А. К. Каграманов

Самоопределение народов и наций в современном международном праве

Монография

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 341

ББК 67.412.1

К12

Изображение на обложке: «Вавилонская башня», Питер Брейгель Старший, 1563 г.

Автор:

Каграманов А. К., кандидат юридических наук, доцент кафедры практической юриспруденции, энергетического права Моcковского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА).

Рецензенты:

Кузьмин Э. Л., кандидат юридических наук, Чрезвычайный и Полномочный Посол, действительный государственный советник РФ 2-го класса;

Теймуров Э. С., кандидат юридических наук, доцент кафедры международного права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА).

Монография посвящена одной из самых актуальных проблем современного мира – праву народов и наций на самоопределение. В рамках настоящей работы автор исследует проблемы генезиса и эволюции соответствующей концепции, переформатирование идеи самоопределения с политико-территориальной плоскости в этнонациональную. Большое внимание уделено теоретико-философским и международно-правовым аспектам и конфликтам, возникающим в связи с реализацией соответствующего права. Автор не обходит стороной вопросы глобализации и суверенитета; полемику выдающихся теоретиков и политических деятелей, связанную с идеей самоопределения; вопросы мирового порядка; взаимодействие принципов самоопределения и территориальной целостности государств; проблему субъектов права на самоопределение; особенности сецессии; институты uti possidetis juris и ремедиального отделения; влияние языкового многообразия на процессы самоопределения и укрепления государственности; этнорегиональную самостоятельность и автономию как способы осуществления права на самоопределение. Представляют интерес выводы о формах и критериях основных субъектов права на самоопределение и феномена «непризнанных государств».

Законодательство приведено по состоянию на 1 января 2024 г.

Книга будет полезна преподавателям, аспирантам и студентам, специалистам в сфере международного права и международных отношений, всем, кто интересуется актуаль- ными вопросами государства и права.

УДК 341

ББК 67.412.1

© Каграманов А. К., 2024

© ООО «Проспект», 2024

Моим родителям и учителям посвящается

ПРЕДИСЛОВИЕ Э. Л. КУЗЬМИНА1

В соответствии с неумолимыми законами мироздания многое в жизни обречено на тление. Однако есть такие творения ума и духа человеческого, которым суждено, проходя через десятилетия и века, сохранять свою значимость и ценность для новых поколений людей, становиться (под влиянием обстоятельств, возможно, видоизменяться) и их достоянием. К числу таковых, вне всяких сомнений, относится и идея самоопределения. Избранная А. Каграмановым в качестве автографа к книге максима Виктора Гюго как нельзя лучше характеризует предсказуемую вполне, на мой взгляд, судьбу предлагаемого читателю научного труда — он в высшей степени актуален для современного общества, среди острейших противоречий которого вопросы самоопределений наций и народов занимают далеко не последнее место.

В 1918 г. президент США В. Вильсон в своих знаменитых четырнадцати пунктах, изложенных в послании конгрессу (Декларация мира), представил идею самоопределения наций в качестве всеобщего принципа международного права и «императивного вида поведения». В. И. Ленин предельно четко определил его содержание, исходя из суверенного равенства всех наций и их права на выбор собственного пути развития с учетом уровня экономики и культуры, территориального расположения, исторических условий и других факторов. Такой подход лег в основу одного из ключевых направлений внешней политики СССР на десятилетия вперед, нашел отражение в ряде важнейших позиций Устава ООН и других международных документов, предопределил успех борьбы за независимость колониальных стран и народов Азии, Африки и Латинской Америки. Распад СССР и СФРЮ, другие драматические события конца XX — начала XXI века вновь обострили проблему самоопределения, обнажили ее наиболее острые углы и грани, чреватые нередко экономическим упадком, кровопролитием, страданиями миллионов людей.

А. Каграманову удалось собрать и тщательно проанализировать обширные международно-правовые документы, отечественные и зарубежные литературные источники, имеющие отношение к проблеме. Шаг за шагом прослеживая путь становления и развития идеи самоопределения, автор обстоятельно рассматривает ее место в системе основных принципов международного права, убедительно раскрывает императивный характер принципа равноправия и самоопределения народов, дает оригинальную трактовку реального взаимодействия с как бы априори обреченным на противостояние с ним принципом территориальной целостности государств, решительно выступает против абсолютизации какого-либо из них. Для понимания существа этой непростой (реально существующей коллизии) важна отсылка автора к ее истокам — трактовке при работе над Уставом ООН английского термина integrity (неприкосновенность, целостность) применительно к территории. Отметим попутно как развитие и воздаваемую в этой связи дань уважения памяти одного из разработчиков устава, выдающегося советского юриста-международника С. Б. Крылова.

Автор монографии не уходит от предельно острых в условиях современного миропорядка вопросов, обстоятельно рассматривает национально-территориальные факторы и критерии самоопределения, с полным основанием, на мой взгляд, считает федерализм базовой моделью его реализации, в рамках которой возможны как сецессия и дальнейшее существование народа в качестве самостоятельного государства, так и автономия и иные формы этнорегиональной самостоятельности. Должное внимание уделено реально заявившему о себе на постсоветском пространстве и в ряде других мест планеты феномену «непризнанных государств». Весьма актуален в данном контексте сделанный на основе анализа к ст. 67 и 68 Конституции РФ вывод о невозможности самоопределения той или иной этнической группы, проживающей в России, с выходом за пределы страны.

Сопоставляя разнопорядковые, хотя и тесно связанные понятия сецессии и сепаратизма, исследователь приходит к заключению, что сепаратизм, предполагая чаще всего в качестве цели и основной формы реализации отделение от государства какой-либо его части, не исключает тем не менее и других менее жестких форм, в частности территориальной или даже национально-культурной автономии. Однако при всех условиях (и крайне важно, что на этом фиксируется внимание читателя) недопустимы ситуации, когда сепаратистские движения прибегают к услугам наемников, используют террористические и иные методы и средства, противоречащие законодательству соответствующего государства и общепризнанным международно-правовым нормам.

Особая опасность справедливо усматривается в «этнических чистках», лишении народов автономии, обретенной ранее в ходе национально-государственного строительства, а также отказе центральных властей той или иной страны предоставить ее части региональную (территориальную) автономию в соответствии с легитимно выраженной (на референдуме или иными способами) волей народа. «Любые попытки насилием или иными методами влиять извне на результаты волеизъявления народа являются неправомерными и должны решительно пресекаться», — предельно четко констатирует автор.

Должное внимание уделено, как правило, очень непростым гуманитарным аспектам в процессе реализации сецессии: с одной стороны, диалектическому взаимодействию, своего рода увязке коллективного права народа на самоопределение с возможными нарушениями индивидуальных гражданских прав, с другой — недопустимости политических спекуляций на этой теме. Принципиальное значение, как подчеркнуто в книге, в рамках концепции RtoP, теории «ремедиальной сецессии» имеют три обстоятельства: а) сецессия должна рассматриваться в качестве «исключительного решения», «крайнего средства», как (добавим от себя) «последний аргумент короля»; б) ответственность за возможные последствия отделения возлагается, по общему правилу, на «родительское государство»; в) при всех условиях речь идет о нарушениях прав человека «особой тяжести», причем в основу их классификации может быть положен, как справедливо отмечает автор, перечень, содержащийся в документах Всемирной конференции по правам человека (Вена, 1993 г.).

Несомненную актуальность предлагаемой вниманию читателей книге придает рассмотрение в ней международно-правовых аспектов политической и идеологической борьбы вокруг проблем Крыма, Донецкой и Луганской Народных Республик, Нагорного Карабаха, Косово и ряда других.

Особо хотелось бы выделить ряд практически значимых положений, связанных с необходимостью творческого осмысления и возможного пересмотра ранее табуированных понятий (национально-культурная автономия); действующей в международном праве формулой о «праве на присоединение к другому государству»; очевидной условностью деления теории признания на декларативную и конститутивную, открывающей возможность неприемлемым элитарно-снобистским рассуждениям о «государствах-изгоях». Автор справедливо, на наш взгляд, предлагает в ситуациях, порождаемых «непризнанием», максимально опираться на решения Совета Безопасности ООН.

Достойным увенчанием книги, ее изюминкой, является разработанный автором проект Декларации о праве народов на самоопределение и формах его реализации. А. Каграманов воздает должное своему предтече — видному юристу и дипломату Ю. А. Решетову, выступившему в свое время с идеей разработки конвенции, регламентирующей важные аспекты самоопределения. Нужна конвенция — документ обязательный для ее участников. И добиться приемлемого большинства в этом вопросе представляется делом практически безнадежным. Путь же, избранный автором книги, думается, реален и весьма перспективен. Декларация Генеральной Ассамблеи ООН стала бы документом рекомендательного характера, собранием разумных норм и правил, опирающихся на проверенный десятилетиями опыт национально-освободительных движений, своего рода камертоном для цивилизованных действий стран и народов, реализующих в своих интересах один из базовых принципов Устава ООН.

Общий вывод — умная и смелая книга. С такой стоит внимательно ознакомиться.

Э. Л. Кузьмин,
кандидат юридических наук,
Чрезвычайный и Полномочный Посол,
действительный государственный советник РФ,
автор более 200 научных трудов
и монографии по проблемам государства и права,
суверенитета и международных отношений

Творец книги — автор, творец ее судьбы — общество.

Виктор Гюго

ВВЕДЕНИЕ

На протяжении всего периода становления и развития государств «этническая карта» традиционно выступала методом достижения геостратегических целей. Подобно барометру, процессы реализации права на самоопределение отражают состояние региональной и международной системы2.

Самоопределение — это способность народа свободно пользоваться ценностями жизни, процветания и, следовательно, определять свою судьбу. Право на самоопределение содержится в таких основополагающих документах, как, Устав ООН, Международный пакт о гражданских и политических правах, Международный пакт об экономических, социальных и культурных правах и многих иных документах. Однако основная проблема заключается в том, что народы не располагают средствами и механизмами реализации этого права, что в реалиях международной системы делает самоопределение объектом многочисленных влияний, толкований и ограничений, а также может привести к серьезным конфликтным ситуациям как внутри соответствующего государства, так и на региональном масштабе.

Для большинства народов самоопределение представляет собой мечту: конечную цель, предполагающую свободу от репрессий и даже полный суверенитет и независимость. Для других, однако, представляет собой опасность: угрозу, подразумевающую сепаратизм, потерю, разделение и разрушение, то есть «кризис самоопределения»3. Хотя самоопределение считается благородным идеалом и, возможно, представляет собой вершину современной политической и правовой философии, оно также считается по своей сути опасной. В реальной жизни идея самоопределения слишком часто лишена взаимности. Современная история изобилует попытками различных государств присвоить себе это исключительное право, отвергающих при этом право других на то же самое.

Вместо самоопределения нередко говорят о стремлении к независимости, автономии, сепаратизме или сецессии — таким образом, подчеркивается гораздо менее активный элемент, чем комплексное содержание самого права. До того как эта концепция возобладала в ХХ веке и была закреплена в качестве принципа в Уставе Организации Объединенных Наций, неоднократно предпринимались попытки ограничить ее значение путем подмены понятия самоопределения полностью или частично различными значениями.

Концепция самоопределения сначала сформировалась для индивидуума как своего рода концепция свободы и общественного договора, основанная на идеях Платона и Аристотеля и получившая диалектическое обоснование в трудах Дж. Локка, Т. Гоббса, Ж-Ж. Руссо, И. Канта, Г. В. Ф. Гегеля и др. Свобода и правоспособность, как основные характеристики человеческой субъектности, являются сердцевиной концепции практической и политической философии современной эпохи, а именно нормативным и эмпирическим условием, что люди компетентны вести свободную, независимую и самостоятельную жизнь. Это учение о человеке как субъекте права, изначально равном другому и самостоятельно определяющем себя. А известная формула Протагора «Человек — мера всех вещей», уходящая корнями в седую древность, получившая развитие в теориях «естественного права» и концепции «народного суверенитета», в ходе буржуазно-демократических революций XVI—XVIII веков, обретала все более четкие очертания и создала фундаментальную идею, которая явилась основой для формирования современной государственности в XIX и XX веках. Однако наибольшая проблема, с которой столкнулись исследователи в сфере самоопределения, — переход от индивидуального к коллективному самоопределению. Ж-Ж. Руссо, например, рассматривает его в контексте контрактуалистской теории (контракт между обществом и государством, общественный договор) государства в целом, которую он, в свою очередь, противопоставляет древности, используя пример Аристотеля. Античность, в свою очередь, предполагает эмпирическое неравенство, аксиоматическим отправным пунктом которого является свобода человека4. В этой связи основной вопрос, который предстоит решить теоретикам и философам права, политикам и общественным деятелям: как самоопределяющиеся могут избежать ограничений своей социальной природы, которые делают их зависимыми от общества и государства, и при этом выжить? Выдвинутая Руссо концепция volonté générale (в пер. с фр. — «всеобщая воля»), как представляется, не решила до конца на практическом уровне вопросы, связанные с самоопределением народов, так как последствия, вытекающие из этой концепции, имеют первостепенное значение для стабильности и безопасности международной системы в целом. С этой точки зрения международное сообщество ведет себя вполне последовательно, когда отказывается (по разным причинам) дать определение основному субъекту права на самоопределение — народам.

Размышления о философских и концептуальных основах права на самоопределение приводят зачастую к ответам, которые не совместимы с реалиями жизни. В конечном итоге, с учетом сложившегося миропорядка после Второй мировой войны, можно сделать однозначный эмпирический вывод — всесторонняя и окончательная реализация идеи права народов на самоопределение, полное разделение мира на отдельные народы невозможны. Это связано прежде всего с тем, что после почти полной деколонизации, в результате которой колонии стали независимыми, свободными и равными государствами, право на самоопределение имеет тенденцию приводить к увеличению кровопролитных конфликтов. Призыв к праву на самоопределение зачастую служит закреплению глобального территориального распределения собственности и отрицания независимости, а также оправданию этнических чисток и других форм насилия. Вопрос о том, принесло ли право на самоопределение больше преимуществ или недостатков, остается открытым. Также остается неясным, что именно является правильным, а что злоупотреблением этим термином. Единственное, что можно сказать наверняка, это то, что возврат к условиям, существовавшим до европейской колонизации и экспансии мира, невозможен. Формула «право народов на самоопределение», которая обещает каждому народу, даже каждой группе, считающей себя народом, право на самоопределение и, следовательно, на свое собственное независимое, суверенное государство, потенциально анархична, поскольку она может привести к распаду любого государства. Для решения этого вопроса право на самоопределение после Второй мировой войны было сведено к отношениям по деколонизации и предоставлялось народам, находившимся под колониальной зависимостью и гнетом. Это было ограничение, которое, конечно, не имело ничего общего с концептуальным самоопределением, но предотвращало бесконечное разделение существующих государств. Кроме того, колониальные границы были установлены как неизменные и, наконец, был введен строгий запрет на сецессию: народу, не находившемуся под колониальным правлением, не разрешалось отделяться от территориальной единицы, к которой он принадлежал. Ученые в области международного права обсуждали сферу охвата и важность права на самоопределение, а некоторые даже опасались, что ввиду отсутствия определений и имплементационных положений можно представить себе редукцию до абсурда, где каждая группа может создать свое собственное суверенное государство5.

Падение Берлинской стены, так называемое «бархатное» разделение Чехословакии, трагический распад СССР и кровавая дезинтеграция Югославии дали новый импульс идее самоопределения. В результате этих процессов возникли десятки национальных государств, а восприятие самоопределения сместилось с политико-территориальной составляющей к этнической и повлекло тем самым искажение восприятия государственно-правовой и международно-правовой сущности анализируемого явления. Хотя процессы дезинтеграции и возникновения новых государств не проходили под флагом самоопределения народов, тем не менее правовой основой с точки зрения международного права выступил именно этот принцип. Вместе с тем даже внутри вновь созданных государств оставались случаи нерешенных этнических и территориальных проблем, которые в дальнейшем послужили основой для попыток сецессии и иных центробежных стремлений. После «косовского кейса», несмотря на то что основные действующие лица утверждали, что это случай sui generis (в пер. с лат — «единственной в своем роде»), который не может стать прецедентом, был открыт ящик Пандоры, послуживший примером для самоопределения различных территорий и этнических групп, малочисленных и коренных народов, а также национальных меньшинств, стремящихся к независимости в разных частях планеты. Касательно малочисленных и коренных народов стоит отметить, что они постепенно отстояли свои права на самоопределение, сначала в Международной организации труда (МОТ), а затем в ООН в 2007 г., повлияв на принятие Декларации о правах коренных народов. В ст. 3 Декларация предоставляет коренным народам неограниченное право на самоопределение с буквальной точки зрения, поскольку используется та же всеобъемлющая формула, что и в Пактах о правах человека 1966 г. Однако все участники процесса понимают, хотя и не говорят об этом открыто, что право на самоопределение в смысле всеобъемлющего права на отделение является совершенно иллюзорным и по смыслу действующего международного права может быть реализовано фактически исключительно в рамках внутреннего самоопределения. Внешнее самоопределение обычно означает, что территория становится суверенным государством, тогда как внутреннее самоопределение предполагает более или менее широкую автономию территориальных единиц внутри государства. Разделение самоопределения на эти формы носит во многом условный характер (доктринальный), тем не менее основной практической составляющей является не полная реализация права на самоопределение, не только ограничивающая фрагментацию государств, но и обеспечивающая соблюдение стабильности международной системы. Это и есть, по сути, золотая середина, которая предполагает комплекс инструментов по наделению правами представителей всех этносоциальных групп, разрешение конфликтов, возникающих в многосоставных государствах, участие в политической жизни общества и реализация избирательных прав. В этой связи точно так же, как государство частично уступает свои права гражданскому обществу, в указанной модели государство должно отказаться от элементов доминирования в интересах отношений с многосоставным обществом.

Самоопределение также является инструментом достижения стратегических целей в геополитическом измерении. Как представляется, есть две крайние возможности, в которых самоопределение может выступать в качестве зависимой переменной. Это касается процесса глобализации. Если этот процесс будет успешно реализовываться, то конфликты самоопределения станут менее важными и даже ненужными, поскольку люди смогут достигать своих целей независимо от своего этнического, языкового, религиозного и иного происхождения. Если проект провалится, существует риск обострения конфликтов на этнической, расовой и религиозной почве, что можно в настоящее время наблюдать. Вместе с тем культ глобализма не соответствует современным геополитическим, экономическим, да и в целом цивилизационным реалиям. В равной степени опасны как попытки доминирования на международной арене, ложно трактуемая «вульгарная глобализация», так и стремление замкнуться в скорлупе национального государства, автаркические тенденции.

По своему смыслу право на самоопределение ведет к стабильному, окончательному распределению мира между народами. Но нет никакой гарантии, что народы расселятся таким образом, что на территория­х их расселения можно будет образовать самодостаточные и эффективные государства. Однако пожелания государств могут постоянно меняться. Если принять это во внимание, то распределение мира между государствами должно пересматриваться снова и снова. Традиционно на протяжении исторического процесса распределение территории приспосабливалось к изменяющимся обстоятельствам главным образом посредством силы, а не путем определения желаний тех, кто проживал на этих территориях. Цель должна состоять в том, чтобы превратить статику территориального распределения, которая в то же время является статикой международной системы, в динамику, то есть международный порядок из жестких рамок, диктующих народам их государственную принадлежность, должен превратиться в функцию их желаний и устремлений, но при соблюдении базовых требований Устава ООН. Адаптация международного порядка в пользу нынешних особенностей права на самоопределение особенно актуальна с учетом существующего запрета на войну. Вместе с тем, территориальные конфликты, от которых не свободен современный мир, в основе которых находится право на самоопределение, должны быть разрешены на основе объективных причин, послуживших возникновению этих конфликтов.

В настоящей монографии на основе нормативных, доктринальных, институциональных и практических особенностей права на самоопределение, предпринята попытка рассмотреть наиболее актуальные и острые вопросы современного развития соответствующей области международного права и регулируемых им международных отношений, выявить основные проблемы и представить читателю Декларацию о праве на самоопределение и формах его реализации.

Глава I. РАВНОПРАВИЕ И САМООПРЕДЕЛЕНИЕ НАРОДОВ — ИМПЕРАТИВ ИСТОРИИ

§ 1. Становление и развитие идеи самоопределения

История учит лишь тому, что она ничему не научила народы.

Г. В. Ф. Гегель

Отделение от государств частей территорий (сецессия) и, напротив, слияние их и образование новых государств не являются феноменом XX и XXI столетий, а представляют по своей сути подчиняющийся определенным объективным закономерностям путь развития человеческой цивилизации, перманентный процесс зарождения, развития (иногда расцвета) государств, а затем нередко их частичного либо полного распада. На разных исторических этапах это явление претерпевало весьма значительные изменения, обретая форму династийно-монархических заговоров, выражая интересы рабовладельческой или феодальной знати, выступало побудительным мотивом революций и национально-освободительных движений, завершаясь в конечном счете переделом мира.

Циклы меняющегося строя жизни, государственного и правового развития активно изучали древнегреческие и римские историки и философы, средневековые европейские, персидские и арабские мыслители, лучшие умы эпохи Возрождения и Реформации, исследователи XVIII—XX веков. Один из первых документов о разделе сфер влияния в мире — заключенный 7 июня 1494 г. Тордесильясский договор между Испанией и Португалией, подразумевавший их вечное и монопольное господство над внеевропейским миром6, равно как и Вестфальский мир 1648 г., положивший начало современной системе государств. Они были основаны на принципе территориальной целостности государств и имели целью решение территориальных проблем7. Декларация независимости США от 4 июля 1776 г. и Великая Французская революция 1789 г., напротив, смещали акцент в пользу концепции национального самоопределения, которая «была выдвинута как демократический идеал представительного правления, теоретически применимый ко всему человечеству»8. Содержащиеся в декларации положения о «священном праве, дарованном Создателем народу» изменять или отвергать форму правления, попирающую неотчуждаемые права человека, нашли затем подтверждение и в принятом 17 сентября 1787 г. Билле о правах, вышедшем в качестве первых десяти поправок к Конституции США.

Небезынтересно, что, несмотря на отказ признавать положения Тордесильясского договора Франции, Англии, Нидерландов и других европейских государств, осуществлявших активную колонизацию, а затем и официальную его отмену в 1777 г., на положения этого документа в XX веке ссылались Чили (для защиты своего антарктического сектора), Индонезия (при вступлении во владение Нидерландской Новой Гвинеей) и Аргентина (в качестве своих притязаний на Фолклендские острова).

Согласно политической мысли эпохи Просвещения, государства должны основываться на воле народа, а не монарха. Это развитие политической мысли означало, что люди больше не были просто подданными монарха, они становились гражданами национального государства. С самого начала концепция национального самоопределения представляла угрозу легитимности установленного порядка и остается таковой по сей день. У. Конноли объясняет это тем, что в мире существует гораздо больше наций, чем государств, и нет юридических процедур для решения проблемы без серьезного нарушения территориальной целостности и прав существующих государств9.

В исследовании группы французских ученых отмечается, что в истории международных отношений принцип самоопределения возник в качестве политического принципа и связан с американской и французской революциями конца XVIII века10. Его идейно-смысловое содержание обогащалось в процессе объединения Италии в период австрийского господства и в ходе других исторических событий. После французской революции династический суверенитет и божественное право монархов уступили место концепциям, основанным на идеях национального государства, самоопределения народов и народного суверенитета11.

Идея соединения людей в нечто целое проходит практически через все общественно-экономические формации — от античных Греции и Рима до современных государств. И если раньше в качестве такого могучего связующего фактора, преобразующего население территории в народ, выступали наличие общих интересов (Платон), потребность в общении (Аристотель), стремление к «добродетельной жизни» (Ф. Аквинский), то в условиях государственности зарождающегося буржуазного общества на первый план выходят стремление к обладанию политической властью и обеспечение защиты прав и интересов индивидов (Ж. Боден, Т. Гоббс). В. Л. Толстых выделяет «консолидирующий эффект» концепции суверенитета, проявившийся в формировании особого сообщества — нации, в рамках которой индивиды связаны друг с другом прежде всего политическим образом, а не языковым, этническим, религиозным, культурным, экономическим или иным образом». «В контексте государственного права воля нации (действительная или подразумеваемая) является существенным источником легитимности публичной власти, — заключает ученый. — В контексте международного права существование нации является необходимым условием существования государства»12.

В той или иной степени идея самоопределения, трансформация ее политико-правового контента получили отражение в теории «народного суверенитета» Ж-Ж. Руссо, обосновании «права на революцию» Дж. Локка, трактовке Э. де Ваттелем связи между суверенитетом народа и государством. Словенский юрист-международник Д. Тюрк исходит из того, что на Венском конгрессе (1814–1815 гг.) был создан новый международный порядок, который не смог остановить процесс образования национальных государств. По его оценке, к концу Первой мировой войны «мобилизующим стал принцип самоопределения народов»13. Он воспринимался как своего рода обоснование дез­интеграционных процессов в Австро-Венгрии и Османской империи. И уже тогда предполагалось, что каждое новое государство должно иметь реальные шансы на экономическую и, соответственно, политическую самостоятельность — то, что в современной доктрине обрело термин «эффективность». Тем не менее Венский конгресс 1815 г. не принял самоопределение в качестве правовой основы для изменения карты Европы.

Четко прозвучавшее на Берлинском конгрессе 1878 г. понятие «самоопределение наций», отождествлявшееся с движением за независимость, прошло большой и сложный путь развития, cо временем получило широкое признание и заняло прочное место в программных документах многих общественных движений и политических партий. В 1896 г. оно, в частности, нашло отражение в решении лондонского конгресса II Интернационала, сформулировавшего основы принципа в контексте регулирования межнациональных отношений. После Первой мировой войны, когда прежняя европейская система начала распадаться, идея самоопределения получила принципиальную поддержку со стороны международных деятелей, «столь идеологически разнообразных, как Владимир Ленин и Вудро Вильсон»14. В. Вильсон и В. И. Ленин считали, что «народы» и «нации» обладают соответствующим правом, но не раскрыли значение самих терминов15.

Западная дипломатия длительное время пыталась доказать, что принцип самоопределения наций представляет собой скорее этическую, нежели правовую категорию. Показательно утвержденное Советом Лиги Наций заключение международной комиссии юристов, образованной им в 1920 г. для рассмотрения шведско-финляндского спора из-за Аландских островов: «Хотя принцип самоопределения народов занимает важное место в современной политической мысли … необходимо отметить, что об этом принципе нет никакого упоминания в Уставе Лиги Наций. Признание же этого принципа не является достаточным, чтобы рассматривать его как позитивное правило международного права»16. Вместе с тем принцип самоопределения оказывал влияние на установление системы мандатов в международном праве, проведение ряда плебисцитов о территориальной принадлежности, предоставление международных гарантий меньшинствам. Самоопределение лишь косвенно признавалось применимо к тем территориям, которые находились под мандатом Лиги Наций, и к тем колониям, которые перешли к победившим странам после Первой мировой войн­ы. Устав Лиги Наций, по сути, установил неравенство народов. Например, согласно статье 22 устава, земли, получившие статус подмандатных территорий, должны были управляться «развитыми нациями».

С приходом в Германии к власти фашистов и последующим началом Второй мировой войны принцип самоопределения обретает иное, значительно более императивное звучание. В Атлантической хартии (признана СССР на Межсоюзной конференции в Лондоне 24 сентября 1941 г.) торжественно провозглашалось, что не могут быть произведены никакие «территориальные изменения, не находящиеся в согласии со свободно выраженным желанием заинтересованных народов» (п. 2). После окончательного уничтожения нацисткой тирании должен быть установлен мир, «который даст возможность всем странам жить в безопасности на своей территории…» (п. 6). В хартии также было обращено внимание на необходимость уважения прав «всех народов избрать себе формулу правления, при которой они хотят жить» и указано на стремление к «восстановлению суверенных прав и самоуправления тех народов, которые были лишены этого насильственным путем» (п. 3)17. Эта формула и стала во многом прообразом современного понимания принципа самоопределения.

Приведенные выше принципиальные позиции нашли четкое выражение в декларации советского правительства от 24 сентября 1941 г. на упомянутой конференции в Лондоне. В документе указывалось, что Советский Союз, руководствуясь в своей внешней политике принципом самоопределения, суверенитета и равноправия наций, отстаивает право каждого народа на государственную независимость и территориальную неприкосновенность своей страны, право устанавливать такой общественный строй и избирать такую форму правления, какие он считает необходимыми. Нетрудно видеть уже здесь тесную диалектическую связь между уважением территориальной неприкосновенности (целостности) и правом на самоопределение. Не менее важно и то обстоятельство, что, высказываясь за последовательное осуществление принципов Атлантической хартии, советское правительство делало оговорку, что практическое применение этих принципов «неизбежно должно сообразоваться с обстоятельствами, нуждами и историческими особенностями той или другой страны»18.

В Декларации об освобожденной Европе, принятой на Крымской конференции в феврале 1945 г., правительства СССР, США и Великобритании вновь подтвердили незыблемость принципа самоопределения наций. Они заявили, что в послевоенном мире «должно быть обеспечено восстановление суверенных прав и самоуправления для тех народов, которые были лишены этого агрессивными нациями путем насилия». Благодаря усилиям СССР и поддерживавших его стран удалось добиться признания принципа самоопределения в качестве одного из важнейших принципов современного международного права19. Зарождение же этого принципа, как отмечалось выше, относится к периоду буржуазных революций. Определявшийся в качестве «принципа национальностей» он, несомненно, сыграл свою роль в борьбе за создание самостоятельных национальных государств в Европе. Однако «принцип национальностей» не признавался в качестве общепризнанного даже в рамках европейского международного права20.

Определяющее, на наш взгляд, значение для понимания и трактовки принципа самоопределения имело обсуждение вопроса при принятии Устава ООН. Как отмечал С. Б. Крылов, принимавший непосредственное участие в подготовке текста устава, указанное выше положение вызвало прения в связи с тем, что в нем говорилось и о «нациях», и о «народах». Комментируя использование понятия «нация», С. Б. Крылов отмечал, что имеются в виду в первую очередь отношения между нациями-государствами и нациями, находящимися в процессе становления, превращения в государства21. «Организация, — подчеркивал он, — ставит своей целью развитие дружественных отношений не только между своими членами-государствами, но и между нациями (когда они борются за свою государственную независимость). В соответствии с этим имеется в виду и равноправие и самоопределение этих наций. Организация не может оставаться безразличной ко всему, что угрожает международному миру и безопасности, и, следовательно, должна поставить вопрос о самоопределении народа, не имеющего государственного бытия, если его угнетение является фактором, затрагивающим международный мир и безопасность»22.

Рассматривая содержание п. 4 ст. 1 Устава ООН, советский представитель посчитал необходимым отметить, что положение о территориальной неприкосновенности или политической независимости любого государства отнюдь не исключает изменения границ государств по добровольному соглашению в результате передачи в аренду или признания независимости какой-либо страны. Признание территориальной неприкосновенности, делался вывод, «не гарантирует территориальной неприкосновенности в тех случаях, когда территориальное изменение происходит не в результате угрозы силой или применения силы, а в соответствии с принципом самоопределения наций, желанием народа данной территории, определенным путем референдума, или в каком-либо другом порядке»23.

С аналогичных позиций оценивал Устав ООН и Ю. Г. Барсегов. Он считал, что этот базовый документ не ставит и не может ставить никаких препятствий мирным изменениям территориального или политического статуса, существовавшего в момент создания организации в 1945 г. Таковой может быть изменен, в соответствии с правом наций на самоопределение, соглашениями самих государств либо на основе решений авторитетных международных органов, если они соответствуют общепризнанным принципам международного права. «Уважение территориальной целостности государств, — подчеркивал ученый, — ни в коем случае не означает закрепления и уважения политического статуса или границ, созданных насилиями и войнами»24.

В первых исследованиях и комментариях Устава ООН западными учеными (Г. Кельзеном и другими) положение о равноправии и самоопределении народов рассматривалось как не имеющее большого значения, чуть ли не как случайное, утверждалось, будто устав далек от того, чтобы расценивать «политический постулат» в качестве правового принципа и выводить из него юридически признанные права и обязательства.

Видный уругвайский ученый, один из признанных авторитетов в области международного публичного права, Э. Х. де Аречага, пришел спустя четверть века к выводу, что сделанное как бы вскользь упоминание о принципе самоопределения наполнено большим внутренним содержанием и имеет важное значение. «Эти восемь слов, содержащихся в п. 2 ст. 1 и в ст. 55, практически разрешили все проблемы, поднятые в главе XI Устава ООН, — писал Аречага, — и привели к тому, что международная система опеки, созданная в соответствии с главами XII и XIII Устава Организации Объединенных Наций, фактически почти прекратила свое существование»25.

В период до развертывания активной национально-освободительной борьбы стран Азии, Африки и Латинской Америки колониальные державы упорно пытались сохранить сложившийся за века статус, претендуя на некогда порабощенные ими территории, которые в историческом, этническом, экономическом и географическом отношениях представляют собой самостоятельное целое или части других стран. Португальское правительство, например, вплоть до 1974 г., считала индийскую территорию Гоа неотъемлемой частью Португалии, а конституция рассматривала Гоа как провинцию страны. Нечто подобное имело место с Гонконгом и многими другими территориями. Небезынтересно отметить, что в 2019 г. (спустя без малого 60 лет после известной антиколониальной резолюции ООН) Международный суд признал незаконным отторжение в 1965 г. от получившего независимость островного государства Маврикий (бывшая колония Великобритании) архипелага Чагос (вопреки соответствующей резолюции ООН) и потребовал от англичан «как можно скорее завершить управление островами Чагос», доведя до логического завершения процесс деколонизации Маврикия26.

Ученые Запада, юристы-международники также внесли свой «вклад» в ниспровержение еще до конца не оформившегося принципа самоопределения. Нередко утверждалось, что ООН, прописывая в своем Уставе право на самоопределение, подразумевала его лишь для колониальных народов в их борьбе с метрополиями, отстаивая таким образом право колоний на независимость и не более того27. Такое понимание было закреплено Декларацией о предоставлении независимости колониальным странам и народам 1960 г. Правом на самоопределение в официальной трактовке ООН обладают между тем также народы, находящиеся под иностранной оккупацией или под гнетом расистских режимов. (См. напр., Декларацию о недопустимости интервенции и вмешательства во внутренние дела государств, принятую Генеральной Ассамблеей ООН в 1981 г. — разд. III «в»).

Ш. Вишер, К. Иглтон, М. Сибер и многие другие политологи и юристы считали принцип самоопределения «теоретическим и ложным», видели в нем «полную неопределенность, чуть ли не зародыш разрушения» государства и наций, предостерегали против «безрассудного применения», фактически не находили принципу места в системе международного права28. Видный английский ученый А. Коббан ставил под сомнение саму возможность существования права на самоопределение, считал, что оно «потеряло свою историческую релевантность»29.

История становления принципа самоопределения, таким образом, изначально оказалась в фокусе борьбы вокруг формирования основных принципов международного права. Представители колониальных держав, признавая подчас на словах принцип самоопределения народов, на деле стремились выхолостить или даже свести на нет его освободительную направленность. Эта борьба получила дальнейшее развитие в связи с разработкой Всеобщей декларации 1948 г. и в дальнейшем вокруг международных пактов о правах человека. В обоснование своей позиции западные политики указывали на якобы существующую «опасность» применения указанного принципа на практике, возможность «нарушения общественного порядка, прав и интересов других государств», ссылаясь на не полную ясность самих понятий «народ» и «нация» и т. п. Даже в Комиссии по правам человека предпринимались попытки утверждать, что в ст. 1 и 55 Устава ООН (с их предельно четкой формулой «уважения принципа равноправия и самоопределения народов») имелось в виду не право на самоопределение, а уважение государственного суверенитета.

Г. И. Тункин, обращая внимание на «несовершенство» положений Устава ООН по вопросу о самоопределении (не развернута-де формула самоопределения народов), рассматривал тем не менее их в качестве представляющих весьма важный шаг в развитии международного права30. Как справедливо отмечается и в современной отечественной литературе, «мы не найдем нигде в Уставе доказательств, что данное право не может использоваться другими народами, не находящимися в колониальной зависимости… Можно говорить о том, что если народ полон решимости в достижении своего самоопределения, то, как правило, он достигает поставленных целей, но вопрос о дальнейшем признании нового статуса определенной территории со стороны мировой общественности остается открытым и непростым»31.

Устав ООН, по сути дела, наделил право на самоопределение императивным характером, как один из основных принципов международного права, имеющего природу jus cogens и erga omnes, определил актуальные задачи и обязанности государств в этом контексте: принятие мер по ликвидации колониализма и иностранного ига; содействие всеобщему уважению и соблюдению прав и основных свобод человека; воздержание от любых насильственных действий, лишающих народы их права на самоопределение, свободу и независимость.

Принятая ООН 10 декабря 1948 г. Всеобщая декларация прав человека в весьма специфической форме обозначила взаимосвязь самоопределения, равноправия и индивидуальных прав человека, придав этой проблеме международное измерение. Если в ст. 21 (п. 1) фиксировалось право каждого человека принимать участие в управлении страной, то ст. 28 провозглашала право «на социальный и международный порядок», при котором изложенные в декларации права и свободы могли бы быть полностью осуществлены32. А спустя четыре года в резолюции Генеральной Ассамблеи ООН № 545 от 5 февраля 1952 г. было предельно четко провозглашено, что «право народов и наций на самоопределение является предпосылкой для пользования всеми основными правами человека»33.

Приведенные выше положения получили принципиальную трактовку, закрепление и конкретизацию в Декларации о предоставлении независимости колониальным странам и народам. Приведем основные параметры, характеризующие этот исторический по своему значению документ:

— все народы имеют право на самоопределение, в силу чего они свободно определяют свой политический статус и основные направления социально-экономического и культурного развития;

— недостаточная развитость в сфере экономики, образования и культуры не может восприниматься в качестве предлога для задержки в предоставлении независимости;

— любые военные действия или репрессивные меры против зависимых народов должны быть незамедлительно прекращены;

— на всех территориях, не достигших независимости, должны быть незамедлительно приняты меры для передачи власти народам этих территорий в соответствии со свободно выраженной ими волей;

— неправомерны и несовместимы с целями и принципами Устава ООН любые попытки, направленные на разрушение национального единства и целостности стран, не получивших независимости;

— необходимы строгое и добросовестное соблюдение всеми странами положений Устава ООН, Всеобщей декларации прав человека и рассматриваемой декларации34.

Декларация как резолюция Генассамблеи ООН не имела юридически обязывающей силы. Однако, обстоятельно трактуя и развивая принципиальные положения Устава ООН, она представляла при этом авторитетное выражение позиции подавляющего большинства государств — членов ООН, что, как известно, в процессе создания норм международного права обычным путем имеет важнейшее значение. Как отмечал видный юрист-международник А. Фердросс, в зависимости от обстоятельств, обычная норма может складываться в течение длительного времени или может образоваться быстро35.

Вместе с тем отнюдь не каждое повторение одних и тех же действий приводит к созданию норм поведения, а если такая норма и появляется, она не обязательно должна быть юридической нормой: это может быть обыкновение (обычай, не имеющий правовой обязательности, норма международной морали или международной вежливости). Обычная норма международного права, считал Г. И. Тункин, вырастает из международной практики. Практика же государств может состоять в том, что при известных обстоятельствах они предпринимают определенные действия или, наоборот, воздерживаются от принятия действий. Ученый исходил из того, что констатация существования обычая (обыкновения) неравноценна констатации наличия обычной нормы международного права, поскольку обычай, обычное правило поведения не обязательно является юридической нормой.

Только в результате признания государствами обычая как юридически обязательного заканчивается процесс образования обычной нормы международного права и международный обычай (обыкновение) становится международно-правовым обычаем, или обычной нормой международного права. В этом смысле Г. И. Тункин толковал и п. «в» ст. 38 Статута Международного суда ООН. По его мнению, «всеобщей практики» недостаточно для констатации наличия обычной нормы. Именно признание ее (opinion juris) государствами делает обычай нормой права36.

Отмеченное ученым положение нашло убедительное подтверждение в принятом спустя чуть более 20 лет после декларации 1960 г. важнейшем региональном документе — Африканской хартии прав человека и народов от 26 июня 1981 г. В хартии (явно недооцениваемой научной общественностью) категорически отвергалось «господство одного народа над другим» (ст. 19); право на самоопределение, рассматриваемое как «неоспоримое и неотъемлемое» увязывалось с «правом на существование», с борьбой за «освобождение от уз господст­ва любыми средствами, признанными международным сообществом» и «правом на помощь» со стороны государств — участников Хартии (ст. 20); провозглашалось право народов свободно распоряжаться своим национальным богатством и природными ресурсами (ст. 21)37.

На наш взгляд, именно обычаю и обыкновению суждено еще сыграть немалую роль в формировании подходов позитивного международного права к сложному феномену самоопределения, в том числе в такой его острой форме, как сецессия.

Исключительно значимы для понимания сути рассматриваемой проблемы Международные пакты (1966 г.) об экономических, социальных и культурных правах и о гражданских и политических правах. В первую очередь обращает на себя внимание, что принципиальной важности положение о праве народов на самоопределение, с целью придания ему особого веса и политического звучания, текстуально повторено и вынесено в обоих пактах на первое место (ст. 1)38.

Включение коллективного права (права народа) во всеобъемлющие документы, посвященные «набору» традиционных индивидуальных прав человека, на наш взгляд, имело целью подчеркнуть их тесную связь с доктриной народного суверенитета, реализацию ее субстантивного содержания. В рассматриваемой статье упомянутых пактов раскрывается суть права на самоопределение, некая триада, предполагающая:

— свободное установление народом собственного политического статуса и свободное обеспечение своего экономического, социального и культурного развития;

— увязку достижения народами права на самоопределение с возможностью свободно распоряжаться своими естественными богатствами и ресурсами;

— призыв к государствам (возложение на них обязанности) поощрять право на самоопределение и уважать его.

Должное место характеристика принципа самоопределения нашла в Декларации о принципах международного права 1970 г., ставшей своего рода конститутивным документом, с максимальной полнотой раскрывшей содержание важнейших положений, заложенных в Уставе ООН39.

Во-первых, в декларации принцип равноправия и самоопределения народов рассматривается в качестве существенного вклада в международное право;

во-вторых, подчеркивается первостепенное значение указанного принципа для содействия развитию дружественных отношений между государствами;

в-третьих, прогрессивное развитие и кодификация ряда принципов (среди них и принцип равноправия и самоопределения народов) признаются факторами содействия осуществлению целей ООН;

в-четвертых, каждое государство обязывается воздерживаться от насильственных действий, лишающих народы права на самоопределение;

в-пятых, содержится призыв незамедлительно положить конец колониализму — имеется, в частности, в виду, что подчинение народов иностранному игу, господству и эксплуатации является нарушением принципа равноправия и самоопределения народов;

в-шестых, реализация права народа на самоопределение сопровождается установлением конкретных способов достижения этой цели (создание суверенного и независимого государства, свободное присоединение к независимому государству или объединение с ним, установление любого другого политического статуса, свободно определенного народом в соответствии с основополагающими нормами международного права);

в-седьмых, государства призываются воздерживаться от любых насильственных действий, лишающих народы их права на самоопределение;

в-восьмых, в противодействие подобным мерам народам предоставляется право испрашивать и получать поддержку в соответствии с целями и принципами Устава ООН.

Наконец, одно из главных положений декларации видится в тесной увязке рассматриваемого принципа со всеми другими и в первую очередь с провозглашенными «неприкосновенными» требованиями территориальной целостности и политической независимости государства.

Принципиальные положения декларации 1970 г. нашли дополнительное выражение и получили дальнейшее развитие в ряде международно-правовых документов регионального и межрегионального характера, важное место среди которых занимает Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе 1975 г.40 Государства-участники, выразив в заключительном акте приверженность принципам, находящимся в соответствии с Уставом ООН, уделили должное внимание и проблеме самоопределения. Показательно, что традиционная формула «право на самоопределение» преобразована в тексте документа в «право народов распоряжаться своей судьбой». Само понятие «судьба», не совсем обычное для юридического текста, как бы перекидывает, на наш взгляд, еще один «логический мостик» к правам человека в самом широком смысле, а тем самым и к упоминавшимся в настоящем параграфе «праву на революцию» и «народному суверенитету».

В развитие указанного принципа подчеркивается право всех народов «в условиях полной свободы определять, когда и как они желают, свой внутренний и внешний политический статус», а также всеобщее значение рассматриваемого права для развития дружественных отношений между всеми народами и государствами. Напоминается о важности исключения любой формы нарушения рассматриваемого принципа.

В Парижской хартии для новой Европы, принятой на втором саммите глав государств и правительств государств — участников СБСЕ (19–21 ноября 1990 г.), были вновь подтверждены «равноправие народов и их право распоряжаться своей судьбой в соответствии с Уставом Организации Объединенных Наций и соответствующими нормами международного права, включая те, которые относятся к территориальной целостности государств»41.

Новым крупным шагом в трактовке самоопределения, дальнейшем обогащении этого понятия стали Венская декларация и Программа действий, принятые на Всемирной конференции по правам человека (1993 г., Вена)42. Констатируя значимость уважения принципа равноправия и самоопределения народов, участники конференции обратили внимание на необходимость обеспечения свободного определения народами своего политического статуса и беспрепятственного осуществления экономического, социального и культурного развития. А с учетом «особого положения народов, находящихся под колониальным или другими формами чужеземного господства или иностранной оккупации» признано их право предпринимать «любые законные действия в соответствии с Уставом Организации Объединенных Наций для осуществления своего неотъемлемого права на самоопределение».

В соответствии с решениями форума отказ в праве на самоопределение считался нарушением прав человека, а рассмотрение самоопределения в контексте прав человека предполагало такие характеристики, как «универсальность» и «неделимость». Международное сообщество было призвано «относиться к правам человека глобально, на справедливой и равной основе, с одинаковым подходом и вниманием», а на государства возлагалась «обязанность поощрять и защищать все права человека и основные свободы», при этом имелось в виду «значение национальной и региональной специфики и различных исторических, культурных и религиозных особенностей».

Особая значимость конференции, по нашему убеждению, проявилась и в том, что на ней, по сути дела, впервые на высоком уровне была обозначена тесная связь традиционного толкования прав человека с проблемами демократии как формы правления, которые, как говорилось в документе, «являются взаимозависимыми и взаимоукрепляющими». В этом контексте международное сообщество призывается «способствовать укреплению и поощрению демократии, развитию и уважению прав человека и основных свобод во всем мире».

Вместе с тем в Декларации тысячелетия ООН 2000 г. вновь говорится о праве на самоопределение народов лишь в тесной увязке с проблемами колониального господства и иностранной оккупации.

Четко обозначившаяся к середине 2000-х гг. «гуманистическая» (в дополнение к «антиколониальной») трактовка права на самоопределение получила дальнейшее развитие в резолюции ГА ООН А/64/438 «Всеобщее осуществление права народов на самоопределение» от 18 декабря 2009 г., в которой подчеркивалось, что соблюдение этого права гарантируется «народам, находящимся под колониальной, иностранной или чужеземной оккупацией» и «является коренным условием для эффективного обеспечения и соблюдения прав человека»43.

Рассматривая вопрос о связи проблем самообороны государства и права народа на самоопределение, Э. Х. Аречага исходил из того, что Устав ООН не отвергает права на революцию, и сочувственно цитировал американского юриста Х. Бликса, считавшего, что право на самоопределение является «одной из норм, для применения которых в каждом случае необходимо решение международных организаций, и, хотя такой орган, как Генеральная Ассамблея ООН, возможно, и не подходит идеально для выполнения этой эгиды, на сегодняшний день только он принял на себя эту функцию». Сам же Аречага полагал, что ввиду отсутствия объективного и справедливого критерия для решения вопроса о том, какой именно «народ» имеет право на самоопределение, необходимо избежать ситуации, когда применение силы в поддержку сепаратистов и этнических меньшинств во многих частях мира «лишило бы всякой ценности содержание п. 4 ст. 2 и ст. 51 Устава ООН об ограничении применения силы44.

Еще в упоминавшейся выше резолюции ГА ООН 1514 принцип самоопределения в соответствии с волей народа (п. 2) увязывался с принципом национального единства и территориальной целостности (п. 6). И такая увязка просматривается в той или иной степени в большинстве ситуаций, ставших предметом обсуждения ГА ООН и Международным судом (проблемы Гибралтара, Мальвинских (Фолклендских) островов, Западной Сахары, Марокко и др.). Представитель Алжира М. Беджауи при рассмотрении, к примеру, последнего вопроса доказывал в Международном суде, что главным принципом самоопределения и основным правилом деколонизации является необходимость принимать во внимание волю народа соответствующей территории относительно его будущего политического статуса. «Если бы историческая принадлежность какой-либо территории автоматически влияла на судьбу ее населения, то есть если бы с мнением населения относительно его дальнейшей судьбы вовсе не считались, — эмоционально рассуждал алжирец, — то, спрашивается, какое различие существовало бы с точки зрения достоинства между этими людьми и скотом, который должен разделять судьбу территории, где он находится»45.

Международный суд ООН по итогам рассмотрения упомянутого вопроса ограничился указанием на то, что суть свободного самоопределения заключается в необходимости учитывать волю народа, и указал в общей форме об исключениях из этого правила в тех случаях, когда то или иное население не представляет собой народ или когда имеются «специфические обстоятельства», не раскрыв, по сути дела, что подразумевается под этой формулой.

По нашему убеждению, в современном мире право на самоопределение отнюдь не ограничивается народами, находящимися под колониальным прошлым, — эта ситуация в решающей степени стала достоянием истории. Статьи 1 и 55 Устава ООН ясно и четко указывают на всеобщий характер принципа самоопределения. А Декларация о принципах 1970 г., хотя и содержит по-прежнему требование «положить конец колониализму», существенно расширяет сферу применения принципа самоопределения, относя его не только к народам подопечных и несамоуправляющихся территорий, но и к народам суверенных государств. Этот принцип, как еще в 1980 г. справедливо отмечал Э. Х. Аречага, «должен пережить свою уже почти историческую миссию по ликвидации системы колониализма»46.

В. Л. Толстых исходит из того, что самоопределение представляет собой норму, включающую три альтернативные идеи: суверенитета, общей воли и прав человека. Сам же принцип регулирует процесс возникновения новых субъектов международного права, предоставляя народам, не имеющим государственности, право на нее; во-вторых, он постулирует существование интересов народов, отдельных от интересов их правительств, и необходимость их защиты; в-третьих, он дублирует некоторые другие принципы, прежде всего принципы невмешательства и неприменения силы; в-четвертых, он иногда рассматривается как дополнительное основание прав человека (наряду с достоинством)»47.

Что можно сказать по поводу приведенных суждений? Общее положение было бы верным, оно, по сути дела, постулирует в качестве факта один из возможных способов возникновения государства в современном мире. В то же время не со всем приведенным в отношении функций принципа самоопределения можно согласиться: в частности, с квалификацией составных частей в качестве «альтернативных» или нечеткостью сути используемого понятия «общая воля». Необходимость признания возможности несовпадения интересов народа с «интересами их правительств» очевидна. Правда, скорее, речь следует вести все же о каких-то действиях или бездействии правительств, не отвечающих потребностям общества, и вряд ли устранение соответствующих проблем (в большинстве случаев — конституционным путем) надо рассматривать как реализацию самоопределения народа. Что касается третьей функции, то, конечно же, речь может и должна идти о взаимодействии со всеми основными принципами, в том числе и с упомянутыми автором, но вряд ли правомерно утверждение о некоем «дублировании». Наконец, на наш взгляд, индивидуальные права человека целесообразно рассматривать как дополнительное основание для самоопределения народа, а не наоборот.

Именно в упомянутом ракурсе применительно к потенциальным субъектам самоопределения, не являющимся государственными образованиями, профессор Кембриджского университета Дж. Кроуфорд признает право на самоопределение в «тесной увязке» с основными правами человека. Такое самоопределение должно осуществляться, по мнению видного ученого, «без принуждения и на основе равенства» и может привести либо к независимости самоопределяющейся единицы в качестве отдельного государства, либо к ее объединению с другим государством на основе политического равенства48.

А. Цуциев исходит из того, что право на самоопределение прошло «три основных исторических эпохи своей трактовки политической и правовой релевантности». Первоначально с середины XIX века самоопределе­ние трактовалось, дескать, не как право, а как принцип, означающий в изначальном европейском контексте возможность для народов, говорящих на одном языке, объединяться и формировать новое государство. Второй, деколонизационный, этап начался с принятием в 1945 г. Устава ООН, обеспечивающего своего рода сдвиг от провозглашения в уставе принципа самоопределения к признанию права на самоопределение. На третьем (нынешнем) историческом этапе эволюции права на самоопределение возникают, по мнению автора, попытки соединить «этнокультурное понимание» права на самоопределение (как право этнических групп на создание политических образований, включая независимое государство) и право бывших колониальных территорий49. Сходных во многом позиций придерживается ученый из США Х. Ханнум50, а также некоторые другие авторы.

Допуская в принципе подобный (как один из вариантов) подход к периодизации развития идеи самоопределения, мы хотели бы в то же время выразить серьезные сомнения в целесообразности противопоставления самоопределения как принципа и как права. Разумеется, это не одно и то же, но, на наш взгляд, не существует и какой-то непреодолимой стены между самими понятиями.

Если «право» выступает юридически обязывающей нормой, предполагающей соответствующую обязанность другой стороны, то «принцип» чаще воспринимается в значительной степени как политическая категория, что отнюдь не умаляет обязательности следовать его положениям. Эта особенность принципа международного права вытекает напрямую из ст. 53 Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г.51, определяющей его как «императивную норму общего международного права»; она «принимается и признается международным сообществом государств в целом как норма, отклонение от которой недопустимо и которая может быть изменена только последующей нормой общего международного права, носящей такой же характер».

Нельзя не обратить внимание и на то обстоятельство, что известная декларация 1970 г. ставит, по сути дела, знак равенства между рассматриваемыми понятиями. Документ, в названии которого используется термин «принцип», раскрывает по существу в тексте формы осуществления «права» на самоопределение (курсив автора. — А. К.). Пытаясь обосновать различия между понятиями «принцип» и «право» на примере дезинтеграции Австро-Венгерской и Оттоманской империй, А. Цуциев пишет: «…будучи принципом, а не правом, самоопределение имело очевидные ограничения, связанные с Real politic, в частности — для успешного внешнего самоопределения нужна была поддержка влиятельных “держав”»52. А разве для реализации права на самоопределение не нужна поддержка мирового сообщества, в конечном счете — все тех же «влиятельных держав»? Вопрос, безусловно, риторический.

Интересно, что у отдельных авторов, и даже в некоторых международно-правовых документах, можно встретить такое, на первый взгляд, не совсем обычное, но, по нашему мнению, вполне приемлемое словосочетание, как «принцип права народов на самоопределение»53.

В доктрине и практике принцип самоопределения подчас понимается как одноразовое действие, как право избрать формулу своего государственного существования. «Однако из содержания принципа следует, что речь идет о постоянно действующем праве народа свободно определять свой политический статус, — отмечал И. П. Лукашук. — Главная цель права на самоопределение состоит в обеспечении народу возможности демократическим путем, без вмешательства извне определять характер общества и государства, основные направления его внутренней и внешней политики»54. Из необходимости осуществления права на самоопределение в рамках закона, без насильственных действий исходят Комиссия ООН по правам человека, другие международные органы, многие авторитетные ученые в области международного права55.

Ян Броунли считал в свое время, что принцип самоопределения дополняет другие принципы; применяется в контексте экономического самоопределения; «консолидирует титул», возникший в результате незаконного захвата территории и запрещает: а) вмешательство, направленное против освободительного движения и б) рассматривать населенную территорию как terra nullius56.

Определенный интерес представляют соображения Д. Кроуфорда о военной интервенции для обеспечения самоопределения или, напротив, его нарушении. Может случиться так, что эффективность формирующегося субъекта будет превалировать и его незаконное происхождение не будет препятствовать признанию в качестве государства. Возможна, по мнению автора, ситуация, когда «незаконность происхождения» должна рассматриваться в качестве первостепенного фактора в соответствии с принципом ex injuria non oritus jus (в пер. с лат. «право не возникает из правонарушения»). Д. Кроуфорд считает, что в ситуации самоопределения статус местного образования и законность применения силы должны рассматриваться как отдельные вопросы и «незаконность вмешательства» не должна наносить ущерба существовавшему ранее праву местной единицы на самоопределение.

На основе приведенных, не всегда, на наш взгляд, последовательных рассуждений Д. Кроуфорд приходит тем не менее к ряду выводов, представляющих несомненный интерес:

— применение силы государством-метрополией является нарушением п. 4 ст. 2 Устава ООН;

— помощь других государств «местным повстанцам» в реализации самоопределения может быть допустимой;

— субъект, претендующий на государственность, но созданный в период иностранной военной оккупации, не является независимым;

— нет и запрета на признание нового государства — «применяются нормальные критерии государственности, основанные на квалифицированной эффективности»57.

Заслуживают внимания рассуждения (хотя и несколько туманные) о самоопределении американского профессора Р. Осборна. Автор исходит из различия понятий самоопределения народов (nations) и наций (nationalities). Народ-де — понятие географическое, которое включает каждого, кто живет внутри определенных государственных границ. Суть проблемы автор видит в том, что требования самоопределения выдвигаются большинством населения, которое далеко выходит за рамки этнического единства, и «там, где нет конституционного обеспечения самоопределения, легко прослеживаются направления политической борьбы». Если требование самоопределения имеет этническое происхождение, то «возможность последовательного и систематического разрешения вопроса резко уменьшается», существует опасность неравенства и дискриминации. Вместе с тем признается, что эти два направления на практике нелегко разделить. Определяя цели национального самоопределения, Р. Осборн акцентирует внимание на: обретении государственной независимости; переходе под юрисдикцию другой страны, получения автономии (или ее расширения) внутри страны. Допускается также возможность создания конституционного и политического механизма, который «предоставит народу или нации свой собственный голос в управлении государством»58.

Весомый вклад в решение многих вопросов, связанных с самоопределением, вносит академик Т. Я. Хабриева. Раскрывая содержание права наций на самоопределение, она четко характеризует суть современного понимания проблемы, подчеркивая что самоопределение является признанной нормой, принципом конституционного и международного права и означает свободный выбор каждым народом форм своего существования и тех социально-экономических, политических, административных, иных организационных форм, в которых это право реализуется59. Предполагая свободный выбор народом форм своего существования, право на самоопределение, как справедливо отмечает автор, исключает «волюнтаристские решения», связано с необходимостью учета объективных данных народа, условий его жизни и внешнего окружения, решения вопроса о формах самоопределения только на основе и в рамках указанных этнических данных, в соответствии с нормами и принципами международного права и конституцией государства.

Вместе с тем, на наш взгляд, в завершающей части приведенной формулы заложено некоторое противоречие — далеко не всегда в конституциях государств предусмотрено право его составных частей на самоопределение. Возникает вопрос: каким нормам (международно-правовым или конституционным) должно быть отдано в таких случаях предпочтение? Поиск ответа на этот весьма значимый вопрос является одной из целей диссертации.

Определение форм национальной идентичности, как было показано выше, сопровождало человеческое общество с древнейших времен, получая отражение в сочинениях мыслителей Античности, Средневековья, Нового и Новейшего времени. Особое значение эта проблема приобрела в середине XX века в связи с распадом колониальной системы, образованием десятков новых государств в Африке, Азии и Латинской Америке. Социально-политические и этнорелигиозные конфликты периодически дают знать о себе в различных частях света и нынешнем XXI веке. Неопределенность статуса вновь возникающих государственных образований, как правило связанных с отсечением от действующих государств части их территории и населения, служит источником внутригосударственной и международной напряженности, неизбежно перерастающей на определенном этапе в межгосударственные столкновения, оказывающие негативное воздействие на геополитическую обстановку в отдельных регионах, а подчас и в мире в целом.

Случаи злоупотребления принципом самоопределения, а также недостаточная определенность некоторых его аспектов породили скептицизм в отношении самого принципа, приводят подчас к пессимистическим утверждениям некоторых юристов об отсутствии позитивного права в этой сфере, порождают негативизм в отношении международного права.

§ 2. Противостояние концепций самоопределения: Ленин и Вильсон

Какое незнание Европы и как трудно находить с [Вильсоном] общий язык! Он верит, что все можно решить по теоретическим формулам и его четырнадцати пунктам. Сам Господь Бог удовлетворился десятью заповедями. Вильсон милостиво одарил нас сразу четырнадцатью пунктами… четырнадцатью заповедями самой пустой теории.

Жорж Клемансо

Начало XX вв было ознаменовано противостоянием идей, личностей и событий, которые предопределили ход истории и существенным образом повлияли на процесс дальнейшего развития правовой и политической картины мира. Первая мировая война, распад Австро-Венгрии, Османской и Российской империй, упадок колониального мира, всплеск национально-освободительных движений, учреждение Лиги Наций и появление на политической арене новых акторов международных отношений создали условия для правового и идейного обоснования процессов, происходящих в мире.

Концепция самоопределения, выдвинутая Владимиром Лениным в 1914 г. в известной статье «О праве наций на самоопределение» (была посвящена противостоянию «угнетающей» и «угнетенной нации» с правом отделения последней и «образования национального государства»)60, была подхвачена американским президентом Вудро Вильсоном и взята за основу «Четырнадцати пунктов» при обращении к конгрессу США в 1917 г.61 как политическая формула и правовое обоснование вступления США в Первую мировую войну, дробления Европы на национальные государства и наращивания политического влияния.

Принцип самоопределения, разработанный Ленином и развитый далее Вильсоном, базировался на различных идеологических предпосылках и первоначально имел диаметрально противоположное значение. Если в случае Ленина акцент был сделан на праве отделения от родительского государства, создания суверенного государства и присоединения к другому государству под защитой международного права, то для Вильсона самоопределение было практически идентично «народному правительству» или «правительству по согласию» c сохранением языка, культуры и традиций, но в рамках существующего государства. Несмотря на такие различия, самоопределение стало в ходе Первой мировой войны мощным ресурсом в переговорах о получении новых европейских территориальных активов.

В настоящем параграфе речь пойдет о противостоянии личностей, идей и систем, которые определили и во многом повлияли на становление нового миропорядка, где за одну из основ была взята политико-правовая концепция самоопределения. Чья идейная и правовая формула оказалась наиболее востребованной и реализованной в этом противостоянии — в продолжении параграфа.

Подобно Пандоре, вскрывающей сосуд Эпитемея, переполненный болезнями, смертью и иными напастями, которые были выпущены в мир, самоопределение на протяжении всей своей истории существования служило инструментом для передела колониального мира, наращивания влияния, сталкивания этнических групп, а порой и целых стран. Лидеры антиколониальных движений после закрепления этого принципа в Уставе ООН связывали определенные ожидания с реализацией соответствующего права: для них это означало право на создание независимых, суверенных государств на территориях, контролируемых колониальными державами. В действительности же возникли сложности, связанные с сепаратизмом и локальными конфликтами, где каждая социальная, этническая и национальная группа требовала создания своего собственного суверенного государства.

Хотя право на самоопределение получило широкое международное распространение после Первой мировой войны и, наконец, стало (хотя и спорно) частью международного права после Второй мировой войны, оно едва ли использовалось представителями США на международной арене. Можно вспомнить лишь период между вступлением Соединенных Штатов в Первую мировую войну в апреле 1917 г. и непосредственно послевоенный период, получивший название в американской внешнеполитической доктрине «Вильсоновский момент». После того как Вильсон открыл «ящик Пандоры», последующие президенты, министры иностранных дел и дипломаты не решались использовать этот термин62. Интересно, что принцип самоопределения не использовался ни во внутренней дипломатической переписке, ни в средствах массовой информации американской внешней политики. После инсульта Вильсона в октябре 1919 г., который сделал президента недееспособным, принцип самоопределения стал практически табу в американской дипломатии. Даже Ф. Рузвельт, который неоднократно публично выступал за права человека, демократию и интернационализм, использовал этот термин крайне редко и никогда публично. Характер этой нормы до сих пор оспаривается в американской литературе63. Американская делегация на учредительной конференции ООН в Думбартон-Оксе не вводила этот термин в переговоры. Вместо этого именно СССР настаивал на включении права на самоопределение в Устав ООН64. С момента возникновения Советского государства право на самоопределение народов и наций считалось одним из основных постулатов внешней политики СССР. Советский Союз активно поддерживал борьбу за независимость и осво­бождение колониальных и зависимых территорий, а также за права национальных меньшинств.

Концепция самоопределения Вильсона была в определенной степени неоднозначной, но широко признанной в качестве рационального продолжения развития международно-правовой системы в условиях Первой мировой войны. «Народы не должны передаваться от одного суверена другому на международной конференции или на основе взаимопонимания между соперниками и антагонистами, — утверждал Вильсон. — Национальные устремления должны уважаться; народы могут теперь доминировать и управляться только с их собственного согласия. “Самоопределение” — это не просто фраза. Это императивный принцип действий, которые отныне государственные деятели будут игнорировать на свой страх и риск»65.

В. Вильсон, будучи профессором политологии и профессиональным политиком, знал об ошеломляющей важности и силе концепции самоопределения. Формула, задуманная Вильсоном во время Первой мировой войны как метод для создания прочного мира, ближе к окончанию войны выявила неожиданные аспекты и проблемы, которые он не мог предусмотреть. С учетом ожесточенных споров между Вильсоном и союзниками в Париже и различных конкурирующих притязаний европейских политиков, вряд ли можно удивляться тому, что возникли антагонистические настроения, связанные с правом на самоопределение. В этом контексте выглядит весьма уместной знаменитая фраза премьер-министра Франции Жоржа Клемансо: «Какое незнание Европы и как трудно находить с [Вильсоном] общий язык! Он верит, что все можно решить по теоретическим формулам и его четырнадцати пунктам. Сам Господь Бог удовлетворился десятью заповедями. Вильсон милостиво одарил нас сразу четырнадцатью пунктами… четырнадцатью заповедями самой пустой теории»66.

Заявление Вильсона о том, что он понимает под самоопределением, оставалось расплывчатым и подлежащим обсуждению с союзниками на крупной мирной конференции. Во многом Вильсон подходил к принципу не как юрист, а как историк и политик. Он понимал право на самоопределение как явление политической философии — связывал принцип самоопределения с политической системой и демократией.

Вопреки распространенному мнению, Вильсон вообще не использовал этот термин в своих знаменитых «Четырнадцати пунктах» и его замечания о балансе интересов колонизированных и колониальных держав или максимальной автономии для народов Европы (за сохранение которых он выступал) не содержат положений о принципе самоопределения. В будущем мирном порядке, по мнению президента, следует уважать «национальные устремления», народы должны управляться только с их согласия. На основании этих утверждений Вильсон выдвинул требование о том, что любое территориальное урегулирование, связанное с войной, может осуществляться только в интересах и на благо соответствующего населения. В своем выступлении в конгрессе он говорил об основополагающих условиях, которые имеют для него значение в применении принципа самоопределения. Под «правительством по согласию» он понимает демократию; его ссылка на государственных деятелей, которые могут игнорировать право на самоопределение только на свой страх и риск, означает стандарт международного сообщества, который еще предстоит установить; нерешенные территориальные вопросы были для него проблемой европейского, а не глобального порядка. Кроме того, Вильсон считал, что демократии не будут воевать друг с другом, потому что информированное общественное мнение и преобладающий интерес к мирному обмену и торговле не позволяют этого67. В этой связи, как представляется, проявляется то значение, которое Вильсон придает принципу самоопределения. Это было политическое видение, которое он почерпнул из истории, особенно англо-американской, опирающейся на три принципа: расширение прав и возможностей США, управление и влияние, а также формирование новой политической правовой системы, ориентированной на западную демократию. Вильсон противопоставил радикальной программе Ленина всеобъемлющее видение новой дипломатии, установление свободного доступа к морям и создание Лиги Наций.

Акцент на «автономное развитие» народов, а не на их отделение от существующих государственных структур полностью соответствовал политическим взглядам Вильсона. Его главным образом интересовала демократическая реформа авторитарных многоэтнических империй, а не их расчленение в соответствии с национально-этническими критериями. Поэтому упор делается на сообщество граждан, состоящее из самостоятельных индивидуумов, с целью обеспечения достоинства личности и удовлетворения его стремления к свободе. Вильсон представлял себе новый международный порядок, поддерживаемый альянсом свободных наций, отвергающим тайную дипломатию, гонку вооружений и военные союзы.

Идеи Вильсона были тесно связаны с его представлениями и предрассудками о личности, народах и нациях. Он был первым южным демократом, переехавшим в Белый дом после гражданской войны, убежденным в иерархии этнических групп и культур. Как и многие его современники, он находился под влиянием социальной дарвинистской мысли, хотя и пронизан идеями американского прогрессивизма. Он постулировал общее развитие всех людей через образование, науку и технологию. Вильсон был убежден, что у афроамериканского населения США нет базовых образовательных, моральных и политических предпосылок для самоуправления. Как президент, он выступал за развитие расовой сегрегации среди федеральных служащих. Тем самым он способствовал институционализации расистской, глубоко несправедливой и дискриминационной сегрегации68. Отсталые народы нуждаются в руководстве, а их элита и лидеры должны следовать определенным нормам и практике. В своей книге 1893 г. «Старый мастер и другие политические эссе» Вильсон писал, что суверенитет осуществляется не народом, а их лидерами69.

Для Вильсона право на самоопределение было не просто морально-теоретическим требованием, а элементом обоснования притязаний в отношении Мексики и Центральной Америки, которую он взял за основу своей внешней политики. Ни один другой президент так часто не вмешивался в дела своих южных соседей, как Вильсон. Вооруженные конфликты в Мексике (1913–1916 гг.), Гаити (1915 г.) и Доминиканской Республике (1916 г.) были карательными экспедициями. Вильсон хотел заменить лидеров — наказать их за то, что они правят коррумпированными и неэффективными методами, нарушают рыночные принципы, игнорируют неприкосновенность частной собственности, не заботятся о сбалансированности бюджетов и не используют кредиты. Взяв за основу идею самоопределения, он ввел широкую автономию на Филиппинах. Однако это самоуправление осуществлялось под американским контролем и руководством, что должно было помочь филиппинцам усвоить демократические нормы, которые, в свою очередь, позволили им обрести независимость. Филиппинский эксперимент, по мнению президента, также может быть перенесен в другие колониальные территории и таким образом интернационализироваться. Принцип доверия и мандат Лиги Наций, который президент пропагандировал на Парижской мирной конференции, соответствовали его идее благого колониального управления, но никак не предоставления независимости народам, проживающим на этих территориях. Таким образом, Вильсон в первые годы своего срока рассматривал вмешательство как проверенное средство смены режимов с целью установления американского порядка в соседних государствах70. Его аргументами были освобождение и демократизация, с которыми он оправдывал интервенцию в Мексику, а затем и вступление в войну Соединенных Штатов в качестве ассоциированной силы союзников в войне против автократических империй. В конечном счете только демократии могут гарантировать «благое управление» в США и за его пределами. Интересно, что эти идеи предвосхищают основные положения «Теории демократического мира», которая была разработана американскими политологами после Второй мировой вой­ны и предполагает, что глобальный мир будет наилучшим образом гарантирован всемирной установкой демократических принципов по образцу США71.

«Четырнадцать пунктов» затрагивали различные аспекты будущего мирового порядка и были сгруппированы следующим образом: первая группа целей, провозглашенных Вильсоном, касалась общих принципов послевоенного порядка, таких как свободная торговля, свободное судоходство, «новая дипломатия», разоружение и скорейшая деколонизация; вторая — создание Лиги Наций, которая должна гарантировать политическую независимость и территориальную целостность как больших, так и малых государств; наконец, третья группа вопросов касается конкретных территориальных договоренностей. Они были в значительной степени сформированы группой экспертов Вильсона, а также британскими союзниками и сформулированы на фоне существующих силовых отношений между альянсами. На парижских мирных конференциях осуществление права на самоопределение носило в достаточной степени условный и случайный характер. Тем не менее Вильсону удалось пролоббировать интересы США в Чехословакии, повлиять на территориальные споры в Европе (Южный Тироль, Судет, Эльзас-Лотарингия, Королевство Сербов, хорватов и словенцев, Польша, территории Османской империи) и занять сдержанную позицию в отношении охваченной гражданской войной России, которая не была представлена на конференции72.

Таким образом, как мы видим, основой концепции самоопределения по Вильсону было навязывание интересов США в Европе и американском континенте. По сути, Вильсон был первым американским президентом, начавшим процесс экспансионизма интересов США в другие страны и континенты. Он мало думал об универсальном дейс

...