др.

192 См. об этом подробно: Чучаев А. И. Безопасность железнодорожного, водного и воз­душного транспорта: Уголовно-правовые проблемы. Саратов, 1988.

193 См.: Тер-Акопов А. А. Преступление и проблемы нефизической причинности в уголовном праве. М., 2003. С. 250.

194 Сергеевский Н. Д. О значении причинной связи в уголовном праве. С. 95.

195 Там же. С. 111.

196 Там же. С. 123

197 Сергеевский Н. Д. О значении причинной связи в уголовном праве. С. 128.

198 Там же. С. 130, 131.

199 Люблинский П. И. Памяти трех русских криминалистов. С. 140.

200 Там же. С. 140, 141.

201 Фельдштейн Г. С. Природа умысла. М., 1898. С. 2.

202 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 260.

203 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 263.

204 Незнание закона всегда во вред.

205 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 264.

206 См. об этом подробно: Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 236.

207 Незнание закона не исключает ответственности.

208 Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 237.

209 Там же. С. 237–238.

210 Несмотря на то, что современный российский законодатель при описании умысла не включает осознание противоправности совершаемого деяния в содержание умышленной формы вины, некоторые авторы настаивают на необходимости указания на это обстоятельство в законодательной формуле умышленной формы вины (см., например: Якушин В. А. Субъективное вменение и его значение в уголовном праве. Тольятти, 1998. С. 122).

211 Dolus — в данном случае умысел.

212 Eventualis — в данном случае косвенный.

213 В российском уголовном праве косвенный умысел был впервые закреплен в Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г., скорее всего, под влиянием Австрийского уложения. В последующем различия в прямом и косвенном видах умысла нашли отражение в Уголовном уложении 1903 г. По поводу деления умысла на виды в объяснительной записке к Уголовному уложению говорится: «Указанное различие видов умысла служит главным образом для определения объема деяний, входящих в область умышленной виновности вообще, так как с практической стороны оба эти вида вполне объединяются общим для них понятием умысла, так что, по предположениям комиссии, в тех случаях, где закон говорит о виновности умышленной, не делая никаких особых оговорок, должны быть подразумеваемы как умысел прямой, так и непрямой. Точно так же они стоят, по общему правилу, наравне и по отношению к уголовной ответственности, влияя разве только на меру наказания при выборе ее судом: человек, безразлично относящийся к тому, что из его действий произойдет чья-нибудь смерть, весьма нередко может проявлять такую же нравственную испорченность и такую же опасность, как и человек, прямо желающий чьей-нибудь смерти».

По поводу различия в объеме рассматриваемых видов умысла в объяснительной записке говорится: «Преступные деяния в том техническом значении, которое придано этому понятию первой статьей, могут быть, по их внешней характеристике, подразделены на четыре группы: 1) преступные содеяния, т. е. акты деятельности виновного, воспрещенные сами по себе, безотносительно к вызванным ими результатам; 2) содеяния, преступность коих обусловливается наличностью известного, указанного законом последствия; 3) преступное бездействие, или неисполнение чего-либо требуемого законом, воспрещенное само по себе, безотносительно к вызванным им результатам; 4) бездействие, преступность которого обусловливается наступлением известного, указанного законом, последствия» (см. об этом подробно: Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 245).

214 Колоколов Г. К учению о покушении. М., 1884. С. 212.

215 Там же. С. 212–213.

216 Рубинштейн С. Л. Основы общей психологии. М., 1946. С. 514.

217 Там же. С. 513.

218 См., например: Дагель П. С., Котов Д. П. Субъективная сторона преступления и ее установление. Воронеж, 1974. С. 103; Макашвили В. Г. Волевой и интеллектуальный момент умысла // Сов. государство и право. 1966. № 7. С. 109–110.

219 Рарог А. И. Квалификация преступлений по субъективным признакам. СПб., 2003. С. 97.

220 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 265, 266.

221 См.: Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 246.

222 См.: Будзинский С. Начала уголовного права. С. 149.

223 См.: Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 222–260.

224 См., например: Уголовное право России. Общая часть / под ред. А. И. Рарога. М., 2007. С. 136–137.

225 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 269.

226 Там же. С. 270. Аналогичной позиции придерживается Г. Е. Колоколов (см.: Колоколов Г. Указ. соч. С. 181–227).

227 См. об этом подробно: Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 250, 251.

228 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 270.

229 Там же. С. 271.

230 Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 253.

231 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 275.

232 Современное законодательство вторую категорию невиновного причинения вреда относит к обстоятельствам, исключающим преступность. Для того чтобы не нарушать конструкцию автора, их содержание рассматривается в рамках проблемы субъективной виновности.

233 При изложении данного материала Сергеевский исходит из конструкции неосторожности, указанной в уголовном законодательстве, в частности Уголовном уложении 1903 г., ст. 42 которого гласит: «не вменяется в вину деяние, коего учинивший не мог предвидеть или предотвратить».

234 Изменение (отклонение) направления преступного деяния по обстоятельствам, лежащим вне воли виновного.

235 См. об этом подробно: Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 261–263.

236 В ст. 43 Уголовного уложения 1903 г. говорится: «Неведение обстоятельств, коим обусловливается преступность деяния или которое усиливает ответственность, устраняет вменение в вину самого деяния или усиливающего ответственность обстоятельства. При неосторожных деяниях правило сие не применяется, если самое неведение было последствием небрежности виновного».

237 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 278.

238 Там же. С. 279.

239 Исторические исследования вопроса о крайней необходимости, как правило, криминалисты XIX в. начинают с древнееврейского права. В литературе встречаются указания, что древнеримское право содержало положения об этом институте. По поводу последнего обстоятельства Н. Розин замечает, что оно возникло в результате неправильной интерпретации высказываний Иеринга (см.: Розин Н. О крайней необходимости. Уголовно-юридическое исследование. СПб., 1899. С. 23).

240 См. об этом подробно: Розин Н. Указ. соч. С. 171–178.

241 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 284.

242 Бернер по этому поводу замечал, что в состоянии крайней необходимости нет ни времени, ни возможности припомнить и применить реестр близости (см. об этом подробно: Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 219).

243 Розин Н. Указ. соч. С. 180.

Гельшнер пишет: «Следует уничтожить то ограничение, в силу которого правонарушение является ненаказуемым только в случае защиты собственных интересов или интересов близких лиц. Самоотверженное спасение совершенно чужого спасающему человека стоит гораздо выше в нравственном отношении, чем спасение себя или дорогих лиц, а следовательно, юридическое основание ненаказуемости действий приобретает здесь большую силу» (цит. по: Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 218).

244 Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 219.

245 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 280.

246 Розин Н. Указ. соч. С. 191.

247 Будзинский С. Начала уголовного права. С. 140–141.

248 Таганцев Н. С. Русское уголовное право. С. 213–214.

249 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 218.

250 Данное понятие не выступает аналогом современного понятия вменяемости как способности осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий (бездействия) и руководить ими.

251 Строгого детерминизма.

252 Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 144–145.

Ад. Франк пишет: «Для оправдания вмешательства уголовного закона недостаточно, чтобы совершенное деяние представляло внешние признаки преступления, надобно, кроме того, чтобы виновник этого деяния мог быть ответствен за него, чтобы он совершил его при полной свободе и полной силе своих умственных способностей; необходимо, чтобы мы в нем видели существо нравственное, а не слепую силу, не орудия случая или воли других лиц. Это на языке уголовного права называется вменяемостью. Без вменяемости, без ответственности нет преступления, и вместо преступного деяния пред нами является только случай или несчастие».

Легко определить общие условия вменяемости, которые никогда не возбуждали никакого сомнения; они заключаются в свободе и здравом уме» (Франк Ад. Указ. соч. С. 181)

253 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 219.

254 Пусторослев П. П. Преступность, виновность и вменяемость // Журнал Министерства юстиции. 1907, апр. С. 108.

255 Пусторослев П. П. Преступность, виновность и вменяемость // Журнал Министерства юстиции. 1907, апр. С. 222.

256 Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, это различие не проводит, а лишь предусматривает общие правила замены наказания (ст. 6 и 11).

257 Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. СПб., 1890. С. 47–48.

258 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 241.

259 Индетерминизм — философское учение и методологическая позиция, которые отрицают либо объективность причинной связи (онтологический индетерминизм), либо познавательную ценность причинного объяснения в науке (методологический индетерминизм) (см.: Философский энциклопедический словарь. М., 1983. С. 205).

260 В литературе свобода воли определялась по-разному, например, как «способность делать что-либо без всяких возбужденных извне представлений» (Joch); «под свободною волей разумеют возможность в данную определенную минуту жизни хотеть или не хотеть чего-либо, что кажется возможным нашему разумению. Свободную волю понимают в том смысле, что человек желает чего-нибудь, не будучи к тому определяем какою бы то ни было причиною или мотивом; словом — желает единственно потому, что он желает. Решимость хотеть или не хотеть чего-либо находит, таким образом, свое последнее основание в воле» (Scholten); свобода воли — это такая «причинность, когда причина не бывает определена предшествующею по необходимым законам, то есть, как безусловную самодеятельность или возможность начинать собою ряд явлений, в дальнейшем своем течении совершающихся по законам природы» (Кант); при свободе воли «выбор направления к действию… приписывается воле как верховной инстанции, стоящей вне арены борющихся побуждений и потому в сущности свободной» (Сеченов); свободная воля, «являясь причиной других явлений, сама не имеет причины» (Коркунов) и др.

261 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 228.

262 Родоначальником школы нецессарианизма считается Гомель, издавший в 1771 г. работу «Die Belohnung und Strafe nach türkischen Gesetzen».

263 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 229.

264 Там же. С. 229, 230.

265 Там же. С. 231.

Основоположник данной школы проф. Лист, отвергая теорию свободной воли, первоначально выдвинул довольно-таки неопределенный признак, характеризующий субъекта преступления, — «нормальной определяемости». Человек способен нести уголовную ответственность, «если он поддается влиянию представлений путем, известным нам из опыта, если число и содержание его представлений, живость его ощущений, сила воли достигают среднего минимума, который мы встречаем у людей нашего общества… Способность ко вменению есть нормальная определяемость. Способен ко вменению, таким образом, всякий душевно зрелый и душевно здоровый человек, находящийся в полном сознании. Нормальное содержание и нормально определяющая сила представлений составляет сущность вменяемости».

Однако впоследствии он отказывается от этого утверждения и заявляет, что понятие вменяемости, отличие вменяемых от невменяемых имеет значение до тех пор, пока государство ограничивается исправлением и устрашением преступников, но как только оно начинает видеть в наказании «меру обеспечения от преступников, то самый вопрос о вменяемости утрачивает значение. Различие между наказанием неисправимых и мерами охраны общеопасных душевнобольных не только практически недостижимо, но и принципиально несостоятельно» (подробно об этом см.: Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 231).

266 Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 150.

267 Богдановский А. Развитие понятий о преступлении и наказании в русском праве до Петра Великого. М., 1857. С. 94.

268 Там же.

269 Оконченного преступления.

270 Ipso — само; само собою.

271 Чебышев-Дмитриев А. П. О покушении. СПб., 1866. С. 47.

272 Цит. по: Чебышев-Дмитриев А.П. Указ. соч. С. 49.

273 Там же.

274 Там же. С. 49, 50.

275 Чебышев-Дмитриев А. П. О покушении. СПб., 1866. С. 50.

276 Там же. С. 50, 51.

277 Там же. С. 51.

278 Никто не подвергается наказанию за один лишь умысел. По русской пословице, «с мысли пошлин не берут».

279 См. об этом подробно: Орлов А. Н. О покушении на преступление по началам науки и современным законодательствам. М., 1868. С. 22.

280 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 301.

281 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 303.

282 Клейн, Грольман, Мартин и Фейербах, выделяя так называемое отдаленное покушение, фактически характеризовали приготовление к совершению преступления (см. об этом подробно: Ратовский. О покушении на преступление. Казань, 1842).

283 См. об этом подробно: Чебышев-Дмитриев А. П. Указ. соч. С. 59–63.

284 Они гласят: § 29 Альтенбургского кодекса — «действия, коими исполнение (совершение…) умышленного преступления только приготовляется, но еще не начинается, не подлежит наказанию, если они только сами по себе не наказуемы»; артикул 36 Брауншвейского кодекса — «кто начинает совершение умышленного преступления, но не приводит к его окончанию, или не производит требуемого законом последствия, если таковое нужно…»; артикул 33 Ганноверского кодекса — «покушение на преступление является тогда, когда лицо, с намерением совершить это преступление, предпринимает внешнее действие, заключающее в себе начало совершения замышленного преступления»; артикул 47 Баварского кодекса — «покушение на преступление признается тогда, когда кто-либо, в намерении совершить преступление, предпринимает действие, заключающее в себе начало совершения этого преступления»; артикул 8 Австрийского кодекса — «для понятия преступления не нужно, чтобы оно действительно было исполнено. Уже самое покушение на злодеяние есть преступление, если виновный предпринял действие, ведущее к действительному совершению» (см. об этом подробно: Чебышев-Дмитриев А. П. Указ. соч. С. 60).

285 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 304.

286 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 305.

287 Цит. по: Чебышев-Дмитриев А. П. Указ. соч. С. 139.

288 Там же.

289 Там же. С. 141.

290 Там же. С. 140.

291 Цит. по: Чебышев-Дмитриев А. П. Указ. соч.

292 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 307.

293 Там же. С. 309.

294 Там же. С. 309, 310.

295 Колоколов Г. Указ. соч. С. 232.

296 См.: Таганцев Н. С. Русское уголовное право. С. 322.

297 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 312.

В магистерской диссертации А. С. Жиряев образно и остроумно замечает: «Определить обсуживаемый отвлеченный и притом спорный предмет значит в умозрении тоже, что при чувственном созерцании какого-либо, находящегося в состоянии движения, колебания или сотрясения, физического предмета отыскать центр его тяжести и дать ему твердую точку опоры: последним обусловливается правильность и точность опытного наблюдения, первым — основательность и ясность философского анализа» (Жиряев А С. О стечении нескольких преступников в одном и том же преступлении. Дерпт, 1850. С. 15).

298 В литературе XIX в. соучастие часто именовалось стечением нескольких лиц в одном преступлении, совокупностью преступников.

299 Жиряев А. С. Указ. соч. С. 15.

А. С. Жиряев полагает, что окончательное решение вопроса о сущности соучастия, особенно в науке, ему представляется невозможным (см.: Жиряев А. С. Указ. соч. С. 6). Н. С. Таганцев по этому поводу замечает, что в немалой степени этому способствовал и сам автор, о чем свидетельствует название его магистерской диссертации; в нем соучастие отождествляется со стечением нескольких лиц в одном преступлении (см.: Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 327).

300 См.: Колоколов Г. Е. О соучастии в преступлении. (О соучастии вообще и подстрекательстве в частности). М., 1881. С. 41, 51.

301 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 313.

302 Там же. С. 314.

303 Там же. С. 315.

304 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 316.

305 Жиряев А. С. Указ. соч. С. 44.

306 Tacito consensus — с молчаливого согласия.

307 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 318.

308 Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 332.

Отвечая на критику, Сергеевский пишет: «…Никто из представителей учения о неосторожном соучастии не предлагает наказывать неосторожного соучастника как за умышленное совершение в тех случаях, когда другой соучастник действует умышленно; наоборот, все писатели этого направления придерживаются того правила, что автор неосторожной деятельности и ответствует за неосторожность, а автор умышленной деятельности за умышленное выполнение. Совершенно другой вопрос — когда фактически возможно такое соучастие, то есть такое отношение одного лица к деятельности другого, которое обосновывало бы собою соучастие, сложенное из неосторожной и умышленной деятельности? Этот вопрос есть чисто практический и может быть разрешен на почве анализа условий, определяющих предвидение одним лицом преступной деятельности другого или возможность такого предвидения» (Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 325).

Следует сказать, что развитие теории уголовного права и законодательства доказало правоту Н. С. Таганцева.

309 Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 333.

310 В немецкой доктрине комплот (заговор) предполагал не только прямое соглашение между соучастниками, но и взаимное подстрекательство, т. е. каждый соучастник воплощал в себе и подстрекателя, и подстрекаемого. В связи с этим каждый из них рассматривался как действующий предумышленно, признавался особой, тягчайшей формой соучастия.

В учении о комплоте Фейербаха и Грольмана шайка выделена в особый вид соучастия.

311 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 321.

312 См.: Фойницкий И. Я. Уголовно-правовая доктрина о соучастии // Юридический вестник. 1891. С. 23.

313 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 322.

314 Там же. С. 330, 331.

315 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 331.

316 Там же.

317 Там же. С. 333.

318 Там же.

319 Там же. С. 334.

320 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 335.

321 Там же.

322 См. об этом подробно: Чучаев А. И. Грани таланта // Lex Russiсa. 2006. № 4.

323 См.: Боровитинов М. М. Николай Дмитриевич Сергеевский и его профессорская, научно-литературная и педагогическая деятельность.

324 Цит. по: Сергеевский Н. Д. Философские приемы и наука уголовного права. С. 45–46.

325 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 66.

326 Там же. С. 64

327 К. Маркс писал, что наказание есть «средство самозащиты общества против нарушений условий его существования, каковы бы ни были эти условия» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 8. С. 531).

328 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 66.

329 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 75.

330 Там же.

331 Первоначально в сокращенном виде речь была опубликована в отчете о состоянии деятельности университета за 1892 г. В 1893 г. она вышла отдельной статьей под названием «Основные вопросы наказания в новейшей литературе» (см.: Журнал гражданского и уголовного права. Кн. 4. 1893. С. 1–24).

332 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 102.

333 Там же. С. 103.

334 В советском уголовном праве моральное и юридическое исправление выделял И. С. Ной (см.: Ной И. С. Вопросы теории наказания в советском уголовном праве. Саратов, 1962. С. 41). Его позиция подвергалась критике (см. об этом подробно: Чучаев А. И. Цели наказания в советском уголовном праве. М., 1989). В настоящее время указанные виды исправления используются многими авторами при характеристике соответствующей цели уголовного наказания (см., например: Комментарий к Уголовно-исполнительному кодексу Российской Федерации. М., 1997; Уголовное право России: в 2 т. Т. 1. Общая часть. М., 1998; Курс уголовного права: в 5 т. Общая часть. Т. 2. Учение о наказании / под ред. Н. Ф. Кузнецовой, И. М. Тяжковой. М., 2002 и др.).

335 Сергеевский Н. Д. Основные вопросы наказания в новейшей литературе. С. 8, 9.

336 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право: пособие к лекциям. Часть общая. С. 87, 88.

Примерно так же определял цели наказания И. Я. Фойницкий, пожалуй, самый непримиримый критик взглядов ученого. Он писал: «…Наказание, существуя всегда для ограждения общежития, в одних случаях задается ближайшим образом целью безопасности, в других — целью устрашения, в-третьих — целью исправления. Но эти цели не разделяются механически; все они, только в более или менее сильной степени, существуют в каждом наказании (Фойницкий И. Я. Учении о наказании в связи с тюрьмоведением. М., 2000. С. 68).

337 См.: Первый съезд Международного криминалистического союза в Брюсселе // Юридический вестник. Т. 3. Кн. 4. М., 1889. С. 647.

338 См. об этом подробно: Чучаев А. И. Грани таланта // Lex Russiсa. 2006. № 4.

339 См.: Первый съезд Международного криминалистического союза в Брюсселе. С. 643.

340 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 146, 147.

341 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. С. 158, 159.

342 В Пенсильвании в 1785 г. было основано квакерское общество улучшения тюрем. Приверженцы созерцательной жизни добились принятия в 1794 г. закона, которым отменялась смертная казнь за все преступления, кроме предумышленного убийства. Пенсильванские квакеры на содержание в тюрьме смотрели как на средство, используя которое преступник доводился до раскаяния, а саму тюрьму признавали местом покаяния. С тех пор подобные тюрьмы получили название пенитенциарии (от ср.-лат. poenitentiarius покаянный, исправительный (см.: Словарь иностранных слов. М., 1996. С. 370). К концу 30-х годов XIX в. американская система одиночных тюрем приобрела огромную известность в Европе под именем филадельфийской, или пенсильванской.

...